Премия за то, что я тебя ненавижу

Ночной Лос-Анджелес всегда казался Зуко огромным, равнодушным зверем, сотканным из неона, смога и чужих разбитых амбиций. Этот город не прощал слабости. Он пережевывал тех, кто давал слабину, и выплевывал их на обочину, заменяя новыми, более глянцевыми и послушными лицами. Зуко гнал свою черную Audi R8 по извилистым серпантинам Малхолланд-драйв, всё дальше уезжая от своего стерильного пентхауса. В салоне играл тихий, меланхоличный джаз, но Зуко его не слышал. В его ушах оглушительно бился собственный пульс. Он репетировал. Снова и снова он прокручивал в голове тот самый монолог, который должен был произнести через полчаса. Монолог, который навсегда зацементирует его чувства к Сокке в глухую, непробиваемую стену. Каждое слово этого фальшивого текста было как глоток битого стекла. «Слушай, бро. Я приехал извиниться. То, что случилось в трейлере... это был срыв. Метод Пиандао довел меня до ручки, я слишком глубоко копнул в персонажа и потерял берега. Этого больше не повторится. Мы профессионалы, мы отыграем этот фильм, и я больше никогда к тебе не прикоснусь вне кадра». Зуко до боли стиснул обшитый кожей руль. Костяшки пальцев побелели. Он ненавидел себя в этот момент больше, чем кого-либо в своей жизни. Он ненавидел свою трусость, свою скованность, этот проклятый Голливуд, который заставлял его прятаться. Но больше всего он боялся за Сокку. Он видел этот панический, загнанный взгляд на съемочной площадке. Он видел, как Сокка ломается под тяжестью их невысказанного, разорвавшегося напряжения. Зуко не мог позволить ему потерять карьеру. Он не мог стать причиной его падения. Ради Сокки он был готов вырезать свое сердце и сделать вид, что ему ни капли не больно. Машина плавно свернула к элитному жилому комплексу в Западном Голливуде, где Сокка снимал двухуровневый лофт на время съемок. Зуко припарковался в гостевой зоне, заглушил мотор и еще несколько минут сидел в полной темноте. Он закрыл глаза, собирая свою волю в кулак. «Ты актер. Ты лучший молодой актер драмы в этом чертовом городе», — сказал он себе, открывая глаза. В них больше не было ни капли той болезненной уязвимости, что разрывала его изнутри. Остался только холодный, мертвый блеск профессионала. Он натянул капюшон черной толстовки глубже на глаза, миновал подземный паркинг и поднялся на нужный этаж. Коридор казался бесконечным. Шаги Зуко глухо утопали в густом ковровом покрытии. Подойдя к массивной двери из темного дерева, он занес руку и дважды, коротко постучал. За дверью послышались шаги. Они были тяжелыми, нервными. Щелкнул электронный замок, и дверь медленно приоткрылась. Сокка стоял на пороге, опираясь плечом о косяк. Он выглядел... иначе. На нем были простые серые спортивные штаны и белая, слегка помятая футболка. Его темные волосы, которые обычно были либо идеально уложены стилистами, либо стянуты в тугой хвост, сейчас находились в состоянии абсолютного хаоса. Под глазами залегли такие же темные тени, как и у Зуко. Видимо, эти сорок восемь часов ада на площадке не прошли даром ни для кого из них. Но самое главное изменение было в его глазах. В них больше не было той бегающей, загнанной паники, которая сводила Зуко с ума последние два дня. Не было и привычной, защитной маски ироничного весельчака. Сокка смотрел на него тяжело, прямо, изучающе. В этом взгляде была какая-то темная, почти пугающая решимость, которую Зуко раньше видел у Сокки только в те моменты, когда тот выбивал у продюсеров лучшие условия контракта. — Привет, — голос Зуко прозвучал сухо, ровно. Идеально. — Заходи, — Сокка отступил на шаг, впуская его внутрь, и закрыл за ним дверь. В лофте царил полумрак. Горели только несколько