Громкость на ноль

Питер проснулся от того, что его паучье чутьё взорвалось сигналом тревоги прямо в затылке — резко, липко, как гудок под ухом. Он вылетел из кровати на автомате, впечатался коленом в тумбочку, выругался голосом Мишель Джонс и сдёрнул с вешалки костюм «Паука» ещё до того, как окончательно открыл глаза. — Кошмар? — прошептал он в тишину, вслушиваясь. — Атака? Киллеры? Кракен? Тишина. Только вдалеке, за стеной, что-то мягко звякнуло, словно металлическая крышка упала на стекло. Паучье чутьё пульсировало настолько слаженно с сердцем, что Питер уже натягивал маску на лицо, готовый липнуть к потолку. Он выскользнул в коридор босиком — костюм он так и не застегнул до конца, маска болталась на шее, как капюшон. В просторной гостиной башни Старка горел только неоновый контур аквариума с редкими рыбками. И среди барной стойки, разобранной на детали, сидел Тони. Питер замер, замирая всем телом. Тони сидел в одной серой майке и тренировочных штанах, босой, с влажными от пота волосами. Перед ним была расстелена плата какого-то гаджета, но отвёртка валялась в трёх футах от него, а сам Тони… Тони смотрел в стену. Прямо перед собой. Пустыми, огромными глазами, в которых отражалось то, чего сейчас не было. И Питер понял. Паучье чутьё не билось о внешнюю угрозу. Оно вопило, что угроза здесь, внутри человека, который сидит перед ним. — Мистер Старк? — голос дрогнул. — Тони? Эй, ты меня слышишь? Никакой реакции. Тони даже не моргнул. Его пальцы на колене мелко тряслись — не от холода, а от того, что он всё ещё был там. В портале. На том корабле. В небе над Нью-Йорком, где бесконечность смотрит прямо в душу. Питер скинул маску на диван и осторожно приблизился. Классическая ошибка — он боялся спугнуть, но паутина в костюме уже сама потянулась к запястью. Он убрал её. — Ладно, — выдохнул Питер. — Только без глупостей. Я сейчас, как в тех видео, где медвежат откачивают. Главное — не делать резких движений. Он опустился на корточки перед Тони, заглядывая в его лицо снизу вверх. Зрачки расширены, дыхание поверхностное, грудь ходит ходуном, но рёбра едва заметно — так дышат, когда боятся даже выдохнуть лишний звук. — Тони, — мягко, почти шёпотом, потому что Питер помнил, как мама говорила: «Когда человек в панике, крик — это ещё одна пуля». — Я здесь. Это Питер. Твой… ну, паучок. Который постоянно ломает твои дронов. Он протянул руку ладонью вверх, не касаясь, давая выбор. — Ты в Башне. В гостиной. Сейчас три двадцать ночи, а я только что навернулся об тумбочку и теперь, наверное, буду хромать неделю. Поэтому, если ты сейчас не очнёшься, я украду все твои премиальные виски и отдам их тёте Мэй. Она их в компот перельёт. Ничего. Тони смотрел сквозь него. Питер ощутил, как сердце ухнуло куда-то в пятки. Хватит шутить. Он осторожно, двумя пальцами коснулся запястья Тони. Кожа была ледяной, пульс — бешеным. — Эй, — Питер встал на колени и обхватил ладонями лицо Тони, поворачивая к себе. Большими пальцами провёл по скулам, стирая невидимые слёзы. — Тони. Смотри на меня. Смотри только на меня. Видишь? У меня сейчас бровь дёргается. Это потому, что я волнуюсь. И если ты не скажешь что-нибудь циничное через пять секунд, я начну рассказывать тебе про свой школьный проект по биологии, где я случайно вырастил плесень в форме лица твоего отца. Ресницы Тони дрогнули. Зрачки медленно, как при замедленной съёмке, сфокусировались на точке в переносице Питера. — Паркер? — голос сел до хрипа, чужой. — Он самый, — выдохнул Питер, чувствуя, как паучья чуйка сворачивается клубком и затихает. — Привет. Ты меня напугал. Надеюсь, ты доволен. Я чуть не вызвал Фьюри. А он бы прилетел в халате. Тони моргнул. Глубоко, прерывисто вздохнул — так ныряльщик рвётся к поверхности. А потом его рука вдруг взметнулась и вцепилась в предплечье Питера, как