Bohur

Странный этот Юнги-хён. Чонгук за ним наблюдает с того самого момента, как старший, словно, из воздуха соткался, появился в квартире, в толпе уже опьяневших, размазанных лёгкими наркотиками, утопающих в дыме сигарет и паре одноразовых электронных сигарет. Юнги-хён во всём чёрном, мешковатом, почти исчезал в ворохе толстовки и джинсов, не разувался, просто проталкивался между телами к столу, на котором места не было из-за бутылок, в руках появляется стакан, а в нём уже целый айсберг из кубиков льда, шипящий напиток струится по ним водопадом, и только на это можно залипать. И Чонгук залипает, даже слишком, потому что не замечает как Юнги-хён отвечает ему взглядом, не очень довольным, его лицо бледное, а под глазами коричневые тени усталости и недосыпа. Музыка проникает в мозг, забивает уши, и если Юнги-хён что-то и говорит, то Чонгук всё равно не слышит. А потом его тянут на балкон. Приходится послушно следовать за Мином, тот крепко держит чужую руку, даже немного больно. Чонгук не хочет, но всё равно расталкивает собой людей на пути, громко извиняясь, даже не успевая обернуться, и наконец они оба на балконе. Юнги-хён выпихивает оттуда какую-то сладко сосущуюся парочку. Рука пацана уже под футболкой девчонки, пальцы отвратительно нежно мнёт небольшую, но упругую грудь, не составляет труда понять, что девчонка без лифчика: или пришла без него, или он где-то на полу здесь. Но сейчас насрать. — Так, трахаться в другую комнату валите. Парочка разрывается, пацан отскакивает назад, смотрит на Юнги ошалело, девчонка красная и возбуждённая выскакивает в толку, пацан смотрит на Мина ещё какое-то время, но потом таки уходит. — Какой это по счёту? — между прочим спрашивает Чонгук, кивая на стакан в руке старшего. Юнги ставит его на широкий подоконник. — Пятый, вроде, — отвечает спокойно, пожимая плечами и хохочет, встретив изумлённый, почти испуганный взгляд Чонгука. — Расслабь очко, это энергетик. Я не пью алкашку, — руки шарят по карманам, Мин очень усердно что-то ищет. — Ты же брательник Хоупа, да? Разговор завязывается сам по себе. Молчать очень не хочется, потому что именно в молчании рождается та самая неловкость, которая портит всё. Юнги-хён не любит, когда всё портится. Юнги-хён не любит портить. — Да, — кивает Чонгук, — так похож? — голова сама по себе слегка склоняется в бок, а глаза лукаво щурятся. Он выпил не так много, но везёт ощутимо. Что-то пил такое мерзкое, похожее на сироп от кашля. Моренго вроде. Хрен вспомнишь уже, да и не важно. Такая информация, хочешь или нет, в голове не задерживается. А между тем на подоконнике появляются две банковские карточки, маленький квадратный пакетик и купюра. Чонгук таращится на это всё, а потом на Юнги, снова на то, что эти предметы и на Юнги. Мин ловит и этот взгляд и хмыкает: — Что? Всяко лучше алкахи этой вашей, — высыпает немного содержимого пакетика на карту, второй сначала размазывает, а потом формирует тоненькую дорогу, длинной с мизинец. — Пробовал? — Чонгук мотает головой. — Хочешь? — Чон не пробовал, и, наверное, не хочет, он мнёт пальцами края футболки, смотрит на дорогу, потом на Юнги-хёна. Он вроде его давно знает, Мин часто гостевал у Хосока, они смеялись, ели всегда вкусное, а сейчас этот человек открывается с другой, незнакомой, немного пугающей стороны. — Думаешь, что Хоуп прибьёт? — Юнги словно в голову Чонгуку залез и прочитал единственную мысль. — Ну, в восторге он точно не будет, — тихо говорит Чон. — Кстати, ты знаешь, как в нашем с Хоупом кругу тебя прозывают? Новая тема, пока Юнги скручивает купюру. Чонгук наслышан, даже, кажется, у кого-то видел как подписан в телефоне. — И как же? — может новое что-то появилось. — ДжейКей, — Юнги не спешит снюхивать. — Точно не хочешь? Чонгук качает головой медленно, но не сводит с хёна глаз, когда тот медленно, прикрыв глаза, уничтожает то, что было на карте, поднимает голову и шумно вдыхает, выдыхает через рот, а Чонгуку пиздец как захотелось облизать губы, но