Анафема

Звон колокола созывал прихожан, предупреждая о начале службы. Мужчины и женщины в скромных одеждах, длинные волосы скрывали платки. Молодой священник обвёл зал взглядом, подмечая знакомые лица и совсем новые. Прочистив горло, начал читать молитву громко, чтобы голос, отражаясь от стен и высоких потолков, был слышен даже у ворот. От книжки с молитвами уже не было никакого проку — всего за год Ян выучил её наизусть. Проходясь безэмоциональным взором по задним рядам, продолжал, пока светлый образ одной из прихожанок не сбил его с мысли. Короткая заминка священнослужителя позабавила девушку в белом. До этого лицо, выражавшее лишь холод и отстранённость, вдруг вытянулось в слегка хищную, ироничную улыбку. «Как так, Святой Отец? Неужели молитву забыл, засмотревшись на девушку?» После окончания службы она осталась на месте. Казалась потерянной, но лишь потому, что мысли витали где-то далеко от этих мест. В голове Яна боролись меж собой варианты «может, ей нужна помощь?» и «это ведь не моё дело», но, кажись, первый победил. — Здравствуйте, вам понравилась служба? Робкий голос священника вывел её из зарослей собственных мыслей. Наконец-то в светлых глазах заиграл интерес. Неужели решил проявить инициативу? Какая прелесть. — Да, Святой Отец, вы были блистательны. — Кхм, я не об этом, но благодарю. Такой комментарий вызвал моментальное смущение, накрывая волной, поток которой едва удавалось подавить и скрыть явный румянец на щеках. Лицо блондинки оказалось бледным, но горело каким-то неподдельным интересом. — Я Лора, а вы?.. — Ян, но прошу обращаться ко мне по сану. — Хорошо. Святой Отец, а когда у вас время исповеди? Уж больно хотела рассказать вам обо всех своих грехах. — Я здесь перед вами, если нужна помощь. Или всё же хотелось посетить исповедальню? — Боюсь, если я начну говорить о своих грешках здесь, вам будет не очень удобно. — Приходите в исповедальню через полчаса. Хищная улыбка собеседницы заиграла новыми красками. Почему ему должно стать неудобно на исповеди? Было в ней что-то безумное, но что? Ян отправился на заслуженный перерыв, пытаясь унять странный интерес к новой прихожанке. Лора, да? Она была хороша собой. Белое платье в пол с кружевным узором, выделяющее фигуру, казалось чем-то слишком откровенным в стенах костёла. Но как там было? Пусть каждый изнывающий от похоти выколет себе глаза. Казалось, заметил под ажурными рукавами пару татуировок, почти белые волосы были прикрыты кружевным, почти прозрачным платком. Бледная кожа, напоминающая фарфор, и большие голубые глаза. Словно небо в пасмурный день — холодные, но такие манящие. Так о чём это он? После кружки чая с пресной выпечкой и переведённого в кресле дыхания стоило выйти. Была у молодого священнослужителя одна вовсе не святая привычка. После окончания службы, когда большинство прихожан уже ушли, мужчина выходил на улицу, забредая на самый край территории церкви, к полуразрушенной исповедальне, которая стояла рядом с кладовой. Туда, кроме него, никто обычно и не ходил, это было некой безопасной зоной, где можно остаться со своей вредной привычкой и мыслями тет-а-тет. Достав сигарету из пачки, чиркнул зажигалкой, вдыхая такое долгожданное облегчение. После всех этих толп набожных людей, которые за воротами будто забывали о вере, становилось тошно. — Вот вы где. Лора выскочила как чёртик из табакерки, пугая несчастного то ли своим появлением, то ли разоблачением его святости. — Прошу прощения, не та ситуация, в которой бы хотелось увидеть священника, да? — Нет, никотин честнее, чем люди и Бог. — Какое кощунство. Вы сейчас сравнили сигареты и Бога?! — А что такого? Никотин помогает, обещая мучительную смерть. А Бог обещает помощь и благодать за простые веру и праведность, но вот всегда ли он вас спасал? И правда. Когда его спасал Бог? Наверное, когда в пьяном бреду услышал голос, приказавший идти служить. Когда шея уже чувствовала верёвку петли, а беречь и ценить больше было нечего. Ещё с