в спасательный круг. Железная хватка, до синяков. — Не уходи, — не попросил, потребовал одними губами. — Я даже до холодильника не дойду, — пообещал Питер. — Ты приклеил меня к себе в первый же месяц нашего знакомства. Синдром Стокгольма, помнишь? Тони издал что-то среднее между смешком и всхлипом. Он всё ещё дрожал, но теперь это была дрожь возвращения, а не погружения. — Иди сюда, — Питер не спрашивал. Он обхватил Тони за плечи, притянул к себе на пол, устраиваясь так, чтобы спина Тони упиралась ему в грудь, а голова падала на плечо. Ноги переплелись — не нарочно, просто так вышло. Тони выдохнул. Весь, целиком, как будто воздух держал его на распорках. — Я там был, — прошептал он в шею Питера. — Не здесь. — Знаю, — Питер гладил его влажные волосы, проводя пальцами от затылка к макушке. — Но теперь ты здесь. Слышишь? У тебя под ухом стучит моё сердце. А стучит оно как бешеное, потому что твоя паническая атака — это, блин, заразно. Я теперь тоже трясусь. Тони повернул голову, уткнулся носом в ключицу Питера, в ту самую ямку, где бился пульс. Губы скользнули по коже — не поцелуй, скорее проверка, что всё настоящее. — Ты пахнешь дешёвым шампунем, — сказал Тони хрипло. — А ты потом, адреналином и, прости господи, трюфельными чипсами, — парировал Питер. — Ужинал прямо над платой? — Может быть. Питер рассмеялся, и этот смех прокатился вибрацией по спине Тони, заставляя его выгнуться и сильнее вжаться в тепло. — Ладно, мистер Старк. Твоя паника официально отменяется. У нас есть два варианта: либо я сейчас несу тебя в спальню, и ты спишь, либо я несу тебя в душ, и ты спишь потом. Но ты не сидишь здесь больше ни секунды. — А третий вариант? — голос Тони стал ниже, опаснее, и Питер вдруг понял, что дрожь сменилась на совершенно другой вид напряжения. — Третьего не дано, я школьник, я не умею в варианты. — Ты не школьник, — Тони поднял голову, и в его глазах уже не было пустоты. Там горело что-то тёмное, собственническое и благодарное одновременно. — Ты человек, который только что вытащил меня из ада голыми руками. — Я использовал паучье чутьё и угрозу компота, — поправил Питер, но договорить не успел. Тони поцеловал его. Не нежно, не проверочно — вложив всю ту панику, которую не мог выкрикнуть. Он вцепился пальцами в ворот пижамной футболки Питера, рванул на себя, так что пуговицы жалобно звякнули. И Питер ответил — сбивчиво, жадно, проводя руками по спине Тони, чувствуя каждую косточку под тонкой тканью. — Ты сказал — душ, — прошептал Тони в уголок его рта, разрывая поцелуй, чтобы перевести дыхание. — Я сказал «спать», — выдохнул Питер, чувствуя, как его собственное тело предательски отзывается на каждое движение. — А я передумал. Я хочу проверить, что ты реальный. Весь. До каждой твоей дурацкой веснушки. Питер шумно сглотнул и вдруг улыбнулся той мальчишеской, уязвимой улыбкой, от которой Тони всегда хотелось закрыть его собой от всего мира. — Только если потом ты обнимешь меня и не отпустишь до утра. Это условие. — Идёт, — Тони поднялся, потянув Питера за собой, и когда тот пошатнулся (всё-таки колено ушиб), подхватил его за талию, разворачивая к себе спиной. — Знаешь что, паучок? Пошли в душ. А потом в кровать. А потом я, может быть, даже позволю тебе пожаловаться на твою тумбочку. — Это была очень злая тумбочка, — пробормотал Питер, чувствуя, как горячие ладони Тони скользят под край его футболки, касаясь голой поясницы. — Расскажешь мне всё. По деталям. Они пошли в ванную, оставляя на ковре мокрые следы от пота и растворённой тревоги. И паучье чутьё больше не сработало ни разу — потому что единственная опасность, которая осталась в этой комнате, была сладкой, опасной и совершенно желанной. А тумбочку Питер действительно проклял. Но уже утром. Исключительно для того, чтобы Тони посмеялся и поцеловал его в макушку.