не свои, а чужие. Он смотрит, пялится откровенно. Они на балконе одни, места тут много, подоконник широкий. Юнги-хён Чонгуку давно и довольно сильно, но хер такое ему скажешь, мало ли, как отреагирует на это хён, потому что он странный. Но смотреть, мечтать, фантазировать никто не запрещал. Только вот тяжеловато сейчас вот так, находиться рядом. — И давно ты на этом дерьме сидишь? — Чон смело берёт чужой стакан и отпивает немного, от количества льда зубы сводит. Блять, как такое можно пить? Хотя, это же Мин Юнги. — Года два-три, — пожимает Юнги плечами, убирает всё обратно в карманы. — Подождёшь? Я сейчас приду. — Подожду. Чонгук ждёт, пока его хён выходит в толпу и закрывает младшего на балконе одного. Сейчас внезапно Чону хочется всего: выпить ещё, скурить сигарету, впервые снюхать дорогу, поцеловать Юнги-хёна, признаться ему в своей симпатии. Плевать на исход. Сейчас, здесь на балконе ему свободнее, чем там, на кухне и в комнатах. Можно приоткрыть окно на проветривание, вдохнуть воздуха, прочистить мозги, перестать думать вообще. Сегодня Чонгук отдыхает и телом, и душой, и можно немного себя отпустить. За все последствия он будет отдуваться потом, когда время придёт, а сейчас… сейчас Юнги-хён возвращается с двумя стаканами, в одном снова целый айсберг, в другом пара кубиков, второй Мин протягивает младшему. — Пей. Не бойся, я ничего туда не подсыпал. Это энергетик. Чонгук смело берёт стакан. Даже если бы там был не энергетик. — Сколько у тебя татух? — Юнги-хён скользит по шее младшего. — Много, — пожимает плечами Чон. — Хочешь посмотреть? — Рискнёшь раздеться? — Ты во мне сомневаешься или чё? — в голосе проступают нотки, похожие на хосоковы, когда его на спор берут. Ой, не стоит никогда так делать с братьями Чон, вот только Юнги мажет от дороги, а Чонгук просто брат Хоупа — это всё объяснение Мина себе самому. Футболка Чонгука летит на пол, а у Юнги-хёна в горле пересыхает, и он жадно глоток за глотком почти полностью осушает стакан. Татуировок действительно много: на шее и груди, вся правая рука и над пупком, в котором, ох сука, поблёскивает шарик украшения. Теперь таращится Юнги, облизывается, губы его тянутся в нервной улыбке. Сука, это же его младший! Когда только он стал таким взрослым? Когда так раскачался? Когда это вырос, и теперь Мину приходится смотреть на него снизу вверх? С каких пор напряжение в штанах начинается, когда Чонгук так близко? — Хён? — Чонгук заглядывает в глаза. А у Юнги взгляд мутный. — Ты такой красивый, — говорит Мин, щурится, подходит впритык, носки их обуви соприкасаются. От Чонгука пахнет хосоковым одеколоном. — Я могу… ну, типа прикоснуться к тебе? Чонгук немного сбит с толку. Он пиздец сбит с толку. Он в ахуе. Он смотрит на старшего, он понимает смысл слов, вопрос, просьбу, но в голове это крутится как заевшая пластинка. — Можно. Ладони скользят по торсу, татуировки охуенно чувствуются, немного шероховатые, красивые. Чонгук прикрывает глаза, берёт в руки свой стакан и отпивает. Ему нравится. Да что там нравится, он старается не лопнуть от кайфа. Такого блядски грязного, горячего, неправильного. Так вообще не должно быть, нихуя не правильно так делать. Юнги всё-таки Чонгуку старший, а ещё друг Хоупа. — Хён? Тебе нравится? — вопрос неожиданный. — Блять, — к Мину словно возвращается сознание, частично, в штанах до неправильного тесно. Чонгука ведёт. От одних только прикосновений. Он уже давно не был девственником, но приятных прикосновений ощущал мало. Обычно то, что было — это быстрый перепихон где-то в тесном, неудобном помещении, ничего интересного. Даже первый раз не блещет красотой и вычурностью, как во многих историях. — Потрогаешь меня ещё? — Мелкий, блять, — сквозь зубы цедит Мин. Он и так зашел далеко, надо успокоиться остыть. Но мысли снова трогают это тело. Чонгук до сих пор без футболки. Такой горячий, подвыпивший, так близко. Юнги-хён не отходит, не прикасается, руки достают карточки и пакетик, старший отворачивается к