детства всё пошло не так. Отец ушёл во все тяжкие сразу после рождения сына. Алкоголь, азартные игры, наркотики. Обвинял мать-сердечницу в измене, мол, «сын не похож», лишь в красках — тот же цвет глаз, тот же цвет волос, но прекрасные черты были от мамы. Женщина была красавицей, миниатюрная, добрая, талантливая, но нашла же на свою голову урода. «Я приму тебя даже с дочкой»... Урод, знала бы мама тогда, почему тот был не против дочки от другого мужчины, наверное, бежала бы куда подальше. Приходил домой пьяный по ночам или под веществами, пугал всю семью, бил жену по поводу и без. То вспоминая якобы не своего сына, то сетуя на тот факт, что женился уже на «пользованной, да и с прицепом», то заявляя, будто красивого и доброго мальчишку не так воспитали и похож он «на этих». И так каждый раз, побои, после которых ранимая и любящая женщина хваталась за сердце, отказываясь обращаться в полицию. Когда матери не было дома, этот урод приходил и закрывался со старшей сестрой. Слыша плач и крики сестры, ещё будучи мальчишкой, Ян не осознавал, что с ней там творится. Знал бы — выносил двери своими маленькими кулачками, лишь бы тот не тронул её, не осквернял. Последнее воспоминание об отце останется с ним навсегда. Тот пришёл в очередной раз пьяный, начал избивать мать и требовать деньги: «Должок надо отдать, пока меня не порезали за него». Уже довольно взрослый Ян терпеть не стал — став между родителями, начал защищать маму, получая удары один за другим. — А ты куда лезешь, щенок? Решил, что в тебе, пидоре, есть что-то мужское?! Удары прекратились, казалось, урод успокоился, но то была лишь иллюзия. Он отходил за топором. Стоило Яну лишь обернуться к матери, чтобы спросить, в порядке ли та, как грудь пронзила острая режущая боль. Удар топора пришёлся чуть ниже левой ключицы и по наклонной вниз, заканчиваясь уже под грудью справа. Дальше всё было как в замедленной съёмке: крики и плач матери, глухой стук упавшего на пол оружия, хлопок двери. Мужчина хоть и был чертовски пьян, но прекрасно понимал, что, наверное, убил сына, а если и не убил, то сильно искалечил, поэтому единственным верным решением показалось сбежать с места преступления. Елена, старшая сестра, побоялась даже выйти в первые секунды. Услышав вопли матери, тут же вызвала скорую. Лучше она извинится за ложный вызов, в случае чего, но в этом не было надобности. Её мгновенная реакция спасла братишке жизнь. Железные штифты в рёбрах, швы на коже, стягивающие грудину, пытаясь придать прежний вид насколько это было возможно. Врачи долго боролись за жизнь парня, к счастью, молодой организм не собирался так быстро прощаться с жизнью. Живой, хоть и сломанный. Чем лучше становилось ему, тем хуже становилось маме. Сердце едва выдерживало всё это: умирающий младший ребёнок, заявление в полиции на урода, который это совершил, старшая дочь, которая, находясь в участке с матерью, заявила: «Хочу написать ещё одно заявление, о сексуальном насилии». Единственное, что помогало матери жить дальше, — это желание привести жизни детей в порядок. Ведь то, что они пережили, было и её виной: могла раньше выгнать и подать в полицию, но терпела, надеялась, что монстр вдруг станет человеком. Парня едва успели выписать, шрам затягивался, но стоило ещё соблюдать осторожность. Про баскетбольный кружок, где Ян был главной звёздочкой, пришлось забыть. Мама попала в больницу, узнав, что бывший муж пропал. После очередного посещения её в палате парень вернулся домой. Решил спросить, в порядке ли сестра — сегодня была первая встреча с психологом. Не услышав ответа на стук в дверь, решил зайти. Молчание Елены казалось пугающим в этот момент. Спит? Должна была прийти всего минут тридцать назад, неужели её так утомил приём? Посреди комнаты на боку валялась табуретка, а в воздухе висели уже синеющие ноги. Нет, нет, нет… Снова скорая, полиция. Фельдшеры, констатировавшие, что брат нашёл её уже мёртвой. Сотрудники органов, будь они неладны, которые позвонили