stay near

Оба не помнили, когда все это началось. Просто задержались в студии, ещё тогда, в двадцать третьем, вдвоём. Или случайно встретились в баре. А может, это был клуб. Внутренний голос подсказывал Стасу, что лезть в новые отношения рановато, но Стас отмахивался - какие это отношения? Их даже друзьями с привилегиями не назвать. Враги, что ли, с привилегиями? Просто спят вместе иногда, да и всё. Никто из них не ищет встречи специально, никаких звонков - переписки только через вторые аккаунты в защищённых мессенджерах. Никто никому ничего: не должен, не обязан, не требует и не ждёт. Никаких поцелуев, никакой романтики. До поры до времени казалось, что вот он, рецепт счастья, найден наконец. Стас ни к кому не привязан, не скован узами обязательств, не испытывает ничего, кроме возбуждения в приятной компании, и это приносит реальное удовольствие. Стас не знал, а Александр - знал, что есть такой психологический трюк - рано или поздно кто-нибудь влипнет, влюбится. Саша знал и не прекращал этих спонтанных встреч, всегда носил при себе наличку и выучил наизусть взгляд Стаса, после которого они обычно едут в отель. — Опять ты несёшь свою либеральную кашу, причём тут это вообще? Стас раздражен, зол и устал. Это уже третья запись за день, как назло - дебаты со Штефановым. Сегодня он ощущается как глоток свежего воздуха - после интервью и стрима с потными, перекачанными бородатыми монархистами, Саша весь такой аккуратный, гладко выбритый, спокойный, интеллигент прямо. Это бесило ещё сильнее. Стас пытается не позориться до последнего, но терпеть уже невозможно, когда взгляд кофейных глаз испепеляет собственные, очки сползли на кончик носа и Штефанов смотрит хищно, исподлобья, сжигая синим пламенем не только все аргументы Васильева, но и заливая бензином и без того взрывоопасное чувство самоконтроля. И что-то ещё, что глубже сидит и реже выходит на поверхность, но тоже пылает. — Тебе есть, что ответить на приведённые факты, Станислав? Голос выбивает из колеи, полная форма имени режет непривычно, но глаз не отводит ни один. Эта дуэль решается не победой в дебатах. В голове пусто и летает гуляйполе, но Стас, конечно, находит, куда увести тему. — Хорошо. Давай пройдемся по твоим фактам. Ты правда считаешь, что государство должно полностью контролировать информационное пространство? — Стас склонился к микрофону, его голос звучит вкрадчиво что на записи, что для оппонента напротив. Это был его любимый приём: заворожить своей серьёзностью, а не привычной вспыльчивостью, и высказать свой главный аргумент. Некоторые собеседники терялись после такой подачи, и не находили чего бы такого ответить, хотя чаще всего аргумент Стаса, сказанный в таком тоне, не выдерживал никакой критики. Александр, конечно, не повëлся. — Нет, — спокойно ответил Александр. — Я считаю, что государство всегда пытается это делать. Вопрос в том, есть ли у общества механизмы сопротивления. — Вот! Ты уходишь от ответа! Такая манипуляция... — Вспыльчивость наиграна, в голове лишь азарт. — Я не ухожу. Ты задал слишком примитивный вопрос для сложной темы. Стас коротко усмехнулся, не теряя запала. — Конечно. Все тупые, один Штефанов сложный и многогранный. — Не выдавай эмоциональную реакцию за политический анализ. Это некомпетентно. — Не высокомерничай, всемогущий ты наш политический аналитик. — Это не высокомерие. Я, конечно, рад, что ты так высоко оцениваешь значимость моего аналитического контента, но я всë-таки историк, а не составитель прогнозов. Комната плавится от напряжения. Чат взрывется — повезло, что