Столкновение

Утром Гарри проснулся от холода. Отопление на посту так и не заработало, а спальник, кажется, впитал всю ночную сырость. Он полежал минуту, глядя в потолок, потом встал, потянулся, хрустнув позвоночником так громко, что звук показался неестественным в этой давящей тишине. В первой комнате было пусто. Спальник Жана лежал аккуратно свернутым у стены. Стул, на котором тот сидел вчера, стоял ровно, и даже кружка была вымыта и поставлена на место. Гарри тронул чайник — он был холодным. Жан ушёл рано, даже не разбудив его. Записки, конечно, не оставил. Гарри умылся ледяной водой из-под крана, выпил чашку растворимого кофе, заварив его покрепче, две ложки без сахара, чтобы горький вкус отдавал в зубах, и вышел на улицу. Машины уже не было. Жан уехал на своей. Гарри достал телефон, нашёл адрес. Общага на Южной, девушка погибшего. Идти пришлось пешком — на попутках ему не повезло, грузовик проехал мимо, не остановился, а больше на этой дороге ничего не ездило. Полчаса быстрым шагом, руки в карманах, воротник поднят, ветер дул в лицо, и Гарри думал о том, что если они с Жаном не начнут разговаривать нормально, то эти трое суток станут самыми долгими в его жизни.