подоконнику. Мину нужно ещё. Он формирует дорогу. — Раздели, — звучит над головой. Юнги замирает, Чонгук стоит у него за спиной, плотно прижимается голым торсом, жар его тела ощущается через ткань огромной толстовки. — Мелкий, какого ты делаешь? — голос хриплый, пальцы сжимают купюру. — Раздели дорогу, — повторяет Чонгук, его дыхание обжигает затылок. Юнги замирает, у него руки дрожат, он неосознанно прижимается к Чонгуку сильнее. — Дохуя близко стоишь. Знаешь, что такое личное пространство? — Мин старается держать лицо, но понимает, что спалился, давно, с потрохами. — А что? Не нравится? — Ты забыл назвать меня хёном, — бухтит Юнги. У него член колом стоит, он чувствует стояк младшего. Ситуация пиздец, код красный. — ДжейКей, мне тяжко блять. — Не можешь поделиться со мной? Ручки не слушаются? Господи. Что на Чонгука нашло? И на кой хер им дорога? Их и так мажет друг от друга, ка кот наркоты. Юнги мысленно всё нахуй посылает, дорогу, мысли, желания, принципы, то, что Чонгук младший, то, что он брат Хоупа. Насрать на всё. Юнги плевать где и с кем. — Заткнись нахуй, — Мин поворачивается лицом к Чонгуку, — я тебе хён, сука. — А самому меня заткнуть слабо? И Чонгук нарывается. Юнги-хён целуется хорошо, охуенно, он словно вытягивает весь воздух. Ещё ода сторона, которую никогда Чонгук не видел. О которой и не догадывался. Он хватается пальцами за талию старшего, мнет ткань толстовки. Мин царапает кожу на боках Чона. Друг с другом они целуются впервые, потому приходится подстраиваться, пару раз они сталкиваются зубами, но не обращают на это внимание. Чонгук одной рукой в волосы Юнги зарывается, они мягкие и шелковистые, их хочется сжимать, оттягивать, аккуратно перебирать. Когда слюна заканчивается и языки мерзко липнут друг к другу, поцелуй разрывается. Оба тяжело дышат, смотрят друг на друга, но не отпускают. Им бы выпить ещё по стакану, привести себя в порядок. Юнги порывисто оставляет поцелуй под нижней челюстью Чонгука, попутно вдыхая запах. Голова от него так и пухнет. Хочется ещё, больше, дольше. — Потрахаемся? — звучит блядски некрасиво. Но они и не в фильме о романтике и соплях, чтобы одно слово превратить в целую фразу, нахуй убивающую желание. Чонгук глупо улыбается, соглашается. Он давно согласен. За время их отсутствия в квартире гостей очень поубавилось. Из комнаты вышел Намджун, потирая сонные глаза. Юнги дал указание разгонять остальных, и Ким с этим справился быстро, самых недовльных вывел под руку, советуя не орать и не навлекать на себя проблемы. Чонгук налил себе в стакан ещё энергетика. Страшно хотелось пить. В голове стучала мысль о том, что произойдёт дальше. Он смотрит на Юнги, провожающим самого Намджуна, они достаточно долго говорят о чём-то, стоя в прихожей, жмут друг другу руки, и за Кимом закрывается дверь. Они остаются в тишине. Они остаются вдвоём. — Если надо, воспользуйся душем, — говорит Мин, ловит на себе взгляд Чонгука, жадный, потерянный. Всё вместе. Целое ебучее месиво, блять. Чон кивает, осушает быстро стакан и скрывается за дверью с табличкой, на которой человечек стоит под струями воды. Душ немного помогает расслабиться. Юнги-хён наверное тоже волнуется. — Хён, а какое полотенце? — Чонгук выглядывает из ванной комнаты, вместе с ним вылетает пар. — Похуй. Любое. Следующий Мин. Он просит подождать его уже в комнате, и в душе торчит едва ли не полчаса. За этот время можно было бы и уснуть, но от осознания сна ни в одном глазу. Чонгук лежит на кровати и смотрит в постепенно сереющий потолок. Старается не волноваться, не думать, не смотреть на себя со стороны. Но сердце замирает, когда в комнату заходит его хён. В одном полотенце, такой бледный, вздрагивающий от естественного холода, распаренная кожа покрыта мурашками, волосы влажные. — Гондоны и смазка в нижнем ящике, — только и говорит Мин, оказавшись на кровати, залазит смело на Чонгука и снова целует его. Теперь дольше, слегка кусая нижнюю губу, оттягивая её, посасывая. Теперь руки