торшеров в углах огромной гостиной, отбрасывая длинные тени на кирпичные стены и дорогую минималистичную мебель. Пахло кофе, старым деревом и едва уловимым, до боли знакомым парфюмом Сокки — терпким сандалом и морской солью. Зуко не стал проходить вглубь комнаты. Он остановился в нескольких шагах от двери, засунув руки глубоко в карманы толстовки, чтобы скрыть их предательскую дрожь. Он принял позу расслабленного превосходства, хотя внутри него всё натянулось, как стальной трос. — Я не займу много времени, — начал Зуко, и его поставленный баритон разрезал тишину комнаты. Лицо Зуко выражало идеальную, профессиональную скорбь. Он смотрел чуть правее лица Сокки, избегая зрительного контакта. — Я приехал, чтобы всё прояснить. То, что произошло в трейлере... это была моя вина. Я признаю это. Сокка стоял в паре метров от него, скрестив руки на груди. Он не перебивал. Он просто слушал, и это молчание начинало давить на психику Зуко сильнее, чем любые крики. — Пиандао требует от нас невозможного, и... я перегорел, — Зуко заставил себя сделать короткую паузу, имитируя неловкость, которой на самом деле не чувствовал — он чувствовал только агонию. — Я слишком глубоко погрузился в Джейса. Этот метод... он стирает границы. Тот поцелуй, то признание... это был психоз, Сокка. Срыв на фоне стресса. Ты был под рукой, и я спроецировал на тебя всё это сценарное дерьмо. Зуко стиснул зубы. Слова резали глотку. — Я знаю, что напугал тебя. Я знаю, что из-за меня мы едва не сорвали проект. Но я обещаю тебе: это больше не повторится. Мы профессионалы. Мы бро. С завтрашнего дня мы возвращаемся на площадку, я буду идеальной машиной по производству драмы, мы отыграем этот фильм, заберем свои награды, и я больше никогда к тебе не прикоснусь вне команды «мотор». Тебе не о чем волно... — Заткнись. Это единственное слово, произнесенное негромко, но с такой тяжелой, железобетонной властностью, заставило Зуко осечься на полуслове. Он наконец-то перевел взгляд на лицо Сокки. Сокка развернул плечи, опустил руки вдоль тела и медленно, не разрывая зрительного контакта, шагнул к Зуко. Затем сделал еще один шаг. И еще. Пока не оказался настолько близко, что Зуко пришлось слегка запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза. Вся та великолепная, отрепетированная ложь, которую Зуко так старательно возводил последние дни, начала рассыпаться в пыль под этим прямым, обжигающим взглядом синих глаз. — Заткнись, Зуко, — повторил Сокка. В его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только низкая, вибрирующая уверенность человека, который принял самое сложное решение в своей жизни. Сокка тяжело сглотнул. Его грудь мерно вздымалась, едва не касаясь груди Зуко. — Ты отвратительный лжец, знаешь? — прошептал Сокка, и его губы тронула легкая, почти болезненная полуулыбка. — Ты гениальный актер, но когда ты пытаешься врать мне в лицо... ты выглядишь как напуганный подросток. «Психоз»? «Отыгрыш»? «Мы бро»? Ты серьезно притащился сюда посреди ночи, чтобы скормить мне это дерьмо? Зуко окаменел. Он попытался сделать шаг назад, попытался восстановить дистанцию, свою спасительную зону отчуждения, но Сокка мгновенно подался вперед, не позволяя ему сбежать. — Я два дня думал, — голос Сокки упал до хриплого, почти интимного шепота. Он смотрел на губы Зуко, и в его глазах полыхало нечто такое, от чего у Зуко подкосились ноги. — Я не спал двое суток, Спарки. Я думал о твоих словах. Я думал о тех пяти годах, которые ты, как идиот, молчал. Но больше всего... Сокка медленно, словно боясь спугнуть, поднял руку. Его пальцы, горячие, чуть шершавые, прикоснулись к щеке Зуко. Большой палец скользнул по скуле, очерчивая линию челюсти. От этого