Финальный аккорд

Две недели. Компания выставила этот срок сухо, безжалостно, словно речь шла об аудите убыточного филиала, а не о двух людях, которые провели бок о бок долгие годы. Четырнадцать дней на то, чтобы «починить химию», вернуть в глаза коммерчески успешный блеск и доказать, что бренд WinnySatang все еще способен продавать билеты на фан-митинги. Танавин сидел в своей машине на подземной парковке офиса, невидящим взглядом уставившись на приборную панель, и чувствовал, как внутри него медленно оседает серый, холодный пепел. Изменить уже ничего нельзя. Он знал это с кристальной, пугающей отчетливостью. Когда ломается сложный механизм, его можно сдать в ремонт, заменить детали. Когда ломается доверие, а многолетняя дружба за несколько месяцев превращается в глухую, кровоточащую автономию, никакие две недели не спасут. Где-то в архивах фандома до сих пор гуляла видеонарезка с их старого интервью. Там Винни еще смешливый, открытый, не научившийся закрывать лицо маской вежливого безразличия уверенно смотрел в камеру и говорил: «Я сделаю все, о чем попросит Сатанг. Если он когда-нибудь скажет, что хочет прекратить нашу совместную карьеру, я уйду на следующий же день». Как же яростно, до тошноты он жалел об этих словах сейчас. Горькая ирония заключалась в том, что Сатанг ничего не просил. Винни все сделал сам. Собственными руками, методично и аккуратно выстроил между ними глухую стену, а теперь задыхался в ее тени. Все пошло наперекосяк еще в прошлом году, на съемочной площадке «That Summer». Тот проект должен был стать их прорывом, но для Винни он превратился в персональный филиал ада. Почти сразу пришло удушающее осознание: он не вывозит. Прописанный в сценарии персонаж — сложный, рефлексирующий, требующий тончайшей эмоциональной игры — совершенно не подходил под его психотип. К тому же, груз ответственности за первый «сольник» давил с невероятной силой. Съемочные дни сливались в бесконечный кошмар. Долгие, изнурительные вечера разговоров с режиссером, выматывающие актерские тренинги, мастер-классы на сближение, где их заставляли часами смотреть друг другу в глаза и дышать в одном ритме. И во всем этом эмоциональном хаосе Винни приходилось решать еще одну, куда более страшную задачу — зарывать как можно глубже, под самый корень, собственные чувства к Сатангу. Потому что смотреть на Киттипхопа вблизи, чувствовать тепло его дыхания и знать, что ты не имеешь права даже на лишний вздох в его сторону — это была пытка. — Стоп! Переснимаем! Винни, фокус сползает, где твоя реакция? Ты должен смотреть на него так, будто весь твой мир рушится, а ты выглядишь просто уставшим! — Репродуктор режиссера на площадке бил по барабанным перепонкам. Винни сглатывал сухой ком в горле, опускал голову и глухо извинялся перед персоналом. Один проваленный дубль, второй, пятый, десятый... На фоне этих бесконечных ошибок внутри него крепла ядовитая, разрушительная мысль: он балласт. Он доставляет неудобства всей съемочной группе, заставляет стафф работать сверхурочно в душных пространствах. И, что самое невыносимое, он тянет на дно Сатанга. Сатанг же был безупречен. Он выкладывался на триста процентов, его голос звенел от нужных эмоций, он буквально из последних сил вытаскивал каждую сцену, пытаясь сбалансировать их дуэт. Но даже его колоссального терпения не могло хватить на бесконечные пересъемки. Винни видел, как темнели круги под глазами младшего, как тоньше становились его запястья от недосыпа. — Пи’Винни, ты сегодня какой-то уставший. Всё в порядке? — Сатанг подошел к нему в перерыве между тридцать вторым и тридцать третьим дублем ночной сцены. В его голосе тогда еще не было обиды, только искреннее, мягкое беспокойство. Он протянул Винни бутылку холодного чая. Но старший даже не посмотрел на его пальцы. Он