Маленький фанат профессора Снейпа

      Тисовая улица просыпалась не спеша, как сонный кот, который не уверен, стоит ли вставать с тёплого дивана в обед.       Солнце ещё едва касалось крыш аккуратных домиков с идеально подстриженными лужайками, а где-то вдалеке лаяла собака: соседский пёс, Мистер Хендерсон, который всегда лаял ровно в семь пятнадцать, чтобы все знали, что он существует. Молочная машина проехала пять минут назад, оставив у порога номер три бутылку с жирным молоком, миссис Филлипс из дома рядом уже подстригала и без того ровные кусты живой изгороди, но соседи давно привыкли к её утреннему ритуалу.       Дом номер четыре по Тисовой улице выглядел таким же, как и остальные: черепичная крыша, белые оконные рамы, палисадник с геранью, которую миссис Дурсль поливала строго по средам. Отличие было только внутри, но об этом никто не догадывался, даже соседка миссис Филлипс, которая всегда знала всё и про всех.       Внутри пахло жареным беконом, свежемолотым кофе и ванилью.       Петуния Дурсль стояла у плиты в своём неизменном фартуке в синий горошек, а её белокурые волосы были уложены в строгую причёску, и, хотя часы показывали только половину восьмого утра, она принадлежала к той породе женщин, которые считали, что появляться на людях, даже перед собственной семьёй, можно только при полном параде. Губы её сжаты были в тонкую линию, а лоб чуть нахмурен, пока она сосредоточенно старалась жарить три яичницы одновременно и при этом успевала помешивать овсянку.       — Гарри! – крикнула она, не оборачиваясь от плиты. Голос её был громким, но не злым, скорее привычно-требовательным. — Завтрак будет через пять минут, если опоздаешь, то будешь есть холодную яичницу и тогда не смей жаловаться!       Сверху, со второго этажа, донёсся глухой топот босых ног. Кто-то споткнулся о порог, выругался шёпотом (неприличным, между прочим, Петуния закатила глаза, но промолчала), и через несколько секунд на лестнице показалась лохматая голова.       Гарри Поттер спускался по лестнице, цепляясь за перила одной рукой и прижимая к груди толстую книгу другой.       Ему скоро должно было быть одиннадцать лет, и он выглядел почти как обычный мальчик из пригорода, если бы не его глаза: зелёные и яркие, с каким-то слишком внимательным, почти взрослым взглядом. Такие глаза бывают у детей, которые слишком много читают и слишком мало спят. Волосы, темно-каштановые, вечно лохматые, несмотря на все попытки Петунии причесать их перед школой. Одет он был в простую синюю футболку и пижамные штаны в оленях, эта пижама была подарком от тёти на прошлое Рождество и Гарри её обожал, хотя ни за что бы в этом не признался.       — Я не опоздал, – сказал он, спрыгивая с последней ступеньки. — Я вообще рано, пришел раньше всех.       — Дадли уже на кухне, – парировала Петуния, даже не поворачиваясь.       Гарри заглянул в дверной проём: Дадли Дурсль сидел за столом, уткнувшись в тарелку с хлопьями, и читал комикс про супергероев. Кузен Гарри был крупным мальчиком, не толстым, но ширококостным, как его отец. Светлые волосы коротко стрижены, лицо добродушное, чуть сонное. Он поднял глаза на Гарри и беззлобно ухмыльнулся.       — Поттер, одел таки, – Дадли говорил с набитым ртом. — своих оленей.       Гарри посмотрел вниз: пижамные штаны были синими, а олени на них ярко-рыжими, с глупыми улыбающимися мордами, один из оленей даже стоял на задних лапах и играл на воображаемой скрипке.       — Олени благородные животные так-то, – сказал Гарри с таким видом, будто защищал диссертацию. — У них сложная социальная структура.       — У них смешные рога, – парировал Дадли.       — А у тебя смешное лицо, – автоматически ответил Гарри, садясь на стул.       Петуния обернулась от плиты, бросила быстрый взгляд на обоих мальчиков и неожиданно улыбнулась, краешком губ, но всё же. Она не любила, когда дети ссорились, но эти привычные перепалки давно перестали её волновать. Дадли дразнил Гарри, а Гарри огрызался, и оба через пять минут забывали, о чём спорили.       — Прекратите, – сказала она беззлобно. — Гарри, положи книгу и ешь. Дадли, убери комикс.       