простого прикосновения по всему телу Зуко прошел электрический разряд, выбивая из легких весь кислород. — Больше всего я думал о том, что произошло в трейлере, — выдохнул Сокка, и расстояние между их лицами сократилось до ничтожных миллиметров. — Мне... мне понравилось, Зуко. Мир вокруг Зуко остановился. Вентиляция перестала гудеть. Уличный шум за окном исчез. Остались только эти два слова, которые эхом разносились внутри его пустой, выжженной грудной клетки, заставляя мертвое сердце забиться с такой бешеной, катастрофической силой, что оно готово было проломить ребра. «Мне понравилось». — Ты... ты не понимаешь, что говоришь, — прохрипел Зуко. Его голос был слабым, жалким. Он отчаянно цеплялся за остатки своего плана, за свою спасительную броню, потому что надежда, которая сейчас поднималась в нем, была страшнее любого отчаяния. Если Сокка сейчас шутит, если это какая-то извращенная попытка успокоить его... Зуко этого не переживет. — Я прекрасно всё понимаю, — Сокка мягко, но настойчиво провел ладонью по затылку Зуко, зарываясь пальцами в его темные волосы. — Я хочу попробовать еще раз. И чтобы нам никто не стучал в дверь. С этими словами Сокка подался вперед и поцеловал его. Это не было похоже на тот агрессивный, пропитанный болью и отчаянием акт в трейлере. Этот поцелуй был совершенно иным. Он был осознанным. Исследующим. Горячим. Сокка целовал его так, словно пробовал на вкус что-то запретное, но невыносимо сладкое, что-то, от чего он слишком долго отказывался по собственной глупости. Губы Сокки были мягкими, настойчивыми. Он приоткрыл рот Зуко, и его язык скользнул внутрь, встречаясь с языком Зуко в медленном, глубоком, сводящем с ума танце. Все те логические конструкции, все те жертвенные монологи, которые Зуко выстраивал в своей голове, сгорели в одну секунду, превратившись в пепел. Его тело предало его разум. Руки Зуко, которые до этого безвольно висели вдоль тела, словно жили собственной жизнью. Они взметнулись вверх, одна ладонь вцепилась в футболку Сокки на его спине, прижимая к себе так крепко, что между ними не осталось ни миллиметра пространства, а вторая рука зарылась в его волосы, отчаянно углубляя поцелуй. Зуко застонал. Это был низкий, гортанный звук, полный пятилетней, невыносимой жажды. Он целовал Сокку так, словно пил воду после долгой засухи. Он чувствовал вкус его губ, чувствовал жар его тела сквозь тонкую ткань футболки, чувствовал, как грудь Сокки тяжело вздымается в унисон с его собственной. Сокка ответил таким же тихим, вибрирующим рыком. Его руки крепче обхватили Зуко, скользя по спине под толстовкой, оглаживая напряженные мышцы. Они двигались вслепую. Словно два магнита, которых слишком долго держали на расстоянии, они не могли разорвать этот контакт ни на секунду. Сокка толкал Зуко спиной вперед, через всю гостиную, спотыкаясь о ковер, опрокидывая какой-то журнальный столик, но ни один из них не обратил на это внимания. Они ввалились в спальню. Дверь захлопнулась за ними, отсекая остальной мир. В комнате было темно, только свет луны пробивался сквозь неплотно задернутые жалюзи, расчерчивая огромную кровать на светлые и темные полосы. Сокка подтолкнул Зуко к краю кровати. Ноги Зуко ударились о матрас, и он тяжело осел на край, утягивая Сокку за собой. Тот оказался между его разведенных колен. Он стоял, тяжело дыша, глядя на Зуко сверху вниз. Его зрачки были расширены, губы блестели от поцелуев. Сокка потянулся к черной толстовки Зуко. — Подожди... — Зуко перехватил его запястья. Голос дрожал так сильно, что ему было стыдно. Он судорожно втянул в себя воздух, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Паника. Липкая, мерзкая паника, которая годами жила