заставил себя выпрямиться и выдавить привычную, сухую ухмылку: — Всё хорошо, Танг. Давай продолжим, не нужно тратить время. Но продолжать с каждым разом становилось все тяжелее. Близился блок романтических сцен. Сценарий требовал томных, долгих взглядов, нежных прикосновений к щекам, поцелуев, которые должны были выглядеть экранной иллюзией, но для Винни были бы слишком, непозволительно настоящими. Он устал. Чертовски, до криков в темноте собственной спальни устал безответно любить того, кого любить было нельзя совершенно. В их контрактах этот пункт всегда был выделен жирным шрифтом в разделе особых условий: «Романтические отношения между партнерами по официальным экранным парам строго запрещены на весь период действия меморандума продвижения. В случае выявления факта нарушения, повлекшего за собой репутационные потери для компании, оба актера солидарно выплачивают штраф в размере трех миллионов бат, а контракт аннулируется в одностороннем порядке». Три миллиона бат. Огромная, неподъемная сумма, которая для Сатанга, только начинающего строить свою жизнь и карьеру, означала бы полный крах. Винни понимал, что его глупые, неуместные чувства — это пороховая бочка под ногами младшего. Пора бы оставить эти глупости, выжечь их каленым железом, пока не стало слишком поздно. Нужно просто отстраниться. Остыть. Вернуть все в рамки исключительно профессионального взаимодействия. Но, к сожалению, Винни не учёл, что точка невозврата уже давно пройдена. Чувства не поддавались дрессировке. Временное, как ему казалось, желание отстраниться ради спасения чужой карьеры и собственного рассудка незаметно для самого Винни превратилось в жесткую, автоматическую привычку. Она въелась в его поведение, став верным спутником не только под прицелом камер, но и за пределами съемочной площадки. Танавин минимизировал все возможные контакты. Он перестал отвечать в общих чатах, если вопрос не касался расписания. Он перестал подвозить Сатанга до дома после репетиций, внезапно находя кучу «срочных дел в другой части города». На совместных мероприятиях он безупречно отыгрывал фансервис — обнимал за плечи, шутил, смеялся, — но стоило режиссеру крикнуть «Снято!», как Винни мгновенно убирал руки, делал шаг назад и уходил. Некогда живая, теплая, искрящаяся за кадром пара вдруг стала пугающе, звеняще холодной. В то время как Винни пытался «остыть, чтобы не портить работу», Сатанг медленно сходил с ума. Для Киттипхопа этот внезапный ледниковый период стал громом среди ясного неба. Он приходил в офис компании в липком, удушающем одиночестве, часами сидел в репетиционных залах и не понимал, в какой момент все сломалось. Что случилось с его дорогим Пи’Винни? С человеком, который раньше мог приехать к нему в три часа ночи просто потому, что Сатанг обмолвился в соцсетях, что не может уснуть? Может, дело в дикой усталости от съемочного процесса? Сатанг честно пытался быть понимающим. Он твёрдо решил не лезть в душу, не давить, дать своему Пи’ немного времени и пространства на отдых. Но время шло. Сериал «That Summer» был успешно отснят, смонтирован и выпущен в эфир. Рейтинги ползли вверх, фанаты ликовали, компания анонсировала их следующий совместный проект. На бумаге они триумфально шли вперед. В реальности — Винни оставался все таким же ледяным айсбергом. Взаимодействие между ними за кадром стало настолько натянутым, что воздух в гримерках, казалось, можно было резать ножом. Фансервис давался Сатангу с огромными, колоссальными усилиями. Ему приходилось буквально заставлять себя улыбаться в ответ на механические, заученные прикосновения старшего на публике. Вне работы общение испарилось полностью. Ни звонков, ни глупых мемчиков в Инстаграме, ни совместных обедов. Ни-че-го. Сатанг устал. Правда, очень устал от этой выжигающей безучастности