Прозвища до добра не доводят

      — Не называй меня так.       — Почему?       — …       — Малыш. Изуку раздражённо дёрнул плечом и отвернулся, будто рассматривая тёмную улицу впереди. Свет фонарей скользил по мокрому асфальту, отражаясь в лужах, ветер шевелил зеленые кудри, выбившиеся из капюшона. Айзава шел рядом с чуть сутулой осанкой и руками в карманах.       — Тебе неловко это слышать, верно? — хмыкнул Айзава. — Сам виноват. Нельзя выглядеть так и рассчитывать, что тебя не будут звать малышом. Вот только проблема была совсем не в этом. Не в бэби-фейсе. Не в том, что рядом с Айзавой он казался почти неприлично маленьким. Проблема была в том, что каждое «малыш» оседало где-то под рёбрами странной горячей тяжестью. Слишком тепло. Слишком лично. Будто Шота произносил это только для него. И чем спокойнее и ленивее это звучало из его уст, тем сильнее у Изуку что-то скручивалось внутри.       — Поэтому прекрати так реагировать, — продолжил Шота, даже не подозревая, что творит. — Ты буквально краснеешь каждый раз. «Потому что ты говоришь это так. Потому что смотришь на меня так. Потому что твой голос становится ниже, когда ты устаешь. Потому что твои пальцы постоянно оказываются в моих волосах…» Он ненавидел то, насколько сильно тело отзывалось на эти мелочи. На один взгляд. На одну интонацию. На это чертово «малыш». Изуку стиснул зубы и сильнее натянул рукава толстовки на ладони, будто это могло помочь взять себя в руки. Это опасно. Очень опасно.       — Если ты не прекратишь меня так звать, — пробормотал он, стараясь звучать ровно, — то я в стороне не останусь. Айзава покосился на него из-под растрепанных черных прядей. А потом тихо хмыкнул.       — Хм. Ну попробуй, малыш. И, будто специально добивая, потрепал его по волосам. По позвоночнику Изуку тут же прошла дрожь. Он резко натянул капюшон почти на глаза, скрывая вспыхнувшее лицо, и ускорил шаг, пытаясь уйти хоть на полметра вперед. Айзава этого, конечно же, не понял. Для него все было просто. Изуку молодой. Изуку злится из-за прозвища. Изуку забавно смущается. Шота вообще не замечал, как сам медленно разрушал чужую психику этим своим спокойным «малыш».       — Я серьёзно, — буркнул Изуку. — Я тоже придумаю тебе кличку.       — Удачи.       — Не говори потом, что я не предупреждал.       — Мгм. Они свернули в узкий переулок, продолжая патруль. Ночь была тихой — слишком тихой для их района. Только редкий шум машин да мерцание вывесок. Изуку шёл чуть впереди, засунув руки в карманы. Но мысли уже унесло совсем не туда. «Малыш». Снова и снова. Чёртово слово прилипло к коже. Он ненавидел это. И одновременно ждал каждый раз. Ждал этого низкого усталого голоса над ухом. Ждал прикосновений к волосам. Ждал взглядов. Это начинало пугать. Поэтому идея придумать Шоте ответную кличку казалась почти спасением. Чем-то, что вернёт контроль. «Айзава Шота», — мысленно пробормотал Изуку. — «Зава…» «Нет, не то. Нужно что-то такое же личное. Такое же цепляющее. Чтобы у Шоты тоже сбивалось дыхание. Чтобы тоже пробиралось под кожу.» Изуку нахмурился сильнее. «Сотрипапа?» Ужасно. «Папзава?» Еще хуже. Впереди внезапно раздался грохот.       — Черт! Держи его! Оба сорвались с места мгновенно. Трое преступников прижали мужчину к стене возле магазина. Один уже активировал причуду — белые искры побежали по рукам. Красные глаза Айзавы вспыхнули в темноте. Причуда погасла.       — Серьёзно?! — взвыл преступник. Изуку влетел в драку почти одновременно. Удар. Разворот. Локоть под рёбра. Пластиковая стяжка затянулась на чужих запястьях. Всё происходило быстро, привычно, почти слаженно до автоматизма. Они действительно хорошо работали вместе. Слишком хорошо. Изуку поймал короткий взгляд Шоты через плечо. Тот едва заметно кивнул. И от этой мелочи внутри снова стало тепло. Пока Айзава обезвреживал последнего противника, Изуку затягивал стяжку на мужчине у своих ног и одновременно продолжал перебирать в голове варианты. «Он зовет меня малышом…» Пальцы дрогнули. «Тогда он…» Мысль появилась внезапно. Настолько естественно, будто всегда была где-то внутри. Изуку замер. Сердце почему-то ударило сильнее. «Папочка» По телу пробежала