***

Общага встретила его запахом кислой капусты, мокрых тряпок и дешёвого табака, который смешивался в единое целое, ударяя в нос ещё на лестничной клетке. Гарри поднялся на третий этаж, нашёл нужную дверь и постучал. Дверь открылась не сразу. Сначала он услышал шорох, потом шаги — медленные, тяжёлые, будто человеку физически трудно было тащить себя по полу. Наконец дверь приоткрылась, и в щели показалось бледное лицо. — Вы из полиции? — спросила девушка тихо, почти шёпотом. — Да, детектив Дюбуа, — сказал Гарри. — Можно войти? Она посторонилась, и Гарри шагнул внутрь. Комната оказалась маленькой и тесной — три кровати, три тумбочки, один стол на всех, заваленный какими-то бумагами и пустыми чашками. На подоконнике стоял засохший кактус в горшке. Соседок, к счастью, не было — кровати были застелены, но комната пустовала. — Вы одна? — спросил Гарри, оглядываясь. — Ушли, — сказала девушка. — Сказали, что не хотят сидеть рядом с убитой горем. В её голосе Гарри услышал горечь, такую острую, что она почти перебивала запахи общаги. — Им неудобно, понимаете? Я слишком много плачу или слишком мало. Они не знают, как себя вести, и поэтому просто уходят. Она говорила быстро, глотая окончания, будто боялась, что если остановится, то не сможет продолжать. Гарри кивнул и сел на стул, который стоял у стола. Стул скрипнул под ним так же жалобно, как тот, на посту. Девушка села на кровать, поджав ноги, и обхватила колени руками. — Как вас зовут? — спросил Гарри. — Элен. — Элен, я хочу задать вам несколько вопросов про Себастьяна. Вы готовы поговорить? Она кивнула, но Гарри заметил, как напряглись её плечи. Она была готова говорить, но не была готова к тому, что ей придётся сказать. — Расскажите мне о нём, — попросил Гарри. — Какой он был? Элен посмотрела в окно. На засохший кактус, на серое небо за стеклом, на провода, тянувшиеся от дома к дому. Молчала она долго, и Гарри не торопил её. — Он был хорошим, — наконец сказала она. — Он правда был хорошим. — Это всё, что вы можете сказать? — Он мог быть весёлым, когда хотел, — добавила она, и в голосе появилась какая-то неуверенность, будто она сама не верила в то, что говорила. — Мог быть внимательным, покупал мне цветы просто так, без повода. — А когда не хотел? Элен замолчала. Гарри видел, как она сжала пальцы, переплетая их в замок, как побелели костяшки. — Он пил, — выдохнула она наконец. — Не каждый день, но когда пил, то становился злым. Не на меня, он никогда не поднимал на меня руку, но он становился злым на себя, и это выплёскивалось наружу. Он мог накричать, мог разбить что-нибудь, а потом уйти и не возвращаться до утра. А я сидела и ждала. Она снова замолчала, и Гарри увидел, как дрожит её нижняя губа. — Это не значит, что он был плохим, — сказала она быстро, будто защищаясь. — У него были проблемы, но он старался. — Я и не говорю, что он был плохим, — мягко ответил Гарри. — У него были долги? Элен дёрнулась. Совсем чуть-чуть, но Гарри заметил. Она дёрнулась, как от удара, и сразу же попыталась скрыть это, натянув на плечи одеяло. — Какие долги? — спросила она, и в её голосе прозвучала фальшивая нотка непонимания. — Вы знаете, о каких долгах я говорю, — сказал Гарри спокойно, глядя ей прямо в глаза. — Себастьян кому-то был должен. Много. Элен отвела взгляд. — Он не говорил мне, кому и сколько. Я спрашивала, но он отмахивался. Говорил, что я не пойму, что это мужские дела, и чтобы я не лезла не в своё дело. — А вы лезли? — Конечно лезла, — сказала она, и в голосе появилась злость, такая же острая, как горечь до этого. — Это же моя жизнь, я имею право знать, кому он должен и чем нам это грозит. Но он молчал. Он всегда молчал, когда дело касалось чего-то серьёзного. Гарри кивнул и сделал вид, что записывает что-то в блокнот. На самом деле он просто давал ей время, позволял ей говорить, выплёскивать то, что копилось внутри. — Он курил? — спросил Гарри как бы между прочим. — Ну курил, конечно. Все курят. — Сигареты? Или самокрутки? Элен замерла. Секунда, две, три. Она перестала дышать, Гарри видел, как замерла её грудная клетка, а потом она выдохнула слишком шумно, слишком искусственно. — Я не знаю, — сказала она, и это прозвучало как пощёчина. — Я не обращала внимания. — Элен, — сказал