своего партнёра. Обида, копившаяся месяцами, требовала выхода. После очередного тяжелого разговора с менеджером, который тоже заметил, что в кадре между парнями вместо химии появляется глухое раздражение, Сатанг принял решение. Хватит. Он больше не будет сидеть в неведении. Нужно организовать диалог тет-а-тет и выяснить, наконец, что происходит с их парой. Или они расставят точки над «i», или этот кошмар уничтожит их обоих. Шанс представился после крупного вечернего мероприятия. Уставшие актеры возвращались в гримерную, Винни шел впереди, его широкая спина казалась Сатангу глухой каменной стеной. Стоило старшему переступить порог комнаты, как Сатанг скользнул следом, ловко перехватил дверную ручку и с сухим, металлическим щелчком повернул ключ в замке. Звук шелеста закрывающегося механизма прозвучал в тишине гримерки как выстрел. Сатанг быстрым движением вытащил ключ из скважины и спрятал его в глубокий карман своего пиджака. Винни обернулся на звук. Его брови удивленно взлетели вверх, он перевел взгляд с запертой двери на стоящего перед ним мальчишку. — Что ты делаешь? — спросил старший, и в его голосе против воли промелькнула тщательно скрываемая паника. — Это ты что делаешь, Пи’? — Сатанг сделал шаг вперед. Его голос звенел от напряжения. — Что с тобой происходит? Что, к черту, происходит с нами? Сатанг искренне, изо всех сил старался держать себя в руках, контролировать дыхание, но к горлу уже подступал огромный, колючий ком накопленной за эти месяцы обиды. — Танг, всё в порядке, не выдумывай, — Винни замялся всего на секунду, его взгляд на мгновение дрогнул, но он тут же выпрямил спину. Внутри него включился привычный защитный режим — жесткая решимость не поддаваться эмоциям, не позволять себе расплакаться или упасть перед этим мальчишкой на колени, умоляя о прощении. — Открой дверь. Мне нужно ехать, я очень тороплюсь. Торопился он лишь сбежать. Сбежать от самого себя, от этой душной гримерки и от раскрасневшихся любимых глаз напротив, которые уже стремительно наполнялись горячей, соленой влагой, готовой вот-вот перелиться через край длинных ресниц. — Пи’Винни, скажи мне, просто ответь: в чём я виноват? — Голос младшего задрожал, стремительно срываясь на глухой, болезненный шёпот. — Почему ты наказываешь меня? За что этот холод? За что это молчание? Что я сделал не так? Каждое слово Сатанга кололо Винни под ребра, словно осколки битого стекла. Он сжал кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони через ткань брюк. — Танг, успокойся, прошу тебя. Ты здесь совершенно ни при чём, — Танавин осёкся, тяжело дыша. Ему безумно хотелось закричать, вывалить всю правду про чертов контракт, про три миллиона, про то, что он засыпает и просыпается с его именем на губах. Но он молчал. — Просто... Просто я немного устал от... неважно. Извини. Мне нужно идти, открой дверь. — Нет, я не открою её! — Сатанг упрямо шагнул еще ближе. Он шумно выдохнул, судорожно проглатывая слезы. Нежелание старшего идти на контакт, эта его вечная, непробиваемая броня буквально выбивала почву из-под ног. В этот момент Сатанг чувствовал себя крошечным, выброшенным на улицу котёнком, перед которым с треском захлопнулась дверь старого теплого дома, оставляя его сидеть под проливным дождём в ледяном, абсолютном одиночестве. — Я не открою её до тех пор, пока ты не расскажешь мне правду. Пока ты не вернёшься ко мне. Пока не обнимешь... как раньше. Ну же, Винни. Просто обними меня. Винни шумно, рвано выдохнул через нос. Ситуация становилась критической, воздух между ними казался наэлектризованным до предела. Старший резко поднял со стола свою спортивную сумку и сделал два стремительных шага вперед, сокращая дистанцию между ними до опасного, интимного минимума. Он заглянул в эти большие, полные слез, самые любимые