дрожь. Нет. «Нет-нет, это уже слишком» Но почему тогда от одного этого слова так жарко? Почему оно ощущается настолько… правильно? Изуку медленно поднял голову. Айзава стоял напротив — уставший, растрёпанный, с выбившимися из хвоста прядями и привычно сонным взглядом. Смотрел прямо на него. И в этот момент что-то внутри Изуку окончательно поплыло. Он сам не понял, как это произошло. Только почувствовал пересохшие губы и тяжёлый вдох. А потом тихо выдохнул:       — …папочка? И мир мгновенно изменился. Тишина стала густой. Тяжёлой. Будто сам воздух между ними резко натянулся до предела. Изуку замер, всё ещё сидя на корточках возле связанного преступника. Стяжка болезненно впивалась в пальцы, но он почти не чувствовал этого. Потому что тело внезапно чувствовало совсем другое. Горячую волну, прокатившуюся от груди вниз по позвоночнику. Слишком резкую. Слишком темную. Слово еще стояло на языке. Не как шутка. Не как издевка. Оно прозвучало мягко. Почти интимно. И это было самым страшным. Изуку медленно поднял взгляд. Айзава смотрел на него не двигаясь. Серые глаза слегка расширились — всего на долю секунды, но этого хватило. Шота тоже почувствовал. Это ударило и по нему. Изуку видел это в том, как напряглась линия его плеч. Как дернулся шарф. Как взгляд внезапно стал тяжелее. Темнее. У Изуку пересохло во рту. «О, чёрт» Он должен что-то сказать. Исправить. Свести в шутку. Но вместо этого лишь судорожно вдохнул, и этот вдох почему-то прозвучал слишком громко в повисшей тишине. Айзава медленно шагнул ближе. Один шаг. И этого оказалось достаточно, чтобы сердце Изуку сорвалось куда-то вниз.       — …что ты сказал? — тихо спросил Шота. Низкий усталый голос пробрал прямо под кожу. По телу снова прошла дрожь. Изуку сглотнул. Он должен был остановиться. Правда должен. Но теперь, когда Шота смотрел на него вот так… Будто сам пытался понять, почему от одного слова внутри все перевернулось… Изуку почувствовал что-то опасное. Жадное. Ему захотелось увидеть эту реакцию снова. Сделать хуже. Проверить. Он медленно поднялся на ноги. Теперь между ними почти не осталось расстояния. Айзава был выше, и обычно Изуку это раздражало. Сейчас же от этого почему-то горело всё тело. Шота не двигался. Только смотрел. Слишком внимательно. Изуку поймал себя на том, что смотрит на его губы. На шею. На медленное движение кадыка, когда Айзава сглотнул. Чёрт. Это плохо. Очень плохо. Но вместо того чтобы отступить, Изуку машинально облизнул пересохшие губы. И почти сразу заметил, как взгляд Шоты дёрнулся вниз. Воздух будто выбило из легких. О. «О нет. Это не было односторонним» Эта мысль ударила так сильно, что колени едва не подогнулись. Айзава заметил каждую реакцию. Конечно заметил. Он всегда замечал слишком много.       — Изуку, — предупреждающе произнес он. Но голос прозвучал куда хриплее обычного. И это окончательно добило. Потому что Шота пытался держать контроль. Пытался вернуть всё обратно. Только было уже поздно. Изуку чувствовал это каждой клеткой. Что-то между ними треснуло. И одновременно встало на место. Он сделал ещё полшага вперёд. Теперь их разделяло лишь дыхание. Грудь Айзавы медленно поднялась на вдохе. Изуку смотрел ему прямо в глаза, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.       — …папочка, — повторил он тише. На этот раз специально. Слово сорвалось с губ почти шёпотом. Медленно. Будто он пробовал его на вкус. Эффект оказался мгновенным. Айзава резко вдохнул. Пальцы под бинтами шарфа дрогнули. Взгляд потемнел настолько явно, что у Изуку внутри все сжалось от какого-то болезненного восторга. Ему понравилось. Нет. Хуже. Шоте это чертовски сильно понравилось. Несколько секунд никто из них не двигался. Только тяжёлое дыхание и шум далёкого города. Потом Айзава медленно поднял руку. Изуку мог отступить. Правда мог. Но вместо этого замер на месте, когда тёплые пальцы легли ему на подбородок. Осторожно. Будто Шота сам не доверял себе до конца.       — Ты понимаешь, что делаешь? — тихо спросил он. Изуку хотел сказать «нет». Очень хотел. Но язык не повернулся. Потому что тело уже понимало. Раньше мозга. Понимало слишком хорошо.       — А ты? — выдохнул он в ответ. На секунду в глазах Айзавы мелькнуло что-то опасное. Голодное. И у Изуку от этого взгляда по позвоночнику прошла новая дрожь.       — …это проблема, малыш, — произнёс Шота почти шёпотом. Изуку судорожно вдохнул. Теперь это слово звучало совершенно иначе. Не как привычная дразнилка. Не как безобидное прозвище. Оно стало тяжелым. Собственническим. И тело Изуку отреагировало раньше мыслей — жаром под кожей и дрожью в коленях. Айзава тоже это заметил. Конечно заметил. Его взгляд скользнул по лицу Изуку, задержался на приоткрытых губах, на сбившемся дыхании, на слишком расширенных зрачках. И что-то в Шоте окончательно изменилось. Это было едва уловимо. Тон. Поза. То, как он вдруг стал занимать собой всё пространство. Спокойно. Уверенно. Без суеты. Но именно это и било сильнее всего. Изуку почувствовал. Той частью себя, которую раньше предпочитал не замечать. Частью, которая сейчас буквально плавилась от чужого контроля. От чужой силы. От того, как Айзава смотрел на него. Будто уже держал.       — Малыш, — тихо произнес Шота. Низко. Твёрдо. У Изуку внутри всё сжалось. Чёрт. Это плохо. «Почему это так хорошо?» Он сам не понял, как оказался ещё ближе. Почти вплотную. Грудь болезненно поднималась от тяжёлого дыхания. Айзава смотрел сверху вниз. И впервые за всё время Изуку не хотелось спорить с этой разницей в росте. Наоборот. Хотелось, чтобы Шота продолжал смотреть именно так. Будто знает о нём что-то, чего сам Изуку до конца не понимал.       — Ты дрожишь, — спокойно заметил Айзава. Изуку вспыхнул.       — Заткнись…       — Нет. Коротко. Жёстко. По позвоночнику пробежала дрожь. Это было не просьбой. Не спором. Шота не повышал голос, не делал резких движений — но Изуку вдруг очень ясно почувствовал: если Айзава сейчас захочет, он подчинит его одним взглядом. И самая страшная часть — Изуку хотел этого. Айзава медленно наклонился ближе.       — Смотри на меня. Тело отреагировало мгновенно. Прежде чем разум успел включиться, Изуку уже поднял взгляд обратно. Послушно. И от осознания этого у него перехватило дыхание. Шота заметил. Конечно. В тёмных глазах мелькнуло что-то опасное. Что-то, от чего живот скрутило горячим напряжением.       — Вот так, — тихо произнес Айзава. Хороший мальчик. Он не сказал этого вслух. Но Изуку почти услышал. И это добило окончательно.       — Папочка… — выдохнул он срывающимся голосом. В следующую секунду Айзава резко прижал его к стене переулка. Жёстко. Быстро. Изуку ахнул от неожиданности — и от того, насколько тяжёлым оказалось чужое тело рядом. Шота удерживал его без видимого усилия. Одной рукой за запястья над головой. Второй — за талию. Крепко. Надёжно. Так, что вырваться действительно было невозможно. Изуку дернулся скорее инстинктивно. Бесполезно. Айзава только сильнее прижал его к стене, и от этой силы у Изуку потемнело в глазах. «О, чёрт» Это… Это было слишком. Слишком правильно. Слишком горячо. Он чувствовал тяжёлое дыхание Шоты у самого лица. Чувствовал, как напряжены его руки. Как тщательно Айзава держит контроль — и как мало этого контроля осталось.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? — хрипло спросил Шота. Изуку вздрогнул. Потому что никогда раньше не слышал у него такого голоса. Настолько низкого. Настолько голодного. Айзава смотрел на него так, будто сдерживался из последних сил. И от этого внутри Изуку что-то окончательно сдалось. Малыш. Да. Его малыш. Эта мысль читалась во взгляде Шоты слишком ясно. И Изуку почувствовал, как отзывается на неё каждой клеткой тела. Он медленно облизнул губы, глядя Айзаве прямо в глаза. Ошибочное решение. Очень ошибочное. Потому что в следующую секунду Шота поцеловал его. Жёстко. Глубоко. Будто наконец сорвался после месяцев самоконтроля. Изуку задохнулся от силы этого поцелуя. Пальцы Айзавы крепче сжались на его талии, удерживая на месте, пока сам Шота целовал его так, словно хотел выбить остатки здравого смысла. И это работало. Полностью. Изуку тихо застонал ему в губы, чувствуя, как тело буквально плавится под этой тяжестью, под этим контролем, под тем, как Айзава забирал поцелуй целиком, не оставляя пространства ни для мыслей, ни для сомнений. Только для него. Только для папочки.