внутри него, внезапно подняла свою уродливую голову. Одно дело — целоваться в коридоре. Другое дело — это. Здесь. Сейчас. Сокка замер. Его брови сошлись на переносице. В его глазах мелькнул испуг. — Что такое? Я... я слишком тороплюсь? Прости, чувак, я просто... у меня от тебя крышу сносит, я сам не понимаю, что творю. Если ты не хочешь... — Я хочу! — выпалил Зуко слишком быстро, слишком громко. Он сжал запястья Сокки, словно боясь, что тот сейчас развернется и уйдет. — Боже, Сокка, я хочу этого больше всего на свете. Я просто... Зуко закрыл глаза, опуская голову. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Великий драматический актер. Секс-символ Голливуда. Прямо сейчас он чувствовал себя пятнадцатилетним подростком на заднем сиденье родительской машины. — Сокка... я... — Зуко сглотнул вязкую слюну. Это было тяжелее, чем признаться в своей ориентации. Это было самое уязвимое место в его броне. — Я же говорил, что девственник. Тишина в спальне стала абсолютной. Зуко ждал смеха. Он ждал шутки в духе Сокки. Он ждал, что Сокка сейчас скажет что-то вроде: «Да ладно, не заливай, а как же все эти супермодели?». Но Сокка молчал. Зуко заставил себя открыть глаза и поднять взгляд. Сокка смотрел на него. В его глазах не было ни капли насмешки. Не было удивления или недоверия. Там было только глубокое, пронзительное, почти физически осязаемое понимание. Мозаика в голове Сокки окончательно сложилась. Он понял всё. Понял эту фальшивую браваду Зуко, понял его закрытость, понял его невыносимый страх перед любой близостью на кастингах. Зуко боялся не сцены. Зуко боялся себя. Он прятал свою девственность и свою ориентацию под слоями агрессии и сарказма, потому что Голливуд разорвал бы его на куски, узнав правду. С девушками он не мог, потому что это было против его природы. С парнями он не решался, потому что каждый шаг в эту сторону был огромным риском. И все эти годы он хранил себя... для Сокки. Взгляд Сокки смягчился настолько, что у Зуко защемило сердце. Сокка мягко, но решительно высвободил свои запястья из хватки Зуко. Он опустился на колени прямо перед ним, оказываясь на одном уровне с его лицом. — Эй... — Сокка протянул руки и положил их на колени Зуко, поглаживая ткань джинсов. Его голос был теплым, низким, обволакивающим. В нем не было той мальчишеской бравады, к которой Зуко так привык. Перед ним был взрослый, невероятно чуткий человек. — Спарки... посмотри на меня. Зуко поднял на него глаза. — Это нормально, — тихо, твердо сказал Сокка. — Тебе нечего стыдиться. Я здесь. Я никуда не тороплюсь. Мы никуда не торопимся. Окей? Зуко судорожно выдохнул, и вместе с этим выдохом из него вышли остатки напряжения. Он кивнул. Сокка улыбнулся — мягкой, ободряющей улыбкой. Он поднялся на ноги, вставая между колен Зуко. — Подними руки, — скомандовал он тихо. Зуко послушно поднял руки, и Сокка стянул с него толстовку, а затем и футболку, отбрасывая их куда-то в темноту комнаты. Зуко остался полуобнаженным. Его кожа покрылась мурашками от прохладного воздуха кондиционера, но когда Сокка положил свои горячие, широкие ладони на его плечи, Зуко едва не застонал. Сокка придвинулся вплотную. Он наклонился и начал покрывать легкими, почти невесомыми поцелуями линию челюсти Зуко, спускаясь к его шее. Его руки скользили по напряженным мышцам Зуко, поглаживая спину, плечи, грудь, словно он изучал каждую клеточку его тела. Это было так медленно, так бережно, что у Зуко потемнело в глазах от переизбытка чувств. Сокка брал инициативу на себя. Он пытался расслабить его, пытался показать, что это безопасно. Он целовал его ключицы, его грудь, пока его собственные руки избавлялись от своей футболки. Зуко смотрел на обнаженный