Две Мари

      Худой шелудивый пёс не отставал. Хищная пасть с противным лязганьем смыкала острые зубы. Даже сквозь своё шумное дыхание, топот ног по булыжной мостовой, улюлюканье преследователей, он чувствовал, что зубастая тварь готова вцепиться в его ногу. Он начал уставать, дыхание сбилось, он с шумом переводил его, раскрытый рот с жадностью заглатывал горячий обжигающий воздух. Сердце неистово колотилось об искривленную грудную клетку, ноги стали заплетаться. Повернув за угол, заметил кучу сваленных булыжников. Скорое спасение придало силы. Добежав до ближайшего булыжника, схватил его за горячий, нагретый на солнце шершавый бок, и не прицеливаясь, замахнулся. Следом второй, третий, четвёртый, пятый. Он слышал жалобный визг собаки, ругань прохожих, свист мальчишек. Не уклоняясь от летящих в него камней, палок, осколков горшков, побежал дальше.       Пробежав ещё два квартала, с удивлением заметил, что преследователи исчезли. Перешёл на шаг, стараясь успокоить судорожное дыхание, сплёвывая горячую слюну. Идя всё дальше и дальше, он равнодушно рассматривал незнакомые улицы, ловя на себе испуганные взгляды прохожих. Вспомнив о капюшоне, надвинул его как можно ниже.       Звон колоколов возвестил о вечерне. Повинуюсь выработанной многими годами привычке, острое чувство голода скрутило живот. Вспомнив скромный монастырский завтрак, осклабился. Никакое чувство голода не заставит его повернуть обратно. Скорее из этого зловонного города, населенного злыми мальчишками и голодными собаками! Единственный человек, которого он любил, к которому был привязан, который принимал в нем участие, научил говорить, писать и читать, был в отъезде. На своём сером муле он отправился проверять приходы и до сих пор не вернулся. В его отсутствие сделалось невообразимо тоскливо. Молодые клирики норовили разнообразить скучные будни подставив ему подножку или начав вслух описывать его внешность на «собачьей» латыне. Но ничего, они за это поплатились! Взорвавшись, он от всей души поколотил этого рыжего пухлощёкого Робера, который донимал его особенно обидно. Пусть теперь братия потешается над его лиловым фингалом.       С отъездом отца, как он называл своего покровителя, он вновь погрузился в зыбкий беспросветный туман. Лишь ночами, ворочаясь на жёсткой постели, его душа ощущала какой-то ускользающий луч света. Он пытался ухватиться за него, поймать, сделать ярче, но всё напрасно.       Постепенно, вслед за солнечным лучом, ему стали приходить во снах запахи. Пряный нагретых трав, терпкий коровьего навоза, притягательный выпекаемого хлеба. И это были не городские запахи, отравленные налетом зловония и смрада. Казалось, что эти запахи чище, роднее. Будто из закоулков далёких воспоминаний. Из тех же потайных кладовых, откуда и удивительное чувство мягких рук, ласкового голоса, запаха свежего хлеба, скотины и сладкого пота. Эти запахи и образы будоражили, лишали покоя. Постепенно уверовал, что во снах он вспоминает материнскую ласку, которую дарила ему мать. Ведь кто, кроме родной матери готова одарить объятиями дитя, даже если своим видом он насмешка над божественным замыслом, справедливо полагал он. Это осознание пришло внезапно. У него, подобно другим созданиям, была мать. Которая подносила свою плоть к его изуродованному лицу, дабы накормить, укачивала, пела колыбельные. Для нее он был не проклятием, не божьем наказанием, ни дьявольским отродьем, а дитём. Не выдержав этих мучительных и притягательных снов он сбежал.       Воображение рисовало ему, что очутившись за стенами этого города он узнает родные места и рука Провидения укажет дорогу в родную деревню. И там он найдёт ту, которой сможет сказать слова, которые ещё ни разу не произнёс в своей жизни. Мама.       