слабой матери, хотя Ян и просил этого не делать. Ведь сердце мамы не выдержало уже ночью — она не могла себе простить сломанную жизнь дочки. Какие-то дальние родственники едва оплатили похороны обеим. Мальчишку, которому уже было семнадцать, кинули одного в квартире, хранящей воспоминания будто склеп. Сбережения позволяли жить и понемногу спиваться. Так в один из вечеров, пытаясь пьяным забраться в петлю, он и услышал голос, по наставлению которого отправился в семинарию. Так когда его спасал Бог? И почему тот услышал лишь пьяный бред потерявшего всё парня, но не слышал крики сестры и матери, когда те нуждались в помощи? Почему с ними он не был милостив? — Вы правда верите в Бога? — А вы? Не зря ведь пришли на мессу? — Я пришла лишь потому, что это просьба моего психолога. Она верит, что Бог спасёт всех безумцев. — Не мне об этом говорить, но раз уж я стою и курю у церкви с прихожанкой... Вам пора менять психолога, Лора. Её смех казался громким и вульгарным, такое откровение священника действительно было чем-то странным и нетипичным. Девушка уставилась на собеседника, хитро улыбнулась и глянула на часы. — Святой Отец, кажется, вы опаздываете на исповедь. — Кажется, я перенёс её к старой исповедальне. — Вот как. Значит, я могу высказать всё сейчас? — Если хочется отпустить грехи, для этого не всегда важно место, лишь желание очищения. Лора шагнула ближе, сильно сократив расстояние, пустым взглядом уперевшись в чужое лицо. Жуткие повадки девушки, белый густой туман, словно они застряли в кувшине с молоком, запах мха и сырости от старых стен за спиной и травы — всё это казалось кадром из фильмов ужасов. Расстояние между ними было ничтожным, в разы меньше, чем позволяли рамки приличия, но отступать было некуда, сзади — стена. Этот капкан захлопнулся слишком неожиданно, без возможности на спасение, осталось повиноваться её диким прихотям. — Хорошо. Святой Отец, похоть ведь грех? — М-да, конечно. — Ясно. А желание делать людям больно? — Тоже, вредить другим — проявление гнева. — Хм, а если меня возбуждает идея того, чтобы вредить другим? Священник от неожиданности поперхнулся, задыхаясь от дыма. Стоило некоторых усилий подавить кашель и сохранить лицо. Он часто через ширму исповедальни наблюдал разнообразные эмоции прихожан: боль, стыд, разочарование в себе, но впервые видел, как чужое признание в грехах не имело окраса ни одной из них. Женское лицо оставалось бесстрастным, а глаза были пустыми, не моргали, уж тем более не наполнялись слезами. Будто у учёного, препарирующего уже которую по счёту лягушку ради своих целей. Этой лягушкой на столе он и чувствовал себя — словно от этих слов наизнанку выворачивалась его душа, а не «грешницы». — Лора, вы никогда не задумывались о том, почему это доставляет вам удовольствие? Неужели не было жаль тех, кому причиняете боль? — Нет. Это интересно — наблюдать за чужими страданиями. Вы ведь часто видели сломанных и подавленных людей в церкви? Вам ведь тоже было интересно? — Я всегда сочувствую тем, кто нуждается. Поддерживаю и помогаю, если есть такая возможность. Привожу их к Богу, чтобы он услышал молитвы и помог. — Скучно. А мне нравится наблюдать за тем, как ломаются другие. Как их боль оголяется словно провода и разносит ток по всему телу. Впервые добавить было нечего. Призывать к эмпатии очевидно больного человека не было смысла. Причина посещения психолога стала очевидной. Но Ян не врач, и все его навыки общения с людьми сейчас были пустым звуком. — Прошу прощения, но, кажется, это не в моей компетенции. Всё же психолог имеет больше шансов вам помочь. — Ладно. Святой Отец, а я ещё приду к вам, мне понравилась эта «исповедь». И вы, кстати, тоже. До свидания. Отточенными шагами белоснежная фигура удалилась прочь. Повадки и отсутствие эмоций Лоры пугали. Задевали что-то на уровне инстинктов и приводили в ужас, но даже так её неземная аура привлекала. Девушка была действительно красивой. Священник ещё долго смотрел вслед, пока