торс Сокки. На эти рельефные мышцы, которые он столько раз видел в боевиках, на эту смуглую кожу, покрытую легкой испариной. Он протянул дрожащую руку и кончиками пальцев коснулся живота Сокки. Сокка резко, судорожно выдохнул, и его мышцы дернулись от этого легкого прикосновения. В этот момент в голове Зуко словно сорвало последний предохранитель. Пять лет. Пять лет он запрещал себе даже думать о том, каково это — касаться его. Каково это — чувствовать его кожу под своими ладонями, слышать его сбитое дыхание. Он так долго подавлял в себе этот голод, что сейчас, когда ему наконец-то позволили это сделать, когда Сокка сам открылся ему, Зуко просто не мог больше оставаться ведомым. Его природа, его доминирующая, собственническая суть, которую он так старательно прятал за образом жертвы обстоятельств, вырвалась наружу. Зуко перехватил руки Сокки, которые гладили его плечи. Он с силой, но без грубости сжал его запястья и, поднявшись с кровати, одним слитным, мощным движением повалил Сокку на матрас, нависая сверху. Сокка охнул от неожиданности, утопая в подушках. Его глаза распахнулись. Зуко навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы. Его золотисто-карие глаза теперь горели таким темным, первобытным, расплавленным золотом, что Сокке стало жарко. Неловкий, испуганный девственник исчез. На его месте появился человек, который точно знал, чего он хочет, и который собирался это взять. — Моя очередь, — хрипло, низко прорычал Зуко, и в его голосе слышалась такая власть, что по позвоночнику Сокки пробежала стая мурашек. Он наклонился и впился в губы Сокки. На этот раз это был не бережный поцелуй. Это было поглощение. Зуко целовал его глубоко, жадно, исследуя каждый миллиметр его рта, сплетаясь с его языком, вырывая из Сокки тихие, прерывистые стоны. Его руки зажили собственной жизнью. Зуко больше не дрожал. Он гладил тело Сокки, скользя ладонями по его груди, по кубикам пресса, по бокам, впитывая в себя жар его кожи. Он опускался ниже, покрывая поцелуями шею Сокки, покусывая его ключицы, оставляя на смуглой коже красные отметины, которые скоро придется замазывать гримерам. Сокка плавился под ним. Все его комедийные щиты, вся его бравада экшен-героя сгорели в этом огне. Он выгибался навстречу рукам Зуко, его пальцы судорожно вплетались в волосы Зуко, оттягивая их. Когда они избавились от остатков одежды, воздух в спальне стал невыносимо горячим. Зуко смотрел на полностью обнаженного Сокку, распластанного на его кровати, тяжело дышащего, с расширенными зрачками и покрасневшим от возбуждения лицом, и чувствовал, как внутри него всё сжимается от невыносимой, оглушающей нежности. Он любил его так сильно, что это было похоже на физическую боль. И сейчас этот человек был здесь. Он принадлежал ему. Зуко замер, нависая над ним. Взгляд его потемневших, лихорадочно блестящих глаз скользнул по обнаженному телу под ним и снова вернулся к лицу, вглядываясь в расширенные зрачки. — Ты уверен? — голос Зуко был хриплым, ломким от сдерживаемого напряжения. — Тебе точно будет нормально... принять это? Принять меня? Сокка только фыркнул, хотя его собственные глаза потемнели от возбуждения. Вместо ответа он подался навстречу, обвил талию Зуко ногами и с силой прижал к себе. Твердый, горячий член Зуко скользнул прямо по промежности Сокки, высекая из них обоих сдавленный стон. От этого мокрого, горячего трения по позвоночнику Зуко ударил электрический разряд, на секунду вышибая из легких все остатки кислорода. — Смазка... презервативы? — рвано выдохнул Зуко, судорожно вцепляясь побелевшими пальцами в простыню, чтобы не наброситься на него прямо сейчас, не разорвать в клочья. — Спарки, это элитный голливудский