Гарри положил книгу на колени, под стол и Петуния сделала вид, что не заметила.       Это была новая энциклопедия о рептилиях: шестьсот страниц мелким шрифтом, с цветными вкладками и схемами строения ядовитых желёз. Гарри выпросил её у Вернона на день рождения, потратив две недели на просьбы, аргументы и презентацию «Почему знание о рептилиях важно для общего развития десятилетнего мальчика». Вернон сдался, когда Гарри начал цитировать статистику укусов змей по регионам Великобритании.       Теперь энциклопедия путешествовала с Гарри абсолютно повсюду: он читал её за завтраком, перед сном, в школьном автобусе и, если удавалось, на уроках, спрятавшись под партой.       — Ты опять читал ночью? – спросила Петуния, ставя перед Гарри тарелку с яичницей и тостом. В её голосе слышалось беспокойство, тщательно замаскированное под ворчание. — Ты похож на панду, у тебя уже круги под глазами.       — Это тени от света, – соврал Гарри, хватая вилку. — У меня лампа яркая.       — Твоя лампа выключается в одиннадцать, и ты это знаешь.       — Я нашёл фонарик.       Петуния вздохнула. Этот мальчик был упрямым, как его мать: Лили тоже читала ночью, зарывшись в одеяло с головой, и наутро ходила с такими же кругами под глазами.       — Ладно, – сказала Петуния, возвращаясь к плите. — Но если выругают в школе за невыспанный вид, не жалуйся.       — Я и не жалуюсь, – пробормотал Гарри, проглатывая яичницу почти не жуя.       В комнату вошёл Вернон Дурсль.       Он был крупным мужчиной с густыми усами и осанкой человека, привыкшего командовать в своём офисе и дома. Сейчас Вернон был ещё в халате (тёмно-синий, подарок Петунии на прошлое Рождество), и его обычно строгое лицо было расслабленным, почти добрым. Он держал в руке чашку с кофе и газету «Дейли Телеграф», свернутую в трубочку.       — Доброе утро, дорогая, – сказал он Петунии, чмокнув её в щёку. — Доброе утро, сынок. Доброе утро, Гарри.       Дадли промычал что-то нечленораздельное, не отрываясь от тарелки. Гарри кивнул, набив рот тостом.       Вернон сел во главе стола, развернул газету и принялся читать первую полосу. Петуния поставила перед ним чашку со свежим кофе и положила газету так, чтобы свет падал на страницы. В доме Дурслей всё было продумано до мелочей, даже угол падения солнечных лучей для удобства чтения.       — Что нового? – спросила Петуния механически, садясь на своё место.       — Футбол, – сказал Вернон, оглядывая чернильные строки.Его взгляд спускался всё ниже:       — Ничего интересного. Экономика. Немного о том, что творится в Лондоне.       — Как обычно, – кивнула Петуния.       Гарри слушал вполуха, поглощая завтрак. В такие утра, спокойные и тёплые, когда пахнет кофе и беконом, а за окном щебечут воробьи, ему казалось, что жизнь на Тисовой улице была идеальной. Скучной иногда, но идеальной. Дурсли не кричали, не запирали его в чулане, не кормили объедками. Всё это осталось в книжках, которые Гарри читал про несчастных сирот. У него была своя комната на втором этаже, нормальная еда, чистая одежда и даже карманные деньги: немного, но хватало на книги.       Гарри знал, что другие дети живут хуже и он знал это совершенно точно, потому что читал статьи о детских домах в газетах Вернона и иногда пролистывал документальные книги по социологии в школьной библиотеке. Он был начитанным, любопытным и – по мнению тёти Петунии – слишком серьёзным для своих лет.       — Ты сегодня на биологию? – спросил Дадли внезапно, отрываясь от комикса.       Гарри моргнул:       — Биология по средам, так что да.       — Точно, – Дадли хмыкнул и ухмыльнулся. — Мисс Хендерсон спросит про рептилий, да?       Гарри подозрительно прищурился:       — А ты откуда знаешь?       — Потому что ты вчера весь ужин рассказывал про гадюк, – сказала Петуния, — и твой дядя чуть не поперхнулся мясом. Ты бы мог выбрать другую тему для семейной беседы.       — Я не выбираю темы, – ответил Гарри, поднимая с колен энциклопедию и открывая её на заложенной странице. — Их задают учителя. Вот, смотрите. – Он повернул книгу к Петунии, ткнув пальцем в картинку с жёлтой змеёй. — Это пустынная рогатая гадюка, она зарывается в песок и оставляет на поверхности только рожки над глазами и кончик хвоста. Птицы думают, что это червяк, клюют, а гадюка их – р-раз! – И съедает.       Дадли поперхнулся хлопьями.       Петуния закрыла глаза ладонью, а Вернон опустил газету и посмотрел на Гарри поверх очков для чтения.       — Гарри, – сказал он спокойно, но твёрдо, — за завтраком мы не обсуждаем змей, поедающих птиц. Это неприлично.       — Это природа, – возразил Гарри. — В природе нет понятия «прилично».       — Мы живём не в природе, – заметил Вернон. — Мы живём на Тисовой улице и здесь прилично есть не говоря о рептилиях. Твой тост остынет.       Гарри вздохнул, закрыл энциклопедию и сунул её на колени, под стол. Вернон сделал вид, что не заметил, и снова уткнулся в газету. Петуния налила себе чай и смотрела в окно на поливалку, которая методично вращалась в палисаднике.       В такие минуты Гарри чувствовал себя... почти счастливым. Это было странное чувство, смесь тоски по чему-то неизведанному и благодарности за то, что у него есть сейчас. Дурсли немного были скучными, да: Вернон ворчал, Петуния вздыхала, а Дадли иногда дразнился, но Гарри знал детей, у которых не было ни завтрака, ни дома, ни кровати на втором этаже. Он знал, потому что читал.       И поэтому он не жаловался.       — Собирайтесь, – сказала Петуния через пятнадцать минут, когда мальчики доели свои тарелки. — Гарри, иди одеваться, а не сиди с книжкой. Дадли, не забудь сменку.       Гарри метнулся наверх, не выпуская энциклопедию из рук: комната у него была на втором этаже, с окном во двор и видом на старый дуб. Здесь он всегда жил – с тех пор как его принесли в этот дом на руках, маленького, с зелёными глазами и странной молнией на лбу, которую Дурсли объясняли «несчастным случаем в младенчестве».       Гарри не верил в этот «несчастный случай». У него была теория, о которой он никому не рассказывал: родители погибли не в аварии. Он не знал, как именно, но чувствовал. Иногда, по ночам, ему снились зелёная вспышка и холодный смех и он просыпался в поту, долго смотря на стену и дыша в такт своим страхам.       Дурсли говорили, что ему снятся кошмары от того, что он много читает перед сном, но Гарри думал иначе, просто спорить не стал.       Он оделся быстро, джинсы, серая толстовка с капюшоном да кроссовки. Энциклопедия отправилась в рюкзак, вместе с тетрадями и пеналом. На стене над кроватью висели постеры с динозаврами и схемой созвездий, которую Гарри нарисовал сам, проверяя по старому астрономическому атласу из библиотеки.       Он задержался на секунду у окна: там, внизу, на лужайке, прыгал воробей, выклёвывая что-то из земли. Гарри улыбнулся и побежал вниз.       Вернон уже ждал в прихожей, с ключами от машины в руке.       — Гарри, не забудь куртку, ветер холодный. Дадли, шнурки завяжи. Петуния, мы вернёмся к обеду.       — У меня сегодня заседание родительского комитета, – сказала Петуния, поправляя воротник пальто. — Но к чаю буду.       Обычные слова и самое обычное утро. Гарри сел на заднее сиденье Форда Фиесты, рядом с Дадли, и пристегнулся. Дадли немедленно начал рассказывать про новый выпуск комиксов, который он планировал купить на карманные деньги, а Гарри слушал вполуха, разглядывая улицу за окном.       Тисовая улица медленно просыпалась. Миссис Филлипс уже закончила стричь кусты и теперь поливала герань из лейки, а мистер Харрис из дома семь выгуливал своего лабрадора – толстого и вечно облизывающегося пса, который был похож на своего хозяина. Мальчишки на велосипедах проехали мимо, не глядя на машину.       Серый будний день, который не предвещал никакой беды.       Но Гарри почему-то смотрел в окно с напряжённым вниманием, будто ждал чего-то. Однако он не знал, чего именно. Просто внутри у него что-то ёкало, когда он видел небо. Слишком яркое сегодня, что ли?       — Ты чего? – спросил Дадли, заметив его взгляд.       — Просто смотрю, – ответил Гарри.       — На что?       — Не знаю, просто кажется, что сегодня что-то случится.       