монитор не в поле зрения Стаса, иначе он бы тоже полыхнул — «ДААА, ШТЕФ НАШ СЛОНЯРА», «Штефанов затроллил лоха», «СТАС ЩАС ВЪЕБЕТ ЕМУ». Штефанов тоже держится из последних сил. Повезло, конечно, что его мозг рождает больше содержательных и ироничных ответов, а эмоции под контролем. Но он улавливает во взгляде Стаса то, что одновременно не хотел больше видеть и чего ждал последние недели — тот самый взгляд, которым смотрит человек, почти готовый на убийство в самой жёсткой форме, почти вгрызающийся в глотку хищник, почти умоляющий Стас Ай как просто. Он просит не пощады, о нет, она ему не нужна. Он просит быть жёстче. Через полчаса на выходе из студии в Штефанова бесцеремонно летит пачка сигарет, а удаляющаяся кучерявая макушка запрыгивает в такси. На пачке адрес. «У тебя час», — гласит надпись маркером после номера дома. Штефанов, не утруждаясь прогуглить хотя бы район (не дай бог, за МКАДом, платить придётся столько...) заказывает такси. Милая девушка за рулем Рено Логан доставляет Александра в непримечательный спальный район и высаживает у длинной кирпичной пятиэтажки. Архитектурно больше похоже на Санкт-Петербург, подмечает про себя Штефанов, захлопывая дверь автомобиля. Ещё раз смотрит на пачку, которую крутил в руках всю поездку, и замечает ещё две цифры, не попавшие в поле зрения раньше. Саша быстро пересчитывает количество квартир в каждом подъезде, ведь Стас не счёл необходимым нарисовать ещё одну циферку на несчастной Мальборо ред. Последний подъезд, последняя квартира. «59» — домофонную трубку снимают почти сразу же, впуская гостя в дом. Квартира не выглядит как посуточный съëм, хотя Александр первым делом подумал об этом. Не будет же Стас вести его в свою квартиру, деанонить настоящий адрес, верно же? Стас выглядывает из-за дверного косяка какой-то комнаты в середине коридора: — Здоровались уже. Заходи. Штефанов проходит туда, где только что скрылась широкая спина. Комната оказалась гостиной-тире-кухней: наверное, между ними была демонтирована стена, потому что планировка — типичная трёхкомнатная брежневка. В левой части разложенный диван и зашторенный балкон, напротив, справа, плазма на стене и уютный кухонный закуток: приличного вида гарнитур, круглый стол под окном и два табурета. Именно там расположился хозяин: серый халат на голое тело, влажные кудри, сигарета меж зубов. Штефанов бегло осмотрел комнату и прислонился к дверному проëму, и только тогда Васильев обратил на него своё внимание, переводя взгляд с экрана мобильного. — Ты на вкус, как пепельница, — морщится улыбкой брюнет, скользя губами по чужой щетине. Два года назад, в этой же квартире, прислоненный спиной к этому же косяку, целующий этого же разгоряченного после душа Стаса. Стас фыркает в ответ, впутываясь ладонью в длинные волосы, пока вторая орудует под футболкой. — Ты так и не извинился, Стас. — Что?.. — Говорю, это твоя квартира что ли? — Да. А что, не ожидал? Пепел сыпется на белоснежный стол, Стас делает затяжку, и сигарета мерцает в полутьме. Саша машинально ищет глазами пепельницу. — Не ожидал, конечно. Стас подходит ближе, берёт лицо в плен ладоней. Саша давится дымом, без возможности отвернуться собственными руками вынимает сигарету и опускает дрожащими пальцами в ближайшую кружку, потому что Стас уже целует его куда-то в основание челюсти, спускаясь мокрыми поцелуями вниз, к вороту футболки. Правая рука опускается на талию, губы обводят кадык, Штефанов тянет узел на поясе халата, который тут же сползает до локтей, оголяет грудь и широкую спину. Выпутываются из одежды уже на