лофт, — хмыкнул Сокка, потянувшись всем телом. — Конечно, у меня всё есть. Он со звоном вытащил из верхнего ящика прикроватной тумбочки нужные упаковки и бросил их на матрас. Зуко выдавил густой гель на дрожащие пальцы. Он прикасался к Сокке так, словно тот был сделан из тончайшего стекла. Осторожное, тягучее проникновение первым пальцем заставило Зуко содрогнуться всем телом. Внутри Сокка был обжигающе горячим, тесным, податливым. Сокка не давал ему отстраниться — он тянул Зуко за шею на себя, вовлекая в глубокие, влажные поцелуи, жадно сминая его губы и заглушая собственные тихие вдохи. Зуко добавил второй палец, медленно растягивая мышцы. Каждый миллиметр этого движения отзывался в его голове взрывом. Он делал то, о чем грезил пять чертовых лет. Это были те самые фантазии, которые сводили его с ума в душевых, когда он до крови стирал ладони, остервенело дроча на образ Сокки. Те самые фантазии, из-за которых летел к чертям его вымученный целибат каждый раз, когда Сокка в очередном блокбастере стягивал майку или страстно целовался с очередной актрисой в кадре. Теперь всё это было реальностью. Под его пальцами, под его губами. Зуко изогнул пальцы, нащупывая нужную точку, и с нажимом достал до простаты. Сокка выгнулся дугой, его ногти до крови впились в плечи Зуко, а из горла вырвался сорванный, высокий стон. — Хватит... — прохрипел Сокка, тяжело дыша, его глаза были затуманены пеленой абсолютного животного голода. — Зуко, хватит пальцев. Войди в меня. Сейчас. Зуко натянул защиту, его руки тряслись от переизбытка адреналина. Он пристроился у входа, скользнув головкой по влажной от смазки коже, и начал входить. Медленно. Мучительно осторожно. Зуко замирал, стискивая челюсти каждый раз, когда лицо Сокки искажалось от дискомфорта, давая ему время привыкнуть. Это не было похоже на вылизанные порно-сцены — это происходило чуть смазанно, немного странно, неловко, пропитано потом, сбитым дыханием и первобытным страхом причинить боль тому, кого любишь больше жизни. Но когда Зуко, наконец, погрузился в него полностью, до самого основания, мир для них обоих остановился. Зуко запрокинул голову и глухо, раскатисто застонал, вздрагивая всем телом от того, насколько тесно, горячо и идеально Сокка сжимал его член. А затем он начал двигаться. Сначала робко, пытаясь узнать, что нравится Сокке, нащупывая ритм. Зуко менял углы, его длинные пальцы грубо, но чувственно сжимали потемневшие соски Сокки, вырывая из него новые, протяжные стоны. В какой-то момент, поймав нужную амплитуду, Зуко перехватил ногу Сокки, закидывая ее себе на широкое плечо. Проникновение стало глубоким, беспощадным. Зуко входил до самых яиц, вышибая из легких Сокки воздух. Громкие, влажные шлепки тел гуляли по всей спальне, эхом отражаясь от кирпичных стен лофта. Зуко словно отыгрывался за все свои пять лет проклятого молчания. Секс был диким, яростным, неистовым, но сквозь каждое движение, сквозь каждый удар Сокка кожей ощущал тотальную, сокрушительную нежность. Зуко оберегал его. Зуко смотрел на него так, словно тот был центром его гребаной вселенной. И именно это ощущение — дикий контраст животной страсти и сумасшедшей, обожествляющей любви — срывало Сокке тормоза. Он выгибался навстречу каждому толчку, крича, и стонал во весь голос, не стесняясь ни самого себя, ни своих чувств. Они жестко трахались, стирая в кровь колени и срывая голоса, но при этом они по-настоящему, глубоко занимались любовью. — Зуко... Спарки, я... блядь! — голос Сокки сорвался на крик. Вселенная внутри его мозга просто взорвалась сверхновой. Сокка кончил первым, с такой силой, что перед глазами поплыли белые круги, а его внутренние мышцы судорожно, намертво сжались