та вовсе не исчезла, словно растворившись в тумане. Как и обещала, Ло появилась на следующей мессе. Словно статуя, не двигаясь, наблюдала за мужчиной всю службу. Такое внимание смущало. Невинный, блюдущий обет, он не привык к женскому вниманию. Хоть молодой организм и требовал ласки, но такой роскоши служитель позволить себе не мог. Признаться, Яну льстил повышенный интерес к его персоне от красивой дамы — впервые в нём видели мужчину за сутаной, которая до этого момента казалась плотной бронёй от лишнего внимания. — Святой Отец, вы сегодня бледнее обычного. Так вымотала служба? Снова Лора поймала его с сигаретами у старой исповедальни. В следующий раз стоит воздержаться от заслуженного перекура или дождаться, пока она покинет церковь. Такая оплошность ломала его поистине святой образ. Запах табака боролся за право быть главным на коже и одеянии, но всё ещё можно было уловить исходящие от него нотки ладана. — Здравствуй, Лора. Неужели снова исповедь? — Ха-ха, лишь отчасти. — Ну раз так, внимательно слушаю. — Святой Отец, мне понравился один человек. Высокий такой, красивый и грустный. Почему-то безумно захотелось причинить ему боль. Её слова, казалось, не имели ничего общего с исповедью, но благодаря таким откровениям на фоне Ян чувствовал себя не таким одиноким, а голос в голове, угнетающий его даже во время служения Богу, в такие моменты затихал. — Может, раз желание превозмогает над жалостью, стоит обратиться к Богу? Вдруг Всевышний сможет прогнать из головы подобные мысли. Неужели ты думаешь о таком даже во время мессы? — Особенно во время мессы. Ян, неужели когда вы услышали о высоком и красивом, не вспомнили о себе? Он нервно поправил крест, пытаясь скрыть смущение. Высокий и красивый, значит? Приятно было это услышать, но вот... причинить боль? Чувства внутри образовали странный коктейль. Интерес сплетался со страхом и неловкостью. Что же она имела в виду? Лора подошла ближе, положив руку туда, где под слоями одежды скрывался ужасный шрам, будто знала, «где болит». Этот жест мгновенно отрезвил. — Лора, попрошу соблюдать дистанцию и всё же обращаться по сану. Хотя бы «отец Ян», ладно? — Как скажешь, Святой Отец. Я вернусь через неделю. Хочу, чтобы ты знал: и тогда я желаю услышать ответ. А пока хочу, чтобы я не выходила из твоей головы, отец Ян. До встречи. — А? Да. До встречи. Ответ? О чём она вообще? Он снова стоял и смотрел, как удаляется женский силуэт. В этот раз взгляд чётко зацепился за аккуратную и хрупкую фигуру. Лора была довольно миниатюрной и грациозной. Каждое движение, каждый жест — точные, как часовой механизм, но плавные, словно движение вуали. Её можно было сравнить с ангелом, падшим, будто девушка была изгнана из рая, ведь не имела эмпатии, а лишь холодный интерес. Либо была в ней какая-то магия, либо он так привык к ней за эти пару дней, но образ Лоры действительно не покидал его мыслей в течение всей недели. Куда она делась, если ей понравилось болтать с ним? Почему именно неделя? И почему она решила не являться всю эту неделю? Единожды девушка даже приходила во сне. Звала к той самой полуразрушенной исповедальне, прижималась к нему и, оставив лёгкий поцелуй на губах, перерезала ему горло. Ян тогда вскочил с постели, словно его окатили ледяной водой. Весь взмокший, волосы прилипли к лицу, а сердце колотилось так сильно и болезненно, словно при каждом ударе натыкалось на железные штифты в рёбрах. Что это было? После таких кошмаров священник хоть и жаждал увидеть объект своих воздыханий, но всё же побаивался её. Интересно, о каком ответе она говорила? Ровно через неделю Ло пришла, как и обещала. В этот раз вместо кружевного платка было что-то похожее на свадебную фату. Многие прихожане искоса поглядывали на неё, осуждали и обсуждали. Верующие, а как же. Ян снова вспомнил слова девушки о Боге. Почему он служил ему во благо этих гадких сплетников? Читал им молитвы по утрам, слушал об их грехах и горе. Какой был смысл в этом всём? Сегодня