карие глаза на свете. Его правая рука, большая, горячая, ощутимо тяжело легла на тонкую талию Сатанга. Младший на секунду замер, его сердце пропустило удар, в глазах мелькнула робкая, безумная надежда. Винни медленно, с нажимом скользнул ладонью вниз по бедру партнера, выбивая остатки воздуха из лёгких Сатанга и из своих собственных. Но это действие, как бы сильно ни хотелось им обоим, не сулило тепла. Это был холодный расчет. Точным, воровским движением пальцы Винни нырнули в карман пиджака Сатанга, нащупали холодный металл и выудили ключ. В следующую секунду Винни рванулся к двери. Ключ вошел в замок, провернулся дважды, и старший покинул гримерку, хлопнув дверью и вновь оставляя Сатанга в одиночестве разбираться с ледяными стенами, которые Танавин так старательно выстроил между ними. Это простое, трусливое бегство стало катализатором грядущей катастрофы. Сатанг сорвался. Мысли и страхи, что терзали его долгие месяцы, мгновенно взяли верх над разумом. Вспыхнув яростью и отчаянием, он рванул дверь на себя, выскочил в пустой коридор и громко, на всё здание, крикнул в след уходящему партнеру: — Винни! Если ты сейчас же не обернёшься, я разрываю наш контракт! Старший замер. Он окаменел прямо посреди пустого, залитого люминесцентным светом коридора, не дойдя нескольких метров до лифта. Сердце предательски, болезненно сжалось, распуская по телу волны жгучей, парализующей боли. В ушах зашумело. Он же не серьёзно? Сатанг не мог этого сказать. Не из-за этого. — Я не шучу, Танавин! — Из глаз Сатанга хлынули слезы, обжигая бледное лицо, а голос сорвался на болезненный хрип вперемешку с судорожными всхлипами. — Только попробуй сделать еще один шаг, не поговорив со мной... И наша работа официально закончена! Я завтра же скажу менеджеру! Если бы Сатанг только знал, как сильно Винни сейчас хотелось обернуться. Бросить сумку на пол, подбежать, прижать это хрупкое, дрожащее тело к себе так сильно, чтобы ребра затрещали, и целовать каждую слезинку на его щеках, вымаливая у них прощение. Но в голове Винни, словно ядовитая опухоль, уже разрослась другая, финальная мысль: «Возможно, нам действительно стоит прекратить. Если я настолько уродливо не справляюсь, если я не могу отделить свои чертовы чувства от работы и причиняю ему такую боль... Нам нужно разойтись». Эта мысль с каждой секундой все громче, набатом отбивалась в его черепной коробке, заглушая все остальное. Под рваные всхлипы младшего за спиной, Винни сделал глубокий вдох, заставил свое одеревеневшее тело шевельнуться и сделал шаг вперед, к лифту. Он разорвал эту связь, глупо надеясь в глубине души, что когда-нибудь потом, когда все утихнет, он сможет все исправить. Но не сегодня. Не сейчас. Через три долгих, невыносимо тяжелых дня их обоих вызвали в кабинет главного менеджера. Разговор был долгим и отвратительным. Атмосфера стерильного офиса с белыми стенами и панорамными окнами казалась Винни удушающей. Менеджер говорил строгими, юридическими терминами, листая распечатки их графиков и аналитику упоминаний в соцсетях. Он отчитывал их как нашкодивших котят, но Винни знал: он сам, лично, завел их в эту тупиковую точку. Вся ответственность по праву должна лежать именно на нем. Старший молча, покорно соглашался с каждым словом руководства. Он сидел, уставившись в лакированную поверхность стола, и изо всех сил старался не смотреть на человека, сидящего на соседнем стуле. Но сдерживаться было выше его сил. Сатанг за всю встречу не проронил ни единого слова. Он сидел, выпрямив спину так ровно, словно внутри него был натянут стальной трос, готовый лопнуть в любую секунду. Пальцы младшего были намертво сцеплены в замок, костяшки побелели. И за два часа этой тяжелой беседы он ни разу не повернул головы в сторону Винни. Его взгляд был направлен мимо менеджера, куда-то