Гарри, и в его голосе появилась твёрдость, такая же холодная, как вода в кране на посту. — Я правда не знаю, — повторила она, и теперь в голосе слышалось отчаяние. — Он мог иногда, но это не важно, это совсем не важно. — Почему вы думаете, что это не важно? Она вскочила с кровати, подбежала к окну и упёрлась лбом в холодное стекло. Гарри видел её спину, напряжённую, как струна, и слышал, как она дышит — часто, тяжело, будто только что пробежала марафон. — Потому что его убили не из-за этого, — сказала она в стекло. — Не из-за какой-то дурацкой травки, не из-за сигарет и не из-за долгов. — А из-за чего? — спросил Гарри, не повышая голоса. Тишина. В комнате было тихо, только капала вода из крана на общей кухне и где-то за стеной кто-то включил музыку — глухой, далёкий бас, который отдавался в стенах. — Я была там, — сказала Элен, и голос её прозвучал глухо, будто она говорила не с Гарри, а с тем серым небом за окном. — Я была на той стройке. Не в тот вечер, когда его убили, я была там неделей раньше. Гарри напрягся. — Зачем вы туда пришли? — Мы поссорились, — сказала она. — Сильно поссорились, я не помню из-за чего, какая-то ерунда, как всегда. Я пришла, чтобы помириться, но он был не один. Она обернулась, и Гарри увидел её лицо — мокрое от слёз, но глаза сухие, красные, воспалённые. — Кто был с ним? — спросил Гарри, хотя уже догадывался. — Его брат. Старший брат. Филипп. Она произнесла это имя так, будто выплёвывала его. — Я слышала, как они кричали, — продолжила она. — Себастьян кричал громче, он был в ярости. Я не сразу вошла, я стояла за дверью и слушала. Филипп требовал деньги, а Себастьян кричал, что не отдаст ни реала, что пусть Филипп катится к чёрту со своими требованиями. Она перевела дыхание, и Гарри ждал. — Потом я вошла, — сказала она. — И Себастьян, увидев меня, крикнул Филиппу: «Скажи этому козлу, что я лучше сдохну, чем отдам ему хоть один реал!» А Филипп посмотрел на меня. Он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела, что у него нет зрачков, одни белки, и он сказал: «Это можно устроить». Элен закрыла лицо руками и замерла. Плечи её тряслись, но она не издавала ни звука. Гарри дал ей минуту, потом другую. — Почему вы не сказали об этом раньше? — спросил он тихо. Она убрала руки от лица. Оно было мокрым, опухшим, но глаза смотрели ясно и холодно. — Потому что я боюсь его, — сказала она. — Филиппа. Он и меня убьёт, если узнает, что я говорила. Он работает на рынке, торгует чем-то нелегальным, у него люди и оружие, и он опасный. Я не хочу умирать. — Элен, — сказал Гарри. — Друзья Себастьяна говорили, что вы сами угрожали ему. Что вы убьёте его, если он уедет. Гарри услышал это лишь мельком, когда проходил мимо стайки местных, но решил воспользоваться этими слухами Девушка побелела. Не побледнела — побелела, как та стена, что была у неё за спиной. — Откуда вы знаете? — спросила она шёпотом. — Друзья Себастьяна рассказали. Это правда? Она молчала долго. Так долго, что Гарри уже решил, что она не ответит. В комнате капала вода, гудела музыка за стеной, и в этой какофонии обыденности звучал разговор о смерти. — Я любила его, — наконец сказала она, и голос её был тихим, как уголёк, который догорает и вот-вот погаснет. — Я любила его, даже когда злилась, даже когда он меня бесил, даже когда он пил и кричал. А он хотел уехать. Бросить меня здесь, с его долгами, с его братом-психопатом, со всей этой грязью. Я была в ярости. Я кричала, что убью его, если он уедет, что найду и прирежу, как курицу. Она посмотрела Гарри прямо в глаза, и во взгляде её было что-то такое, от чего ему стало не по себе. — Но это были слова, — сказала она. — Только слова. Я не убивала его. Я не могла. Даже когда злилась по-настоящему, даже когда хотелось разбить ему голову, я не могла. Потому что я любила его. Дурацкая любовь, да? После всего, что он делал. Гарри молчал. Он смотрел на неё и думал о том, что любовь и ненависть иногда так похожи, что даже самому любящему трудно понять, где заканчивается одно и начинается другое. — Спасибо, Элен, — сказал он, вставая. — Я свяжусь с вами, если понадобится что-то ещё. Она не ответила. Она снова смотрела в окно, на засохший кактус, на серое небо, на ничего. Гарри вышел и закрыл за собой дверь.