диване. Не занятый поцелуями рот оставляет Штефанову пространство остановиться или уйти от напора Васильева, но он не пользуется этой возможностью и с тем же пылом отвечает на пусть грубоватую и нарочито маскулинную, но ласку. Стас всегда, абсолютно всегда, испытывает жгучий стыд за своё существование и выбор, но лёжа с придавленной к подушке щекой, ощущая зубы вперемешку с поцелуями где-то на загривке и горячее — собственное и чужое — возбуждение ниже, в этот момент, когда пот и слюна смешались воедино, смазка влажно хлюпает, а тела пошло шлëпаются друг о друга, Стас не чувствовал ни капли смущения или вины. Только удовольствие. В основном, конечно физическое, особенно, когда Саша горячо дышит ему в ухо и обводит языком по мочке, особенно, когда на вид такие хрупкие ладони, выглядящие, как мечта пианиста, переплетаются с собственными мозоленными пальцами, когда возбуждение достигает пика и Стас позволяет себе почти рычать, слушая такие восхитительно низкие стоны-бормотания Саши. Штефанов с удивлением отказывается от сигареты — Стас мысленно даёт себе кулаком по челюсти: знает ведь, что тот не курит, но предлагает машинально. Саша, разнеженный сумерками и сексом, лежит в очень широкой футболке Стаса, без очков и привычного душно-хмурого выражения физиономии. Васильев смотрит на него долгим взглядом, поворачивается мускулистой спиной, закуривает, а потом и вовсе выходит на балкон, чтобы не вонять табаком. Память подкидывает воспоминания, фантомно отдающиеся касаниями. Устимов кутается в мятую красную толстовку, от которой рябит в глазах (от надписи «fuck putin» или от яркости?), затягивается с рук Васильева, дым с облаком смеха и доброго стëба окутывает Стаса. Старое, оскорбительное прозвище солонит на губах, Стас хотел бы никогда не проживать тот день и не говорить тех слов. Он ненавидел вспоминать об этом, именно поэтому при любом удобном случае поливал грязью и Антона, и всю его «шайку» с «Разговорного жанра». Штефанов не остаётся на ночь, что больно бьёт по впервые предложившему Стасу. — Не привык, что тебя отшивают, да? — Александр улыбается стоящему в дверях балкона Стасу, поспешно застегивая джинсы. Стаса злит эта шутка — слишком много в ней намека на отношения, пусть и в такой безобидной форме. Сил на спор нету. — Ну чего ты такой мрачный сразу? У меня до вечера дела есть, я не могу отменять планы за два часа, — Саша подходит ближе. — Можем завтра увидеться. Хочешь? — Хватит размазывать сопли, — Васильев отталкивает опустившуюся на плечо ладонь. — Вали уже. Важный, как хуй бумажный. Разлука продлилась месяц — Стас наказывал себя за излишнюю сентиментальность, избегая не только личных встреч, но и публичных перепалок. В качестве профилактики писал гадкие посты во вконтакте, ну, чтобы не нарываться на ответ. Ноги сами ведут к знакомому клубу — нажраться, подцепить девчонку, подраться. Знакомый сценарий, но каждый раз, как в первый. Следующая встреча уже не в квартире Стаса (он затаил некую обиду на этот счет), в средненьком отеле недалеко от Таганки — без единого разговора вне постели. Разошлись с разницей в полчаса — чтобы никто не видел их вместе — за полчаса ожидания в пустом номере Стас выкурил половину пачки красных Мальборо, которые вернул ему Саша. Те самые, с адресом, небрежно написанным собственной рукой. Из окна этой гостиницы «Облака» не было видно ни облачка, ни даже неба — только серое полотно многоэтажки на расстоянии метров десяти максимум. Стас натянул свитер и вышел в холодный ветер мая — благо, до метро здесь буквально перейти дорогу. К большому