читать молитву было тошно: то ли от того, что люди, пришедшие сюда, казались ему ужасными и недостойными, то ли от того, что вера всё больше крошилась где-то внутри. Радовала лишь одна мысль: после службы он снова закурит, слушая холодный, но приятный голос Лоры. — Давно не виделись, Святой Отец. Как поживали без меня? — Здравствуй. Все эти дни здесь было довольно тихо и одиноко. — Только здесь или в твоём сердце? Взять на заметку: не стоит курить, когда она говорит. Ян снова поперхнулся дымом, абсолютно шокированный такой прямотой, будто земля улетела из-под ног в самый неудачный момент. И правда, при виде неё сердце почему-то билось чаще. Неужели внимание этой безумной девушки значило для него так много? Ло подошла ближе и, положив руку ему на щеку, заставила наклониться и смотреть лишь на неё. — Святой Отец, насколько вы преданны Богу? — Достаточно, я уже как год служу ему верой и правдой. — А что, если я попрошу нарушить обет? Стоит ли соблюдать чистоту своего тела перед тем, кто не пытался сохранить чистоту твоей души? Мог. Он мог обрубить это на корню, не давая ей даже усомниться в его святости и верности, но что-то в этих словах зацепило. Отказать было трудно: объект симпатии прямо говорит о своих желания, здесь и сейчас предлагает стать ближе. Этот бой веры и совести с интересом и похотью был неравен с самого начала. С того момента, как она переступила порог церкви и пришла к нему на исповедь. Было бы ему тяжелее, знай он, что такое женская ласка и удовольствие? Или желание испытать грех впервые всё же сильнее? — Я согласен. Миловидное личико вмиг изменилось, искривляясь в хищной улыбке. Перед глазами пронеслась картина: нож, кровь, хлещущая из горла. На что он подписался? — Этой ночью ведь здесь никого не будет? — спросила она, постучав по деревянной стенке кладовой. — Не будет, как и всегда, — что-то в его голосе изменилось, появились нотки холодной стали. — Захвати свечи и оставь свой святой прикид, тебе идёт, выглядит сексуально. Уже не было смысла просить обращаться как положено по сану. Он полностью отдал себя и своё изуродованное тело во власть этого зверя, не устояв перед красивыми глазами и её элегантным садизмом. Где-то глубоко внутри проскочила мысль: «Может, я и хочу погибнуть от её рук? Почувствовать себя живым, настоящим спустя столько времени». Время пролетело быстро. После вечерней службы, всё ещё слыша звон колоколов, Ян шагал в темноте лишь по памяти, вовсе не разбирая дороги. Лора уже ждала, её светлый образ казался белым маревом — но не жутким и пугающим, а таким, словно его влёк к себе ангел. Lust cries, running with his eyes A white-clad figure, fleeting Mud burns in his eyes, but desire burns his mind — Ян, знаешь... А давай покурим здесь, хочу полюбоваться ночной церковью. Мужчина молча достал пачку, но она отказалась. Хотела расслабить его? Перед чем? Или действительно так нравился ночной вид. В какой-то момент Лора выцепила сигарету из чужих губ, провела кончиком языка по фильтру, где мгновение назад были его губы, будто пробуя их на вкус. Втянула дым, словно курила всю жизнь, хотя Ян никогда и не чувствовал запаха табака от неё, как и не видел курящей. То ли он нуждался в новой порции никотина, то ли во вкусе её губ, но взгляд не отводил. Не возвращая сигарету, будто дразня, Лора потянулась к нему, целуя. Не церемонилась, не осторожничала — использовала язык, распаляя свою жертву. Дала снова вдохнуть дым со своих рук, выкидывая окурок в мокрую траву. Ло держала массивный нательный крест как поводок, увлекая за собой в кладовую. С силой надавила на широкие плечи, усаживая на стул. Он не сопротивлялся, лишь следил за тем, что будет дальше. Здесь пахло сыростью, ладаном, излишки которого хранили в этом месте из-за сильного запаха, из дальнего угла пахло плесенью. Влажная от дождей и тумана деревянная кладка стен добавляла прохлады и вязкости воздуху, словно его собирались утопить в старом пруду, а не в собственных грехах. — Хочу