***

На улице он достал телефон. Ни одного сообщения от Жана. Он набрал номер. — Я закончил, — сказал Гарри, когда Жан взял трубку. — У нас есть брат. Старший брат, Филипп. Элен говорит, что он угрожал Себастьяну за неделю до смерти. — У меня тоже кое-что есть, — ответил Жан, и голос его звучал странно. Он не звучал победно или радостно, скорее устало, как будто он нёс тяжёлый груз и не мог найти место, чтобы его положить. — Возвращайся на пост. — Что ты нашёл? — спросил Гарри. — Возвращайся, — повторил Жан и сбросил звонок. Гарри посмотрел на телефон, потом на небо. Снег так и не пошёл, хотя воздух был плотным и готовым, как перед грозой. Он поймал попутку — на этот раз повезло, старый грузовик остановился, и водитель довёз его почти до самого поста, не задавая лишних вопросов.

***

Когда Гарри зашёл в комнату, Жан сидел за столом. Перед ним стояла кружка с чаем — на этот раз он всё-таки налил себе сам — и лежал блокнот, исписанный мелким убористым почерком. Жан выглядел уставшим, под глазами залегли тёмные круги, щетина на подбородке стала длиннее, чем утром. — Рассказывай, — сказал Гарри, садясь напротив. — Что ты узнал? — Друзья Себастьяна, — начал Жан, и голос его был ровным, почти монотонным, как будто он уже устал от этих слов, хотя произносил их в первый раз. — Они знали про долги. Тот брат, Филипп, действительно торгует чем-то нелегальным на рынке. Никто точно не знает чем, но поговаривают, что он имеет дело с наркотиками и оружием. И Себастьян был должен ему двадцать тысяч реалов. Гарри присвистнул. — Двадцать тысяч? Откуда у девятнадцатилетнего парня такие деньги? — Ниоткуда, — ответил Жан. — Он занял их у брата на какую-то авантюру, то ли на перепродажу машин, то ли на что-то ещё. Но авантюра прогорела, денег не стало, а отдавать брату было нечем. Филипп ждал месяц, потом второй, потом начал угрожать. Гарри кивнул. Всё сходилось с тем, что рассказала Элен. — Один из друзей, самый болтливый, которого я нашёл, рассказал ещё кое-что, — продолжил Жан. — Филипп приходил к Себастьяну за неделю до смерти. Не один, с двумя здоровенными мордоворотами, которые ждали на улице, пока он разговаривал с братом. Филипп сказал прямо: или деньги, или ты труп. Себастьян ответил, что денег нет и не будет, и пусть Филипп делает что хочет. — И через неделю его нашли с ножом в груди, — закончил Гарри. — Просто и логично. Брат заказал убийство. — Не заказал, — сказал Жан. — Сам сделал. Гарри поднял бровь. — Тот же самый друг рассказал, — продолжил Жан, — что Филипп хвастался в пьяной компании. Сказал, что сам нашёл брата на стройке, сам воткнул нож и сам смотрел, как тот умирает. Сказал, что научит младшего уважать старших, даже если для этого придётся отправить его на тот свет. — Хвастался? — переспросил Гарри. — Среди людей? При свидетелях? — Да, — сказал Жан. — Прямо так и сказал. Не знаю, был ли он пьян в тот момент или просто потерял страх, но слова его дословно передают несколько человек. Гарри откинулся на спинку стула и задумался. Что-то здесь было не так, что-то не складывалось в цельную картину. — Это слишком просто, — сказал он наконец. — Слишком прямо и слишком глупо. Если ты убил человека, ты не хвастаешься этим в пьяной компании перед всеми, кто готов слушать. Ты молчишь или врёшь. А если ты всё-таки хвастаешься, то либо ты идиот, либо ты хочешь, чтобы на тебя подумали. — Идиотов много, — заметил Жан. — И психопатов тоже. А психовать и быть умным — это не одно и то же. — Или он хочет, чтобы мы подумали на него, — сказал Гарри, — а на самом деле убил кто-то другой. Они посмотрели друг на друга. В комнате повисла тишина, такая плотная, что можно было резать ножом. — Девушка, — сказал Гарри. — Элен. Она угрожала ему. Говорила, что убьёт, если он уедет. — Словами? — спросил Жан. — Словами, — кивнул Гарри. — Но иногда слова превращаются в дела. Особенно когда эмоции зашкаливают, когда любовь мешается с ненавистью, когда ты не знаешь, хочешь ли ты его обнять или придушить. — У неё есть алиби? — Она его не предоставила, — сказал Гарри. — Сказала, что была дома одна. Соседок не было, никто её не видел. Жан потёр переносицу. Он выглядел так, будто хотел спать несколько дней подряд, но не мог себе этого позволить. — Значит, у нас двое подозреваемых, — сказал он. — Брат с ножом и хвастовством и девушка со словами и отсутствием алиби. — Или третий вариант, — сказал Гарри и достал из папки фотографию царапин на стене. — Тот, кто ждал. — Опять ты про свои царапины? — устало спросил Жан. — Посмотри на это, — сказал Гарри, пододвигая фотографию к нему. — Кто-то сидел в темноте на заброшенной стройке и чертил что-то на стене. Ждал. Может быть, ждал Себастьяна, может быть, ждал кого-то другого, а Себастьян просто оказался не в том месте не в то время. — Или это просто старые царапины, которые остались от рабочих десять лет назад, — сказал Жан, но без убеждения в голосе. — Нет, — покачал головой Гарри. — Я смотрел. Они свежие. Они замолчали. Каждый думал о своём. — Что будем делать? — спросил наконец Жан. — Завтра с утра едем к брату, — сказал Гарри. — Поговорим с ним по-хорошему или по-плохому, посмотрим, что он скажет. — Он опасен, — сказал Жан. — Если он действительно убил одного, он убьёт и второго, кто сунется к нему с вопросами. — Тогда возьмём с собой подкрепление. — Какое подкрепление? — спросил Жан, разводя руками. — У нас два пистолета на двоих и бронежилеты, которые не останавливали пули лет десять назад. Мы даже рацию не можем починить, какое там подкрепление. — Значит, будем действовать умом, — сказал Гарри, вставая. — Не будем лезть на рожон, поговорим аккуратно, возьмём его на слабо. — Ты думаешь, его можно взять на слабо? — усмехнулся Жан. — Не знаю, — честно признался Гарри. — Но попробовать стоит. Он подошёл к окну. За стеклом темнело, ветер стих, но воздух оставался плотным, тяжёлым, как перед чем-то неизбежным. — Жан, — сказал Гарри, не оборачиваясь. — Что? — отозвался Жан. — Ты сегодня рано ушёл. Даже не разбудил меня. — Ты спал, — ответил Жан. — Крепко спал, я не хотел тебя тревожить. — Ты вчера говорил во сне, — сказал Гарри. — Ты бормотал что-то, и я слышал своё имя. Ты звал меня. За его спиной было тихо. Так тихо, что слышно было, как капает бачок в туалете и как где-то далеко лает собака. — Не лезь в мои сны, Гарри, — наконец сказал Жан, и голос его был глухим, как из бочки. — Ты и так уже залез достаточно глубоко. — Я просто… — Я сказал: не лезь, — перебил его Жан. — Мы говорим о деле, о брате, об убийстве, а не о моих кошмарах. Гарри кивнул, хотя Жан не мог этого видеть. Он продолжал смотреть в окно, на темнеющее небо, на пустырь, на ничего. — Ладно, — сказал он. — Завтра к брату. С утра пораньше. — Завтра, — согласился Жан. Гарри отошёл от окна, взял свой спальник и направился во вторую комнату. У порога он остановился и обернулся. — Жан. — Что ещё? — Ты сегодня налил себе чай. Сам. Без меня. Жан посмотрел на свою кружку, потом на Гарри, потом снова на кружку. — Не привыкай, — сказал он, но в его голосе не было злости. Была только усталость и что-то ещё, чему Гарри не мог подобрать названия. Гарри усмехнулся и закрыл за собой дверь.