Уже начинало смеркаться, когда ему повстречались крестьяне, возвращающиеся с ярмарки. На подводе, установленной пустыми корзинами восседали два крестьянина, распевая скабрёзную песню. Несколько крестьян и крестьянок шли рядом, возбуждённо переговариваясь. Приблизившись к ним у городских ворот, он смог избежать внимание стражника. Они шли, пока красное солнце полностью не скрылось за далёкими желтеющими полями. При последних отсветах крестьяне споро соорудили костёр, весело хрустящий сухим хворостом. Дождавшись, когда стемнело окончательно, уселся невдалеке, в тени ближайших деревьев, стараясь остаться незамеченным. Но его заметили. Всучили краюху грубого хлеба и горячую похлёбку в глиняной миске. Доев самую вкусную в своей жизни еду, разморившись от сытости и тепла задремал, прислонившись к шершавому стволу дерева. Проснулся когда крестьяне уже спали. Храп доносился от распряженной телеги. Тихо время от времени фыркала лошадь, переступая стреноженными ногами. Костёр поддерживали две женщины. В алых бликах костра он разглядел их лица, словно вырезанные ножом из коры деревьев. Женщины негромко переговаривались, время от времени помешивая костёр или подкладывая хворост, но в ночной тишине он мог разобрать каждое слово.        — … и чего это Гийому вздумалось ночевать в чистом поле? Более глупого проступка и не придумаешь. Весь день просидел в трактирах, попивая все деньги. Наверняка пропил всё, что теперь и за ночёвку на самом захудалом постоялом дворе не наскребёшь. Не стать бы добычей разбойников, которые сбиваются в шайки и грабят беспечных путников. И ладно, если только ограбят, а то, не приведи Господь, снасильничают или убьют, если добычи не найдётся. Да-да, снасильничают и не посмотрят, что я им в матери горжусь… И ладно если только это, а ведь может чего и похуже…       Молодая в ужасе, озираясь по сторонам:       — Чего хуже то может быть, матушка Жанна?       Старуха, пожевав тонкими губами:       — Неужто не догадываешься? А забрюхатишь если? Вот жила у нас по соседству кривая Марго с мужем, толстым Пьером, и было у них дочь Мари. И вот, эта Мари, собирая хворост, приглянулась знамо кому. Но из-за стыда девичьего, решила сохранить всё в тайне. А тут, вот те раз, понимает она, что в тягости. И чтобы не выдать себя, полосы из холста наделала и утягивалась, всё туже и туже. О чём думала, дурёха, одному Богу известно… Известное дело, сколь верёвочке не виться… Ночью, в хлеву разрешилась от бремни. Сама пуповину себе перерезала и бросила младенца в хлеву, свиньям на съедение. А сама, как ни в чём не бывало, домой возвратилась. И надо было такому случиться, как хозяин вскоре встал по нужде и услышал писк. Решив проведать, что это, зажёг свечу, пошёл в хлев. И обнаружил нечто странное. Похожее на ребёнка. А на земле след кровавый. Пошёл по этому следу и прямехонько к Мари он его и привёл. Отпираться сил у нее не оставалось, она во всем и созналась, что шайка над ней надругалась… Отец её проучить решил, известно как. Только он за хлыстом отвернулся, как соскочила она и побежала. Откуда только силы взялись… Добежала до мельницы и в реку то и кинулась… Разбудили нас эти крики, пошли разузнать, что случилось. А там ребёнок валяется, орёт. Я его подняла и чуть снова не уронила… Страшный, не представляешь как. Горбатый, на глазу бельмо, уродец знатный… Думали, помрёт сам к утру… А утром цыгане нагрянули, бесовское племя, язычники, воровское отродье… Продали мы его этим басурманам… А так хорошая была девушка, пригожая…       Остолбенев, он слушал. Сердце, казалось то остановится, то начинало неистово стучать… До последнего он надеялся, но последние слова старухи лишили его всякой надежды. Солнечный луч погас, сделав темноту ещё более непроглядной.       Оставаясь незамеченным, поднялся, и словно автоматом с заканчивающимся заводом, поплёлся обратно, едва переставляя кривые ноги.       Переночевав у запертых ворот, к заутрене вернулся в Собор. Взбежав на колокольню, он начал с таким неистовством раскачивать свою любимицу Толстуху Мари, что успокоился лишь тогда, когда из ушей полилась тёплая кровь и весь злой мир умолк навсегда. И только оставшись один на один с безмолвной тишиной, он дал волю своим слезам.