разочарованию Васильева на крохотном тротуаре между трамвайной остановкой и метро было полно народу: люди шныряли из трамвая и в трамвай, из двух выходов метро неслась толпа офисного планктона, толпились посетители микро торгового центра. Стас зло пинает пластиковый стаканчик, протискиваясь в поток спускающихся под землю. Заворачивает за угол перехода, смотрит на раздражающую мерцающую карту метрополитена, чтобы понять, как вообще из этой пизды добраться куда-нибудь. У подъезда его ждет неприятный сюрприз: во-первых, под козырьком стоит Штефанов и имитирует перекур, а во-вторых, рядом на скамейке курит Лëха — сосед по лестничной клетке. Когда Стас в трёх шагах, чтобы поздороваться с соседом, Саша восклицает: — Где же, где... Вот блин, ключи дома забыл! Мама меня убьëт! Стас быстро размышляет, что делать. С Сашей, конечно, они сейчас не знакомы, раз он притворяется школьником (на которого похож поразительно — в чёрном худи, без очков и с неумелыми попытками курить). А ещë, если подъезд сейчас откроет Лëха с пятого этажа, он проследит, чтобы Саша зашёл в какую-нибудь квартиру, и квартира Стаса не сработает — Леха поймёт. — Ха, ну ты и лошок, пацан, — Стас берёт инициативу на себя, имитируя смешок смотрит на Лëху, достаёт пачку тех же Мальборо, угощает его и предлагает Александру. — На, кури. Покурим и провожу тебя, верну мамке. Сосед хихикает, закуривая, спрашивает у Стаса что-то, но Стас с трудом держится, чтобы не засмеяться в голос: Штефанов, без своего привычного безразличного выражения лица, берёт сигарету, которая куда крепче того, что он пытался курить до этого. — Огоньку надо, пацан? — Спасибо, у меня есть. Штефанов прикуривает и смотрит исподлобья на наблюдающего за ним Васильева. Саша затягивается, чуть не давясь табаком. Стас порывисто отворачивается к Лёхе, активно включаясь в беседу о последних новостях. Штефанов с щелчком отправляет бычок в урну первым. Стас, понимая, что побесить Сашу нет времени, наскоро прощается с соседом и впускает Штефанова в подъезд. Притворяются незнакомцами, пока ждут лифт и выпускают из него какую-то бабулю. Но как только двери за ними защелкиваются, Стас возмущенно шипит: — Что, блядь, ты здесь забыл? — Хотел поговорить. — Что тебе мешало это сделать днём? — Напомнить, чем был занят мой рот? Стас от возмущения почти готов двинуть ему в челюсть, но Саша уже надел очки. Разбивать костяшки (и лицо Саши) стеклом желания мало. Стас с трудом давит в себе порывы наносить тяжкий вред здоровью. Чьему здоровью — это отдельный вопрос. В квартиру заходят молча, молча разуваются, Стас молча щëлкает кнопку чайника и ставит на стол две кружки. Освобождает поверхности от мусора и посуды. Саша садится, задумчиво смотрит куда-то мимо окна, пока чай стынет в его кружке. — Ну и ради чего весь этот цирк был? — Догадаешься с трёх раз? Или тебе нужно больше попыток? — Саша. — Что «Саша»? — Не начинай. — Это ты не начинай, Стас. — Я вообще молчал, — Васильева вывести на эмоции легко, как отобрать у ребёнка конфету. — Именно, ты молчал последний месяц. А сегодня как ни в чем не бывало: «метро Пролетарская, гостиница "Облака", приезжай к трём». Почему? — Да потому что заебал ты меня, Саша. — Нет. — С хуя ли это? — Стас аж оторопел с такой подачи. Не много ли превеликий Штефанов на себя берёт? — Зачем мне утруждаться и объяснять, если ты и сам знаешь? Расскажи по-нормальному. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — Понимаю. — Нет, не понимаешь. Ты просто пропал, и всë, ни привета, ни ответа. А как потрахаться — так это сразу, «привет Саша». Стас закуривает, ощущение, что он вот-вот слетит с катушек окончательно, ну, или расплачется — Саша неожиданно думает, что второе куда более вероятно в сложившихся обстоятельствах. — Саш... — Нет, Стас, я правда не понимаю. Сначала ты зовешь меня к себе домой, приглашаешь остаться, а потом просто... Пропадаешь на месяц! Что это значит? Я понимаю, что между нами нет никаких обязательств, но ты должен был хоть что-то сказать. Так дела не делаются. Хочешь такое отношение — найми эскортницу. Васильев выглядит виноватым и придавленным этой тирадой, как средневековым пыточным прессом. Штефанову даже становится стыдно на долю секунды, но потом он вспоминает, сколько раз за это время написал так и не отправленных сообщений, и сил на жалость не осталось. — Саша, я не знал, что делать, понятно? — Что делать в какой ситуации ты не знал? Что это значит, твою мать? — То и значит, — Стас взрывается желчью, невысказанными словами, непрожитыми эмоциями, — ты у меня дома, в моей кровати, в моей футболке, всё так... по-настоящему! Меня накрыло! Блядь, ну не умею я разговаривать по-человечески, отъебись уже! «Уж не думал, что ты из тех, кто скучает по бывшим годами», — почти готов сказать Саша, но вовремя себя останавливает. Вместо этого уже спокойнее: — И? — Я думал, это пройдет, — совсем тихо. — Не прошло? — А ты как думаешь? Хватит издеваться. — Я не издеваюсь, Стас, я пытаюсь поговорить с тобой. Почему ты не сказал сразу? — Действительно, блядь, почему это я не сказал сразу. Да потому что ты бы завёл свою шарманку: что случилось, почему, зачем. — То есть, ты испугался разговора? Стас бьëт кулаком по столу, чашки звонко взвизгивают. — Ладно-ладно, извини. Что такого я говорю, из-за чего ты не хочешь со мной разговаривать? — примирительный тон срабатывает, Стас продолжает объясняться уже с куда меньшим желанием раскрошить комнату: — Не говоришь, а слушаешь скорее. Ты всегда такой спокойный, безэмоциональный, что ли, понимающий, всë-то знаешь как правильно. С тобой говорить — как со священником. Ты вынуждаешь говорить много лишнего. У Саши дергается уголок губ. Улыбка такая добрая и умиротворяющая, такая родная и спокойная, что сил возмущаться нет. — Ты такой идио-о-от, — Штефанов тихо смеётся. — Я в курсе. — Господи, — абсолютно не замечает слова Стаса, измученный смех облегчения рвëт глотку, — месяц мучить и меня, и себя, просто испугавшись своих чувств... — Ты!.. — Стас давится воздухом. — Тут не только чувства. Тут то, во что я превращаюсь в такие моменты. Я- я не могу так, понимаешь, такого не было давно.. Саша глотает свою истерику, внимательно и серьёзно слушая Стаса. Не каждый день Стас Ай как просто тебе выговаривается, ещё и трезвый. — В тот раз я сделал также, просто заблочил везде, свалил в отпуск. Всë кончилось плохо, у него уголовка, он уехал. Я отходил, наверное, год. Я не хочу, чтобы снова было так же. Нет, ты не подумай, он женился, я уже давно не... — Васильев жмурится от того, как тяжело ему даются эти слова, и чувствует на собственном сжатом кулаке чужую ладонь. Пепел больно жжёт пальцы, но физические ощущения сейчас — ничто. Такие нужные, правильные слова режут глотку, всë в Стасе противится им, но он все равно сдавленно и глухо заканчивает свою мысль. — Рядом с тобой мне хорошо, я не чувствую, что должен кому-то что-то доказывать. Я просто хочу... чтобы ты был здесь. Саша Штефанов — всегда идеальный и правильный, с умными и грамотными словами, всегда морально чистый и непоколебимый в своей системе ценностей. Хочет ли он оставаться рядом? — Я здесь, Стас.