в пустоту за окном. Компания, разумеется, не хотела терять прибыльный, раскрученный тандем, в который были вложены миллионы. Но и работать с парой, которая за кадром искрила такой глухой, осязаемой враждебностью, было коммерчески опасно. Фанаты уже начали замечать неладное на редких трансляциях. — Вам дали две недели, — подытожил менеджер, закрывая папку с контрактом. — Четырнадцать дней, парни. Либо вы берете себя в руки, находите общий язык и возвращаете ту химию, за которую вас полюбили, либо... мы начинаем готовить официальный пресс-релиз о прекращении вашей совместной работы. Думайте. Время пошло. Катастрофа, которую Танавин запустил своим трусливым уходом из гримерной, обрела законную, юридическую форму. Теперь у их конца была официальная дата. Дождливый, промозглый вечер застал их в офисе спустя четыре дня после того разговора. Весь день им предстояло работать в студии звукозаписи. Это были самые тяжелые часы в жизни Винни. К одиннадцати вечера офис начал пустеть. Закулисье крупной медиа-компании в этот вечер промёрзло до самых костей железобетонного гиганта. Мощные кондиционеры работали на полную, пытаясь охладить технику. Винни, забрав свою сумку, шел по коридору к лифтам, когда заметил его. Сатанг сидел на широком подоконнике в дальнем конце коридора, недалеко от выхода на пожарную лестницу. Младший сжался в комок, обняв колени руками и уткнувшись в них подбородком. На нем была только тонкая белая рубашка, воротник расстегнут, рукава закатаны до локтей. Его плечи мелко, почти незаметно, но непрерывно дрожали — то ли от ледяного воздуха, дующего из приоткрытой двери, то ли от глухого, выматывающего ментального бессилия. Винни замер в тени коридора. Сердце в груди заворочалось, обливаясь тяжелой, густой кровью. Внутри привычно, на автопилоте расцвела эта глухая, эгоистичная, не поддающаяся контролю потребность подойти, закрыть собой от сквозняка, спрятать от всего мира, согреть. Гордость? Какая, к черту, гордость, какие обиды и контракты могут иметь значение, когда Киттипхоп мерзнет прямо у него на глазах, медленно ломаясь от холода? Старший подошёл абсолютно бесшумно. Ничего не говоря, не спрашивая разрешения, он резким, размашистым, но удивительно аккуратным движением снял свою тяжелую, огромную черную кофту из плотного флиса и набросил ее Сатангу на плечи, полностью укутывая. Младший сильно вздрогнул от неожиданности, мгновенно узнавая это тяжелое, теплое присутствие. Он тут же дернулся всем телом, собираясь сбросить ткань с плеч: — Не надо, Пи'Винни… Забери, мне не холодно. Но Винни сработал на опережение. Он жестко, намертво перехватил запястья Сатанга прямо через плотную ткань кофты, прижимая его руки к коленям и не позволяя скинуть одежду. Взгляды пересеклись — впервые за столько дней так близко, без камер, без сценариев, без свидетелей. В глазах Винни была немая, темная, удушающая мольба вперемешку с его привычным, бараньим упрямством. Сатанг смотрел на него снизу вверх, измученно, с затаенной злостью и такой глубокой раной в зрачках, что Винни едва не отпустил его. — Просто посиди в ней, — негромко, хрипло, почти умоляющим тоном попросил старший. — Мне абсолютно все равно, что ты сейчас обо мне думаешь, Танг. Можешь ненавидеть меня. Но не смей заболеть. Нам еще... закрывать контракты. Нам еще работать эти две недели. Винни разжал пальцы, отпуская его запястья прежде, чем Сатанг успел что-то ответить или швырнуть кофту ему в лицо. Старший резко развернулся и быстрыми шагами ушел в глубь темного коридора, скрываясь в лифтовом коридоре. Сатанг остался сидеть на подоконнике. Его руки медленно поднялись к лицу, пальцы судорожно, до боли сжали плотный воротник флисовой ткани. Он подтянул его выше, утыкаясь носом в мягкий ворот. Кофта все еще хранила живое тепло тела