вокруг члена Зуко. Этот абсолютный, парализующий спазм стал для Зуко последней каплей. Он издал низкий, рычащий звук, по яйца вогнав член в Сокку в последнем, сокрушительном толчке, и излился внутрь, задыхаясь от наслаждения. Для них обоих мир просто схлопнулся, оставив только жар чужого тела, соленый вкус пота и сбитое, хриплое дыхание на двоих. Они лежали на насквозь промокших, смятых в ком простынях. Свет луны всё так же падал на кровать, выхватывая из полумрака их переплетенные тела. Зуко лежал на спине, а Сокка устроил голову у него на груди, закинув одну ногу на его бедро. Рука Зуко рефлекторно, медленно перебирала влажные от пота темные пряди волос Сокки. Зуко смотрел в потолок, и на его лице блуждала глупая, абсолютно счастливая, расслабленная улыбка. Впервые за все годы своей жизни он не чувствовал ни страха, ни груза чужих ожиданий. Он чувствовал только тяжесть тела Сокки на себе и его ровное, теплое дыхание на своей ключице. Сокка пошевелился. Он тихо застонал, поморщившись, и попытался поменять позу, потирая ноющую поясницу. — Оу... блять... — пробормотал Сокка, утыкаясь носом в плечо Зуко. — Напомни мне завтра пристрелить моего тренера по йоге. Моя растяжка никуда не годится. Зуко тихо, бархатно рассмеялся, его грудь завибрировала под щекой Сокки. — Прости. Я... я перестарался? Тебе больно? Сокка приподнялся на локте, глядя на Зуко сверху вниз. В его глазах плясали смешинки, а губы скривились в той самой фирменной, саркастичной ухмылке, за которую Зуко был готов отдать жизнь. — Спарки, ты уверен, что девственник? — фыркнул Сокка, тыча пальцем ему в грудь. — Потому что ты двигался так, будто у тебя за плечами три курса порноакадемии. Я клянусь, завтра я ходить не смогу. Моя карьера в экшене официально окончена. Я буду играть только парализованных инвалидов или деревья на заднем плане. Зуко снова рассмеялся, откидывая голову на подушку. Этот смех был чистым, свободным. — Зато у тебя впереди блестящая карьера в драме, — парировал Зуко, ловя руку Сокки и переплетая их пальцы. Он посмотрел на Сокку, и его взгляд потеплел. — Что мы будем делать, Сокка? С фильмом. С... этим всем. Сокка пожал плечами, абсолютно прагматично и спокойно, словно они обсуждали, что заказать на завтрак. — А что тут делать? Мы пойдем послезавтра на площадку и порвем Пиандао в клочья, — Сокка усмехнулся, поглаживая большим пальцем костяшки Зуко. — Химия у нас теперь такая, что пленка будет плавиться. Мы отснимем этот фильм. Мы заберем свои Глобусы. А потом... Сокка хитро прищурился, наклоняясь ближе. — А потом у нас будет промо-тур. Полгода перелетов, интервью, совместных фотосессий. Фансервис, Спарки. Фансервис — это великая вещь. Мы сможем обниматься на ковровых дорожках, я смогу лапать тебя за задницу на интервью Джимми Фэллону, и весь мир будет думать, что мы просто отрабатываем контракт и пиарим фильм. Идеальное прикрытие для наших реальных свиданий, тебе не кажется? Зуко смотрел на него, и его сердце затопила такая огромная, всеобъемлющая волна любви, что на глазах выступили слезы. Сокка не просто принял его. Сокка уже всё спланировал. Он нашел способ защитить их обоих в этой безжалостной индустрии. Зуко притянул Сокку к себе, целуя его в макушку. — Ты гений, Сокка, — прошептал Зуко, впервые за долгие, мучительные годы чувствуя, что он наконец-то дома. — Невыносимый, самовлюбленный, тупой гений. Сокка довольно хмыкнул, устраиваясь поудобнее на его груди. — Я знаю, Спарки. Я знаю. А теперь спи. Нам надо за день прийти в себя. Предстоит играть любовь, и я планирую получить Оскар. Зуко закрыл глаза, вдыхая запах моря и легкой мускусной горечи, и погрузился в сон. Впервые в его жизни это был сон без кошмаров.