шарятся везде. Мина нагребает от дозы. Эффект раскрывается полностью. Его размазывает, ведёт. От порошка, от Чон Чонгука, от того, что их разделяют сейчас только полотенца, намотанные на бёдра. Долго церемониться не хочется. — Ложись на спину, — говорит Чонгук и привстаёт. Юнги послушно с него скатывается, давая возможность добраться до тумбочки и достать из неё квадратик презерватива и смазку. — Ноги раздвинь. — Ишь, какой опытный, — хмыкает Мин, но раздвигает колени. Он надрачивает себе, пока Чонгук раскатывает по своему члену презерватив и мостится меж раздвинутых ног хёна. Взгляды встречаются. — Чего пялишься? — смущенно бубнит Юнги-хён. — Нравишься, — пожимает Чон плечами, — вот и пялюсь, — смазанные смазкой пальцы прижимаются к анальному отверстию, но достаточно легко входят. Юнги издаёт тихий то ли выдох, то ли полустон и сразу отворачивает голову. Чонгук растягивает старшего не долго. Вытаскивает с хлюпом пальцы, заставляя своего хёна недовольно замычать, и хватает одну из многочисленных подушек, пихает Мину под поясницу, объясняя, что так будет обоим удобнее. Когда головка возбуждённого члена оказывается внутри, Юнги словно прошибает током, странное ощущение. Мин хватается за чужие плечи и прикусывает губу. Сука блядская, это ведь не он. Не он вот так лежит под Чонгуком, грязно кайфуя. Не он будет потом бороться с последствиями, с бушующей совестью. Не он мелко трясётся от возбуждения, проходящего током по нервам и бьющего по окончаниям. Не он выгибает поясницу, потому что Чонгук столкнулся ещё глубже, давая привыкнуть к размерам. Не на него младший смотрит, как голодное животное на жратву. Не он, блять. Не Мин Юнги. — Ебать, ты большой, — вылетает нервное, тихое, со смешком. Юнги плавит. Он закатывает глаза, потому что Чонгук толкается в него. Первое движение, второе. С каждым темп нарастает, шлепки становятся ровнее, громче, сильнее. Чонгук даёт прочувствовать себя полностью, ощутить как его член двигается внутри. Даёт себе насладиться сжимающимися нежными, бархатными стенками, а затем выпрямляет спину, цепляется в бока и грубо насаживает Мина на свой член, выбивая из него звуки разной тональности. Писки, визги, стоны, хён даже, кажется, что-то пытался говорить, но нихера не выходило, он захлёбывался очередным звуком. Изголовье кровати бьётся от стену, за окном предрассветная серость, самая холодная, но в комнате жарко, душно, дышать нечем, и Юнги с Чонгуком дышат друг другом — единственное спасение. Тела мокрые, дыхание сбитое, ритм сердец тоже, мышцы напряжены. Это сумасшествие. Юнги окончательно размазывает в кашу, в ничто по кровати. Он безвольно дёргается очень скоро, обхватывает ослабевшими пальцами член, помогает себе кончить. Чонгук резко и размашисто втрахивает старшего в матрас, кончает, не выходят из снова сжавшегося нутра. — Блять, — нервный хохот, его издаёт Юнги, когда Чон стаскивает полны спермы презерватив и встает с кровати, уходит на кухню выкинуть, возвращается в бутылкой воды. — Пить хочешь? — дебильный вопрос. Юнги присасывается к бутылке, выпивая едва ли не половину. Они ещё минут пять целуются. Мин умудряется оставить на шее младшего засос, там, где кожу не тронула татуировка, там где хер скроешь, а ещё на плече два. В ответ оказывается с практически красной шеей. К утру припухнет точно и будет дико болеть. Выдать бы затрещину этому мелкому, но сил хватает только на то, чтобы пихнуть его немного дальше, чтобы место было. Утро у них начинается ближе к обеду. Телефоны вибрируют как ненормальные, в чашках дымится кофе. На Юнги футболка Чонгука, на младшем только трусы. Сонные, лохматые, морщат носы, почёсывают затылки. — Зад болит, — жалуется Юнги. — Инициатива наказуема, — пожимает плечами Чонгук, и таки получает затрещину. — Та ебаный рот, — возмущение так себе. — И до этого дойдём. О да, они дойдут. Им предстоит ещё многое узнать друг о друге, и несчастному Хосоку в скором времени тоже придётся многое узнать о своём брате и лучшем друге.