Винни. И она насквозь пахла его парфюмом, тяжелым, дорогим, с терпкими древесными нотами и легким шлейфом табака. Это был тот самый запах, который раньше, в безумных, забитых кричащими фанатами аэропортах, в чужих душных городах, на ночных съемках или после бесконечных, изматывающих дублей означал для Сатанга только одно: «Я дома. Я в полной безопасности. Пока он рядом, со мной ничего не случится». Теперь, в этом полутемном офисном коридоре, этот родной запах означал совершенно другое. Он кричал о том, что они потерялись. Окончательно и безвозвратно. В два часа ночи огромное главное здание компании практически вымерло. Коридоры погрузились в полумрак, горели лишь дежурные лампы зеленоватого оттенка. Винни вернулся на седьмой этаж только потому, что днем, во время суматохи, оставил на столе в общем репетиционном зале ключи от квартиры и свой старый блокнот. Ему чертовски не хотелось возвращаться сюда ночью, но перспектива остаться без крыши над головой радовала еще меньше. Он медленно шел по длинному, пустому коридору, собираясь просто забрать вещи и наконец уехать туда, где его ждала очередная длинная бессонная ночь, полная мыслей о Сатанге. Проходя мимо музыкальной студии Винни резко замер. Его тело среагировало быстрее разума, спина напряглась, дыхание перехватило. Из узкой, едва заметной щели приоткрытой двери на темный пол коридора лился слабый, теплый луч света. А изнутри доносился тихий, ломающийся, неровный звук акустической гитары. Кто-то перебирал струны, подбирая минорные аккорды. Винни подошел ближе на цыпочках, затаив дыхание и прижавшись плечом к стене. Он заглянул в щель. На полу посреди комнаты, прямо у кожаного дивана, окруженный призрачным, мягким светом контрольных ламп аппаратуры, сидел Сатанг. Он всё ещё был в той самой огромной черной кофте Винни. На его похудевшей, хрупкой фигуре она смотрелась слишком большой, нелепой, почти как защитный панцирь, в который улитка прячется от внешнего мира. Танг сидел, скрестив ноги, его длинные пальцы лениво, болезненно скользили по грифу гитары, извлекая из инструмента ломаную, незнакомую, но глубокую мелодию. Сатанг запел. Это не был тот безупречный, чистый, технически выверенный вокал, который Сатанг демонстрировал на официальных записях ост-треков или на живых концертах. Его голос звучат хрипло, очень тихо, почти на грани шепота. Он срывался на самых простых тональных переходах, в нем не было студийного лоска — но в нем было столько осязаемой, кровоточащей, живой боли, что Винни показалось, будто ему со всего размаху дали под дых тяжелым железным кастетом. Металл вошел глубоко под ребра, лишая возможности дышать. «Ты научил меня читать между строк, но сам стер все буквы...» — тихо, хрипло разносилось по пустому пространству студии. Сатанг пел строчки, которые они никогда в жизни не обсуждали вслух, но которые Винни узнавал мгновенно, с первого же слога. Это был не просто текст — это были их личные, интимные метафоры, их секретный код, понятный только двоим. В песне оживал тот самый пропущенный звонок в три часа ночи перед самым началом съемок «That Summer», когда Сатанг в панике искал поддержки. Там был горький вкус холодного кофе, который они делили на двоих на парковке после тяжелейших съемочных смен «We Are». Там было то самое глупое, опрометчивое обещание «сделать всё, о чём ты попросишь», данное на глазах у тысяч зрителей. Там был их самый первый, робкий совместный мастер-класс для проекта «Fish upon the Sky», когда они еще только учились работать друг с другом. Сатанг переплавил всю свою обиду, все свое душащее, липкое одиночество последних месяцев, всю злость от непонимания в этот реквием. В эту песню-прощание. Она была написана без надежды на релиз. Она была создана для одного-единственного слушателя, который сейчас стоял за