Дадли хмыкнул и уткнулся в комикс. Вернон завёл мотор и вырулил с подъездной дорожки.       Школа находилась в пятнадцати минутах езды: это было обычное серое здание с потрескавшимся асфальтом на площадке и пожухлой клумбой у входа. Дурсли выбрали её не за качество образования, а за близость к дому, и за то, что там не было «странных детей».       Гарри считался странным. Не потому, что он плохо учился или лез в драки, даже наоборот – он учился хорошо (особенно по биологии и чтению), и дрался редко, только если дразнили слишком настойчиво. Его считали странным из-за глаз, из-за того, что он слишком много знал и из-за шрама на лбу, того самого, похожего на молнию, расползающуюся ото лба и до скулы.       — Смотрите, Поттер опять свою книгу притащил, – сказал кто-то из старшеклассников, когда Гарри выходил из машины.       — Поттер, ты и на уроке будешь её читать? – спросила девчонка с хвостиками.       — Если будет скучно, – ответил Гарри, пожав плечами, и пошёл в здание, не оборачиваясь.       Он не обижался, давно уже привык. В этой школе ему было почти всё равно. Учёба была скучной, слишком простой что ли. Только биология и изредка литература давали ему хоть какую-то пищу для ума, а остальные же предметы он делал на автомате, получал четвёрки и пятёрки, и тихо ждал, когда всё это закончится.       Дадли нашёл его на первой перемене.       — Слушай, – сказал Дадли, отводя Гарри в сторону, под лестницу, — ты сегодня в столовую пойдёшь?       — Пойду, а что?       — Там пирожки с мясом. Я два возьму, ты два? Чтобы по-честному?       — Я не люблю пирожки с мясом, – сказал Гарри честно. — У них тесто резиновое.       — Тогда я три, – решил Дадли и убежал на футбольное поле.       Гарри остался под лестницей, под которой было темно, а пахло пылью и старыми швабрами. Он достал энциклопедию и открыл на закладке.       Пустынная рогатая гадюка. Он уже знал эту главу наизусть, ведь читал её четыре раза, но в ней было что-то успокаивающее. Схема ядовитых желёз, способ охоты, сила укуса: всё точно и подтверждено наукой.       Иногда Гарри думал, что если бы в мире была магия, он бы знал, чувствовал бы. Потому что он читал про магию в сказках, и сказки были глупыми, про палочки, заклинания, летающие мётлы. Детский сад, в общем.       Но в глубине души, в том месте, куда он сам себе боялся заглядывать, Гарри хотел, чтобы магия существовала. Не потому, что ему было плохо, а потому, что мир без магии был слишком... обычным.       — Поттер! – раздался голос мисс Хендерсон. — Ты почему не на линейке?       Гарри захлопнул книгу и вылез из-под лестницы.       — Я читал, мисс Хендерсон.       — В коридоре читать запрещено. Ты можешь опоздать на урок.       — До звонка семь минут, – сказал Гарри, сверяясь с часами над дверью столовой.       Мисс Хендерсон была молодой учительницей с вечно уставшим лицом и большим количеством веснушек. Она любила Гарри за его пытливый ум и ненавидела за то, что он всегда был прав.       — Иди в класс, – сказала она, махнув рукой. — И убери книгу. Сегодня у нас контрольная по биологии.       — По какой теме? – спросил Гарри, послушно пряча энциклопедию в рюкзак.       — По пресмыкающимся, конечно.       Гарри улыбнулся, не сдерживаясь, а мисс Хендерсон закатила глаза, ведь она знала эту улыбку. Улыбку человека, который сейчас напишет контрольную лучше всех и сделает это с лёгкой, невыносимой для окружающих снисходительностью.       Контрольную Гарри написал за двадцать минут, на тридцать вопросов. Из них двадцать пять было про рептилий и пять – про амфибий, для разнообразия. Он сдал листок первым, даже не перепроверив.       — Ты уверен? – спросила мисс Хендерсон, принимая работу.       — Я уверен, – сказал Гарри. — В пустынной рогатой гадюке больше семидесяти зубов и все они полые, а внутри яд. Седьмой вопрос был про количество зубов и я ответил – от семидесяти до восьмидесяти в зависимости от возраста.       Мисс Хендерсон посмотрела на него долгим взглядом.       — Ты действительно прочитал всю главу про гадюк?       — Я прочитал всю энциклопедию два раза и половину – три. Глава про гадюк была самая интересная.       — Ты странный ребёнок, Гарри.       — Я знаю, мисс Хендерсон.       Он сел на место и достал энциклопедию снова. До звонка оставалось двадцать минут и это было время, которое можно было потратить с пользой.       После уроков Дадли поймал его у выхода.       — Ну, как контрольная? – спросил он, хотя знал, что Гарри напишет лучше всех.       — Нормально, а у тебя?       — Я написал про лягушек. Лягушки – это земноводные, они живут в воде и на суше. У них есть жабры, когда они маленькие, а потом жабры исчезают. И они едят мух.       — Это правильно, – серьёзно сказал Гарри. — Но ты не ответил на вопрос про ядовитых лягушек.       — А какие лягушки ядовитые? – испугался Дадли.       — Они живут в Южной Америке и у них на коже яд, который убивает человека за две минуты.       Дадли побелел.       — Их в Англии нет?       — В Англии их нет, – успокоил его Гарри, и Дадли выдохнул с облегчением.       Вернон ждал их у школы в машине. На заднем сиденье лежал пакет с продуктами, наверное, тетя Петуния попросила заехать в супермаркет. Гарри сел рядом, пристегнулся и уткнулся в окно.       Обычная улица, обычные люди и самое обычное небо.       Но Гарри всё равно смотрел на облака и думал о том, что сегодня что-то изменится.       Вернон включил радио: играла старая песня про лето, любовь и разбитое сердце. Дадли напевал под нос, листая комиксы, а Гарри сидел тихо и смотрел вперёд на дорогу, на дома, думая о грани между обыденностью и тем, что должно было случиться.       Домой они вернулись в начале второго. Петуния уже была на кухне и гремела кастрюлями и готовила обед. Пахло луком и мясом, а в гостиной работал телевизор: Вернон включил новости, хотя смотрел больше на тарелку, чем на экран.       — Раздевайтесь, мойте руки и за стол, – сказала Петуния, даже не обернувшись.       Гарри поднялся к себе, бросил рюкзак на кровать и подошёл к окну.       Внизу, у дуба, сидела ворона: она смотрела на его окно немигающими чёрными глазами и Гарри смотрел на неё в ответ.       — Ты тоже знаешь? – спросил он шёпотом. — Что сегодня что-то будет?       Ворона каркнула и улетела.       Гарри улыбнулся, спустился вниз и сел за обеденный стол, рядом с Дадли, напротив Вернона, слева от Петунии, которая накладывала ему в тарелку рагу с таким видом, будто кормила голодного котёнка.       Обычный день., ибычный обед и самая обычная семья.       Но тишина на Тисовой улице была слишком густой в этот день и Гарри слышал её лучше, чем кто-либо другой.

***

      Гарри не пошёл играть с Дадли во двор.       Вместо этого он поднялся к себе, бросил рюкзак на кровать и уставился в потолок. Внутри всё ещё щемило от утреннего предчувствия. Дурацкое чувство. Он ненавидел то, что не мог понять, откуда оно берётся.       Внизу хлопнула дверца машины, видимо дядя Вернон уехал по делам. Тётя Петуния на кухне мыла посуду, тихо напевая мелодию, которую Гарри не узнавал, а Дадли, судя по крику, смеху и редким стуком мяча об асфальт, играл в саду с соседскимм мальчишками. Обычный день.       Но Гарри всё равно сидел на кровати, поджав колени к подбородку, и смотрел на шкаф: там, на верхней полке, под стопкой старых журналов, лежало письмо. Не такое, что они получили сегодня утром (Петуния сунула его в ящик кухонного стола, сказав «потом разберёмся»). Его Гарри нашёл на чердаке четыре года назад.       Ему тогда было семь и он забрался на чердак за старой новогодней гирляндой, которую тётя Петуния просила принести. Коробок с игрушками был много, но Гарри, как любой любопытный ребёнок, залез в самый дальний угол, где пыль лежала слоями и пахло старыми книгами да забытыми вещами.       И там, в ржавой жестяной коробке из-под печенья, он нашёл конверт:       Пергаментный, пожелтевший от времени, с выцветшими чернилами, а на конверте было написано: «Лили Эванс, комната на втором этаже, дом 4 на Тисовой улице, Суррей».       Гарри тогда не понял, что это такое, он просто открыл его, осторожно, боясь порвать хрупкую бумагу, а внутри оказалось письмо, написанное красивым, летящим почерком:       «Дорогая Лили!

