Ложь

      Стекло трещало от напора непогоды. Крупные снежинки своими тонкими тельцами с острыми краями бились под порывами злого ветра прямо в окно, зашторенное только наполовину. Внутри комнаты пахло свежей бумагой. Чернилами. Жаром от огня. Было что-то чарующее в пламени камина, отчего тот никак не мог замениться на центральное отопление. Обычно приведенный в порядок письменный стол теперь был завален кипами бумаг. Несколько листов, скомканных и позабытых, упали в комьях возле мусорного ведра. Там, за пределами дома, стужа уж заслонила собой все небо, и холод наполнял окружение мрачной синевой. Родной и приятной.       Тонкие длинные пальцы коснулись лба, потянули за собой кожу и темную, как смоль, бровь. Густые ресницы прикрылись от усталости, а после зазвучал протяжный выдох. Очередная бумажка упала на пол.       Заскрипела входная дверь. Противная и не поддающаяся никакому влиянию. Петли смазывались едва ли не через день, а та продолжала скрипеть, будто старуха. Отчеканились по полу шаги, и способствовали тому металлические набойки на каблуках.       Горячие руки по-хозяйски легли на плечи, повели вниз, и перо замерло над пергаментом. Запахло спиртом. Формалином. Уже привычный аромат, от которого и глаза не резало. — Даже не обернешься? — прозвучало в смешке. — Благодаря тебе у меня забот полон рот, дорогой Дотторе, — с напускной ворчливостью произнес царский казначей. — Да и в чем смысл смотреть на тебя?       Ладони скользнули по плечам теперь вверх. Огладили обнаженную шею, что не скрывалась мехами накидок. Панталоне прикрыл глаза, запрокинул голову назад. Ничего не стоило его личному спасению и проклятию сжать пальцы на горле. Перекрыть доступ кислорода. Оборвать разом все проблемы. Будь это кто-то другой, спрятанный в рукаве нож уже б пронзил несчастное сердце недальновидного человека. Но Дотторе больше кого-либо заслуживал доверия. Над Панталоне нависла тень. Наводящая ужас на всех существ Тейвата, но не на него.       Веки совсем немного приподнялись, в глаза бросилась чужая усмешка. Легкая. Искренняя. Дотторе сдвинул свою маску выше, алые радужки блеснули в свете пламени камина. — Я уже пообещал тебе вернуться с победой. Что еще ты хочешь от меня? Это пока все, что я способен дать тебе. Расчеты произведены, план намечен, любые отклонения вписаны в модель, — говорил Дотторе тихо. Вкрадчиво. Будто змий.       Но Панталоне сбросил с себя его руки и поднялся с места. Мышцы уже затекли от долгого сидения. Он подошел ближе к окну, прижался плечом к раме и нахмурился против собственной воли. В кармане нашлась пачка сигарет. Измятая и со стершейся надписью. Чиркнула кремнием газовая зажигалка, потянулся вверх дымок. Когда-то давно Феофан сам себе дал обещание не курить на рабочем месте или по крайней мере в помещении, но теперь нервы шалили. Он не мог противиться своей зависимости.       Буря за окном только набирала силу. Синева сменялась теменью. Частые уличные фонари тонули в снежинках, и свет рассеивался по их бокам. Затмевался непогодой. Окно приоткрылось, и снежинки тут же ударили по нежной коже щек.       Панталоне не оборачивался. Только слышал краем уха, как скрипнуло его кресло — Дотторе оперся о него локтями и теперь сверлил своим взглядом закостенелую спину. — Слышал ли ты о законе подлости? — спросил Панталоне. Дотторе хмыкнул, но больше ничего не ответил. — Если что-то может пойти не так, то оно пойдет. Ты слишком многое ставишь на кон. Божественность в обмен на смерть. — Он достал из кармана монетку. Чуть поржавевшую. Отчеканенную в монетном дворе Снежной, а не в Золотой палате Ли Юэ. Резкое движение большим пальцем — монетка летит вверх, отблескивая. И вскоре приземляется в ладонь. — Глупость, а не твой гений. — Оставь философствование тем, кто не готов идти на жертвы во имя высшего блага, — засмеялся Дотторе.       Кресло снова скрипнуло. Шаги стали приближаться. Панталоне сделал очередную затяжку и выдохнул дым в открытое окно. — Высшее благо… Твои амбиции, если быть точнее, Зандик, — уже чуть тише произнес Панталоне.       