дверью и не имел ни малейшего, даже призрачного права просто зайти внутрь и прервать эту пытку. Винни медленно, теряя силы, прислонился спиной к холодной стене коридора, прямо рядом с косяком приоткрытой двери. Ноги его больше не держали, они стали ватными. Он плавно сполз по стене вниз, садясь на корточки прямо в темноте коридора, и крепко зажмурил глаза. Пальцы сжались в кулаки с такой силой, что кожа на костяшках побелела, а суставы отозвались глухой болью. Их разделяли какие-то несколько сантиметров деревянного полотна двери. Всего несколько шагов. Один человек в светлой комнате пел свою ломающуюся, разорванную в клочья душу в воротник чужой кофты, а второй — задыхался от этой музыки в абсолютной темноте коридора, до крови кусая собственные губы, чтобы не выдать свое присутствие рваным, отчаянным выдохом. Винни понимал: это всё. Это финал. Сатанг этой песней не просто соглашался на условия менеджеров и разрыв их экранной пары. Он отпускал его лично. Навсегда. Из своей жизни. Финальный, тяжелый аккорд гитары долго, эхообразно затухал в акустически изолированном пространстве музыкальной студии. Мелодия растаяла. Наступила звенящая, удушливая, страшная тишина, в которой было слышно только прерывистое дыхание младшего. В пустой комнате Сатанг сделал глубокий, судорожный вдох, снова утыкаясь лицом в высокий воротник флисовой кофты, все еще хранившей едва заметный шлейф древесного парфюма Винни, и едва слышно, разбито произнес в пустоту перед собой: — Вот и всё, Пи'Вин... Я больше тебя не держу. Танавин в темном коридоре резко вздрогнул, словно от удара током высокого напряжения. Сердце пробило грудную клетку. Каждая клеточка его тела, каждый инстинкт, выработанный годами защиты этого мальчишки, требовали немедленно подняться, с ноги толкнуть эту чертову дверь, ворваться внутрь, упасть перед ним на колени прямо на этот ковролин. Требовали схватить его за плечи, выплакать эти несчастные три миллиона бат, разорвать все контракты агентства к чертям, признаться в своей уродливой, пугливой, трусливой любви, только бы вернуть себе законное право обнимать его так, как раньше. До хруста. До темноты в глазах. Но здравый смысл или то уродливое, выжженное дотла существо, которое осталось от его разума после полугода изощренной лжи самому себе, удержали его на месте. Железные кандалы контракта и чувство вины намертво пригвоздили его к полу. Винни понимал: если он зайдет сейчас, это ничего не решит. Они просто сорвутся в минутную, эгоистичную слабость, а завтра снова столкнутся с той же стеной. Если зайдет сейчас, он окончательно растопчет остатки гордости младшего, превратит его песню в фарс. Он сделает только хуже. Ему нужно уйти. Оставить Сатангу его выстраданную точку. Винни, шатаясь, тяжело поднялся на ноги, опираясь рукой о стену. Он сделал шаг назад. Плотная подошва его кроссовка едва заметно, тихо скрипнула холодному полу коридора. Внутри студии звук раздался отчетливо. Сатанг резко вскинул голову, его дыхание замерло, а пальцы застыли в последнем скольжении по грифу гитары. Он прекрасно знал этот звук. Он понял, кто всё это время стоял за дверью. Он знал, что Винни слышал всё. Каждое чертово слово. Танавин не зашел. Он не толкнул дверь, не забрал свои ключи со стола в репетиционном зале, не попытался глупо и беспомощно объясниться. Он просто повернулся спиной к свету, бьющему из щели, и медленно пошел прочь по длинному темному коридору к лифтам. Он уходил, оставляя Сатангу эту ненаписанную, никому не нужную песню, законное право на его собственное, успешное будущее без балласта в виде нерадивого партнера, и свою черную кофту, которая для Сатанга больше никогда, ни при каких обстоятельствах не будет пахнуть домом. Киттипхоп остался один в светлом круге ламп, а Танавин навсегда скрылся в темноте.