тебя связать. Холодно, отстранённо. Это был не вопрос и даже не предупреждение — факт, с которым стоило смириться. Лора, обычно не выражающая эмоций, вдруг засветилась от восторга и предвкушения. Ян сам пришёл в ловушку, с вожделением наблюдая, как она запирает за ним дверь. Прекрасное зрелище. Уведя чужие руки за спину, Ло перетянула их верёвкой потуже — всё же священнослужитель был не из слабых. Да и вряд ли бы его сдержало нечто подобное, но надежда была вовсе не на верёвку, а на её абсолютную власть над ним. В темноте сухо чиркает спичка. Тёплый, дрожащий огонек церковной свечи выхватывает из мрака её бледное лицо, и по кладовой мгновенно разносится густой, приторно-сладкий запах пчелиного воска. Она издевается. Зажигает их здесь, сейчас, словно перед настоящим алтарем. Чтобы напомнить, как низко он пал? Тихо, казалось, этот покой нарушали лишь скрип половиц и их дыхание. Колоратка душила сильнее, чем затхлый воздух кладовой, в голове с каждой секундой становилось всё громче. «Ты предаёшь Господа. Уходи. Откажись. Как ты смеешь испытывать возбуждение от подобной грязи, пока на твоей шее крест? Пока на тебе сутана. Останови это. Она убьёт тебя. Это грех». Но что-то внутри ответило за него: «И что с того? Стоит всего лишь покаяться, и Бог простит меня. Так какой же толк от моей праведности?» После этого последние ростки его веры были уничтожены. Ему не помогли, когда сестра барахталась в петле, не выдержав последствий насилия. Не помогли, когда мама в слезах закрыла глаза в последний раз, а её сердце остановилось, не выдержав утраты. Не помогли, когда он заработал свой шрам. Ян ожидал, что как только Лора стянет с него одежду, ужаснётся и уйдёт сама, не захочет даже прикасаться к груди. К чёрту всё, она сделала гораздо больше, чем Бог — здесь и сейчас мужчина чувствовал себя живее, чем за все долгие несколько лет, посвящённые духовной семинарии и церкви. Теперь он отдаст себя во славу «своей святой». За всем этим священник только сейчас заметил одну интересную деталь, которая никак не вязалась с её светлым образом. Ботинки — чёрные, грубые, напоминали военные. Поставив ногу на сиденье меж его ног, Лора подняла полы белого платья, демонстрируя рукоять оружия, торчащую из сапога. Аккуратно, словно доставая меч из ножен, выудила маленький декоративный кинжал. Почти дамский, если это слово можно было применить к подобному оружию. Девушка театрально сняла платье, демонстрируя под ним абсолютно нагое тело. Ян смутился, отвернулся, не решаясь рассмотреть манящую картину перед глазами, но в одно мгновение почувствовал острое лезвие у самой шеи — пришлось повернуться и поднять взгляд на неё. — Ты должен смотреть, Святой Отец. Неужели ни разу не видел обнажённое женское тело? — Нет, ты первая… — Тогда смотри внимательно, у тебя есть возможность рассмотреть всё. С этими словами свободной рукой она скользнула по собственному телу: от шеи к груди, задевая напряжённый сосок, к животу, ниже, скользнув от лобка к внутренней стороне бедра, избегая самого чувствительного. Он был околдован хрупким кукольным телом, рассматривал узоры сосудов на бледной прозрачной коже. Мраморная скульптура, не иначе. Лора оседлала бёдра священника, заглядывала в глаза — там плескался холодный и жуткий интерес, он был её самым прекрасным экспериментом. Послышался треск ткани, остриё прошлось снизу вверх, разрезая колоратку, задев кончиком подбородок. Порез жгло, ощущение, будто тело живое и настоящее, разлилось по всему организму, подарив некую эйфорию. Лезвие коснулось сутаны, но Ян попытался отговорить её: — Тебе не понравится то, что ты там увидишь. Мучительница не отвечала, не спорила. Зачем? Сейчас увидит всё сама. Что же там, чего так стеснялся священник? Тёмная ткань сопротивлялась как могла, наконец-то её взору предстал шрам, тот самый. Белая полоса, тонкая и аккуратная по краям, к середине напоминала широкую щель, словно ведущую к самому сердцу, а полосы по бокам были похожи на лапки