Он все же глянул через плечо. Дотторе был слишком близко. Взгляды столкнулись друг с другом. В пору было бы по бледной коже побежать мурашкам, но Панталоне уже привык к подобному. Он не был жертвой. А Зандик не был его хищником. — Называй так, если хочешь. Сути это не меняет. — Дотторе шагнул еще ближе, оказываясь почти вплотную. Он толкнул ладонью створку окна, обрывая доступ холодного ветра в комнату. — Кто тебя лечить будет, когда я уйду? — При дворе достаточно других врачей, — безразлично произнес Панталоне.       Он глянул по сторонам, но в пределах видимости не оказалось пепельницы. Ту он вынес парой днями ранее, чтобы помыть, но так и не вернул на место, надеясь на лучшее поведение от самого себя. Сигарета истлела до фильтра и грозилась обжечь пальцы. — С каждым разом ты удивляешь меня все больше. С возрастом люди имеют тенденцию переставать обижаться на такие пустяки, — сказал Дотторе, протягивая свою ладонь. Предполагая хоть так задобрить.       Панталоне смерил ее взглядом, приподнял бровь. Сигарета чиркнула тлеющей головкой по подоконнику, оставляя черно-серый след. Дотторе сделал глубокий вдох, будто имел дело с действительно тяжелой задачей. Сжал руку в кулак, но та оказалась перехваченной прямо у запястья.       Мягкие губы коснулись костяшек, черные ресницы друг с другом сомкнулись. Дотторе не мог отвести глаз от представшей перед ним картины. — Я не буду тебя отговаривать. Твои расчеты для тебя важнее здравого смысла, — произнес Панталоне, тут же отпуская чужую руку. — Просто помни — я приду, если план потерпит неудачу. — Не прощайся со мной так, Феофан, — хрипло произнес Дотторе, тут же сжимая чужую талию в тиски. Он уткнулся носом в шею, пропахшую чернилами, табаком и дорогим парфюмом. Металл маски звякнул, ударившись о пол. — Эти сантименты могут посеять сомнения. А они нам ни к чему.       Панталоне накрыл руки Дотторе своими, глянул на окно. В отражении было видно все вплоть до мелких деталей. Чужие нахмуренные белесые брови. Напряженные плечи. — В сомнениях скрыта истина, — ответил Панталоне. — Только глупец не будет сомневаться в своих действиях. — Боишься потерять свой собственный путь к бессмертию? — попытался увильнуть от тяжелого разговора Дотторе. — А ты пытаешься доказать, что все же глупец? — усмехнулся Панталоне.       Будто бы с усилием Дотторе приподнял свою голову, и Панталоне отвернулся от окна, чтобы смотреть прямо в глаза. Чужие горячие пальцы коснулись колец на безымянном. Огладили грани. Словно Дотторе сам эти кольца и не водружал на тонкие фаланги. — С вероятностью в 98,97% я вернусь с победой, — снова попытался убедить Дотторе, но все слова и дальнейшие мысли оборвались.       Губы Панталоне накрыли его губы. Осторожно и ненавязчиво, будто бы в первый раз. Поцелуй разорвался так же внезапно, как и начался. Вкус табака остался на коже. Дотторе потянулся за новым, и ему не отказали. Давление на талии Панталоне ослабло, и он повернулся к Дотторе всем телом. Сжал сам его в объятиях, болезненных и тоскливых. Губы впечатались друг в друга, попали в крепкий захват белесые волосы на затылке. И вновь поцелуй разорвался. — Лжец, — прошептал Панталоне в его губы. — Да, — ответили ему.       Порыв ветра распахнул окно. С письменного стола разлетелись бумаги с расчетами. Панталоне вжался лбом в чужое плечо, очки надавили на переносицу. Ему захотелось снова закурить. — Если не получится, а я не успею… — сказал Панталоне, сжимая в пальцах одежду у лопаток. До скрипа. До побеления костяшек. — Возвращайся сюда все равно. Обещай. Я не собираюсь держать траур по тебе.       Пауза затянулась. Дотторе от своего плана не отступился бы. И угроза смерти его только подстегивала. Он знал, что его Панталоне лгал ничуть не хуже. Он сделал глубокий вдох, запоминая надолго и без того въевшийся в каждую клеточку тела запах. Коснулся вороных локонов. Прислушался к чужому дыханию. — Непременно, — сказал он со всей искренностью, что только могла накопиться в нем за века.       И Панталоне, все еще сжимая в объятиях до тянущей боли родное тело, ему впервые в жизни не поверил.