Как твои дела? Мы все очень скучаем, особенно с тех пор, как ты уехала домой на каникулы. Профессор Слагхорн говорит, что ты одна из лучших учениц по зельям за последние десять лет. Я с ним согласна, хотя, конечно, ему просто льстит, что ты до сих пор отвечаешь на его приглашения на вечеринки.

Хогвартс без тебя совсем не тот: Северус всё время сидит в подземельях и ни с кем не разговаривает, хотя, если честно, он всегда так делал. Мародеры опять влезли в библиотеку после отбоя, и Флитвик грозился снять с них сто баллов, но Дамблдор, как обычно, всех простил.

Жду твоего возвращения. Береги себя.

С любовью, твоя подруга, Марлин»

      Гарри перечитал это письмо тогда раз десять, пока не услышал шаги тёти Петунии на лестнице.       Он ничего не понял. «Хогвартс», «зелья», «профессор Слагхорн»: эти слова ничего ему не говорили, но внутри зажглось что-то тёплое и тревожное одновременно, будто он нашёл кусочек пазла, который не вставлялся ни в одну из известных ему картинок.       Письмо он спрятал: перепрятал в свою комнату, в коробку из-под обуви, на дно шкафа. Иногда, когда никого не было дома, он его доставал и перечитывал. С каждым разом понимая всё больше и одновременно всё меньше.       Магия.       В этом письме была магия и он это чувствовал. По чернилам, которые чуть серебрились на свету, по пергаменту, который пах чем-то незнакомым: травами, пыльцой и чем-то ещё, чему у Гарри не было названия.       Гарри встал с кровати, подошёл к шкафу и достал коробку.       Письмо лежало на самом дне, между выцветшей фотографией младенца (это был он сам, на руках у женщины с рыжими волосами, его матери) и каким-то странным камнем, который он нашёл в парке и который почему-то всегда был тёплым, даже в холода.       Гарри развернул письмо: пергамент хрустнул, но не рассыпался.       Он уже знал его наизусть, слово за словом: девять предложений, подпись «Марлин», кто бы это ни был и было в этом письме что-то щемящее: дружба, тоска по кому-то и обычная школьная жизнь, только не в его школе, а в какой-то другой.       — Хогвартс, – Гарри произнёс это слово шёпотом, пробуя на вкус.       — Хог-вартс, – повторил он чуть громче. — Хогвартс.       Звучало как название замка или как имя великана из сказки, или как что-то очень, очень старое, что росло из земли вместе с дубами и холмами.       Внизу хлопнула входная дверь.       — Гарри! – крикнула тётя Петуния снизу. — Ты где?       — У себя! – крикнул он в ответ, быстро свернув письмо и сунув обратно в коробку, а коробку на дно шкафа.       Через минуту на лестнице раздались шаги. Тётя Петуния поднялась к нему и тактично, но настойчиво, постучала в дверь.       — Гарри? Можно войти?       — Да, тётя.       Она вошла, оглядела комнату с привычной строгостью: всё на месте, всё чисто, кровать заправлена, рюкзак стоит у стены, а Гарри сидит на кровати, притворяясь, что читает книгу. Петуния заметила, что энциклопедия лежит на подушке, раскрытая на другой странице, чем утром, и вздохнула.       — Ты не спускался к обеду.       — Я не голоден.       — Ты всегда голоден, – сказала тётя Петуния и присела на край стула у письменного стола. — В чём дело?       Гарри пожал плечами, он не хотел говорить про предчувствия. Тётя Петуния не любила «пустые фантазии», она была прагматичной женщиной, которая верила в расписания, чистоту в доме и умеренную физическую активность на свежем воздухе. А магия, если и существовала, была для неё чем-то вроде неприятной болезни, о которой лучше не вспоминать.       — Просто думаю, – сказал Гарри.       — О чём? – спросила она, хотя, кажется, уже знала ответ.       — О маме.       Петуния замерла, а её лицо, всегда такое спокойное и ровное, на секунду исказилось. Гарри заметил эту тень боли, прежде чем она снова стала привычной маской.       — Что именно ты о ней думаешь? – спросила Петуния осторожно, как будто шла по тонкому льду.       — Почему она не рассказывала вам про школу? Про свою, про Хогвартс?       Петуния отвела взгляд. Она смотрела в окно, на дуб, на ворону, которая улетала, на облака.       — Рассказывала, – сказала она наконец. — Вначале, когда только поступила, она писала письма. Профессора, уроки, башни, привидения. Я думала, что она врёт или сошла с ума, а потом... потом мы перестали говорить.       — Почему? – спросил Гарри, хотя догадывался.       — Потому что она ушла в другой мир, – тетя Петуния посмотрела прямо на него. — И я не могла за ней последовать, я не хотела, а она... она перестала быть моей сестрой, она стала... кем-то другим.       — Она всегда была вашей сестрой, – тихо сказал Гарри.       Петуния ничего не ответила. С минуту они сидели молча, тётя и племянник, разделённые магией, которую Гарри пока не понимал, но уже чувствовал кожей.       — Вернон говорил с этими... – тётя Петуния запнулась, подбирая слово, — с ними. По телефону, после того письма.       Гарри выпрямился.       — И что?       — Сказали, что пришлют кого-нибудь завтра, чтобы объяснить и проводить, если ты решишь ехать.       — Я решу, – сказал Гарри твёрдо. — Я хочу знать правду, тётя. Всю. Даже если она страшная.       — Она страшная, – выдохнула Петуния. — Твои родители... они не просто погибли, Гарри. Их убили и того, кто это сделал, до сих пор боятся в их мире.       — Я не боюсь, – сказал Гарри, но в голосе его не было бравады, только детское упрямство, которое Петуния знала так же хорошо, как запах собственной кухни.       — Ты ребёнок, – сказала она.       — Я знаю.       — Ты можешь не вернуться, – её голос дрогнул. — Как Лили.       — Я вернусь, – сказал Гарри и сам удивился, насколько уверенно это прозвучало. — Вы моя семья, я не хочу вас бросать.       Петуния сжала губы так, что они побелели. Кивнула один раз, резко, встала и направилась к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.       — Твой отец, – сказала она глухо, — тоже был... из них. Из этого мира, он был очень похож на тебя. Такой же упрямый.       — Вы его знали? – удивился Гарри.       — Один раз видела, – сказала Петуния. — На свадьбе. Он показался мне... самоуверенным. Думал, что весь мир вертится вокруг него. Ты не такой, слава богу.       Она вышла, закрыв за собой дверь.       Гарри остался сидеть, глядя на закрытую дверь, а сердце его колотилось где-то в горле. Он думал о родителях, которых не помнил, о матери с рыжими волосами, которая держала его на руках, об отце с чёрными волосами, которого Петуния назвала самоуверенным.       И о письме Марлин о том, что какой-то Северус сидел в подземельях и ни с кем не разговаривал.       Гарри не знал, почему это имя застряло в памяти. «Северус» – странное имя, как у древнего римлянина или у персонажа из страшной сказки.       — Кто ты, Северус? – спросил Гарри пустую комнату.       Комната не ответила, только ветер за окном шевельнул занавески, и солнце на миг ослепило его, блеснув в стекле.       Внизу Петуния звала к ужину.       Гарри спрятал коробку обратно в шкаф, поправил подушку и пошёл вниз.       Обычный вечер и самый обычный ужин, но Гарри знал, что это последний такой вечер.       Завтра кто-то придёт. Из того мира, из мира магии, зелий и Хогвартса.       И Гарри был готов, хотя сам не знал, к чему именно.