насекомого — следы швов. В отблесках пламени свечи шрам переливался перламутром, будто жемчуг. В глазах Ло плескался восторг. Казалось, это самое прекрасное, что она когда-либо видела. Вот он — прекрасный, разбитый, с изъянами, а главное — настоящий. К чему всегда тянулось её безумие, так это к живому и настоящему, хоть таковым себя Ян, напротив, не считал. — Вау, это прекрасно. Откуда у тебя эта прелесть, Святой Отец? — Подарок отца, — коротко отрезал Ян. Рассказывать подробности он не желал, да и никогда этого не делал. Сейчас волновал лишь восторг его святой, восседающей на коленях абсолютно нагой, будто благословляя. Кончиком кинжала она царапала шрам, наблюдая, как одна за другой на перламутровом рубце вырастают алые капли, словно плоды клюквы. Лора сползла ниже, мазнув языком, слизывая кровь. Теперь он, по пояс обнажённый, полностью в её власти — холст, который должен быть расписан болью и кровью. Но часть одежды всё ещё мешала, брюки были ему явно ни к чему. Скрывать возбуждение перед ней священник не пытался, хоть и явно смущался от подобного. Впервые он оголился перед женщиной. — Ну же, Святой Отец, — шепчет она, касаясь лезвием его шеи. — Покажи мне, где кончается твой сан и начинаешься ты. Клинок прошёлся по коже, явно глубже, чем раньше, кровь просачивалась мелкими частыми капельками, стекая по мышцам к ключице. Лора застонала, а уже через считаные секунды заливалась безумным смехом. Ян тихо зашипел — не от боли, а от ощущений: липкая, горячая кровь, стекающая вниз, это нельзя было спутать ни с чем другим. В голову ударил дурманящий запах воска, до тошноты святой. Она начала растирать алую жидкость по его коже, словно краску. Обводя шрам, полностью измазала подбородок и левую щёку. Этого было мало, ничтожно мало, он должен страдать. Рассекая вены вдоль, Лора придерживала его руку так, что кровь стекала на её грудь, живот и ниже, к его возбуждённому органу. Больно, очень, но отчего-то безумно приятно. Удовольствие взрывалось яркими салютами где-то внутри, отключая любой страх. Решив, что смазки достаточно, девушка позволила ему войти, полностью руководя процессом. Двигалась лениво, медленно, до упора. Хрупкие руки легли на чужую шею, сжимая. Жертва не должна испытывать удовольствие, верно? Сильнее, на коже должны были остаться синяки от кольца её рук, словно от петли, которая когда-то так и не дождалась. Ян хрипел, задыхался, голова кружилась, но страха не было. Его Ангел добился своего — он сломался, теперь получая от пыток и боли лишь чистый восторг. Новый порез вдоль скулы. Грубыми движениями она обмазывала кровью висок, пачкая тёмные волосы. Её бёдра качались всё быстрее в ожидании оргазма. Священник застонал, едва успев отдышаться, скрывая глаза за пушистыми ресницами. Что-то Мучительнице явно не нравилось, что же? Резко дёрнув за волосы, Лора заставила свою жертву запрокинуть голову. Только сейчас она разглядела: в изумрудных глазах вместо так полюбившихся ей страданий были экстаз и ужасающая, больная радость. Ян попытался состроить самую святую мордашку, невинно улыбаясь. На выдохе священник прошептал: — Ну же, мой Бог, вскрой мне глотку и покончим с этим. Но его прихоть оказалась слишком сложным требованием для неё. Покончив со своей игрушкой, Лора поднялась, рассматривая своё произведение. Семя, стекающее по внутренней стороне бедра, смазала лезвием всё того же кинжала, мешая с кровью, а после провела языком по гладкому металлу, смакуя этот коктейль. Внимательно наблюдала за его реакцией. Она ушла, не оставив на прощание даже поцелуя. Наигралась и выбросила, но он прекрасно знал, на что шёл. Сидя в тёмной кладовой, совсем опустошённый, смотрел на порезанную сутану на полу, всю в пыли и крови. На позолоченный массивный крест, так же окроплённый алым, словно после ритуала. На догоревшие свечи, точнее, лужи воска, оставшиеся после них, как и едкий запах сладости и гари, которым они пропитали стены. Это всё, что осталось от его прежней святости…