где-то там будет Ад.

      Ведущий на крышу небольшой лестничный пролёт перегораживала дверь из железных прутьев, замок на которой всегда немного заедал. Пока Аластор возился с ним, на лестничную клетку вышла соседка – тихая, пожилых лет женщина, которую обычно можно было встретить, ухаживающей за цветами в маленьком дворике перед домом.       — Аластор, откуда это у тебя ключи от крыши? — спрашивает соседка с подозрением в голосе.       — От владельца, — Аластор врёт, не смущаясь. Старушке необязательно знать, что ключи от крыши он сделал давным давно без всякого разрешения, так как ему хотелось иметь тихое уединённое местечко для курения.       Подозрения соседки вызваны совсем другим. Она хмыкает, ворчит что-то неразборчивое, но больше ничего не говорит, идёт по лестнице вниз. Аластор, наконец разобравшись с дверью — наверх. Его на крыше уже ждут.       Золотые волосы отливают розовым в свете закатного солнца. Всё тот же старый серый свитер, который Люцифер однажды одолжил у Аластора и так и не вернул, плюшевые розовые брюки в полоску, босые ноги — и крылья, к которым Аластор всё никак не может привыкнуть.       Люцифер молчит, стоит на бортике, окружающем периметр крыши. Взгляд больших голубых глаз любопытный-выжидающий. Раньше болтал не затыкаясь, но теперь ничего не говорит — пока Аластор сам не захочет его услышать.       Раньше многое было по-другому. Люцифер вечно мёрз, даже летом, и по квартире всегда ходил в смешных носках, которые Аластор потом сортировал по цветам во время стирки. Аластор предпочёл бы, чтобы у него с соседом по квартире был полностью раздельный быт, и чтобы они лишь изредка пересекались в коридоре, обмениваясь молчаливыми приветственными кивками, и при заселении Люцифер согласился с этим, но не прошло много времени, как незаметным для Аластора образом частью его повседневной рутины стало сидеть на кухне и вместе пить чай вечером, а кофе утром, соприкасаясь под столом коленками из-за тесноты их квартирки. Аластору приглянулась квартирка под крышей, потому что он искал что подешевле, и мало кто желал вечно слушать пение шифера во время ветра и расставлять вёдра по всем комнатам во время дождя, — Люцифер же как будто всегда стремился стать ближе к небу.       Со своей зарплатой радиоведущего полную аренду Аластор не тянул — Люцифер же наоборот чертовски богат. Как минимум был. То ли бывшая жена отсудила у него всё, что смогла, — квартиру в центре с видом на центральный городской парк, домик за городом и собственность на пятизвёздочный отель, — и постоянно сдирала огромные алименты, то ли он отдал всё бывшей жене по собственной инициативе. Не поняв этой сложносочинённой расстановки с первого раза, Аластор не стал переспрашивать, Люцифер же больше к этой теме не возвращался. Основной его деятельностью было халтурить всякими архитектурными проектами, в свободное же время сидел с дочерью. Если бывшая жена позволяла.       Когда Люцифер в очередной раз рыдал и дрожал, пока Аластор держал его за запястья, чтобы тогда-ещё-не-ангел не расцарапал себе руки до мяса в очередном отходняке после того, как снова смешал антидепрессанты с таблетками неизвестного происхождения, Аластор думал, что хорошо, что все его деньги уходят на жену и дочь. Но стоило хотя бы немного оставлять на регулярные походу к психологу, а лучше сразу психиатру.       Когда Аластору вообще стало не всё равно?       Дочку Аластор пару раз видел. Такая же золотоволосая, яркая и шумная, как отец. Аластор хотел бы сказать “жизнерадостная, как её отец”, но жизнерадостность её отца давно стала хрупкой маской. Более чистого голубого цвета и такой же чистой грусти, как у Люцифера, в чужих глазах он больше никогда не встречал.       Бывшую жену он тоже один раз видел — когда та пришла забирать вещи. Много не взяла, лишь то, что пропиталось любимым когда-то мужем настолько, что не выстираешь. Его мягкие игрушки, с которыми он до сих пор спал, блокнот для рисования, фотоальбом, кроссовки без шнурков, которые нашли на крыше. Одну из игрушек и пару фотографий оставила Аластору, отдала лично в руки. Аластор отказывался, но эта женщина вела себя так, будто знала лучше окружающих примерно всё на свете, в том числе лучше знала, что нужно самому Аластору. И по квартирке передвигалась так, будто ею владела.       — Я рада, что он был не одинок, — одна из немногих фраз, которую она ему бросила.       Ни малейшего проблеска удивления на её лице от поступка бывшего мужа, словно она только этого и ожидала.       В моменте Аластор тоже не удивился. Мир посерел и замедлился, и патрульному пришлось повторить второй раз, чтобы он его услышал, но удивления не было. Аластор вообще не понимал, что чувствует и чувствует ли хоть что-нибудь, пока месяц спустя случайно не вылил себе на волосы всё ещё стоящий в душевой кабинке шампунь Люцифера — и задохнулся в запахе, и стоял так под водой, согнувшись, думая о том, как же сильно хочется удавиться шлангом, а не о том, что счётчик накручивает сверх квартплаты.       Бывшая жена знала Люцифера гораздо лучше, и к такому уровню знания человека невозможно приблизиться всего за пару лет. Узнал ли Аластор хотя бы десятую часть?       Смотря на эту золотоволосую, как и всё остальное семейство, женщину, возвышающуюся ещё на полголовы над и так довольно высоким Аластором, он думал о том, насколько же на самом деле Люцифер был старше его. Раза в полтора, наверное, если Аластора не подводила математика. И с жизненным багажом в виде развода, воспитания дочери, пусть и унаследованным, но успешным отельным бизнесом, переданным жене, Люцифер умудрился оставаться наивным ребёнком в цветастых кофтах, любовью к сладостям и рисованию цветными карандашами. Так казалось, пока не заглянешь под длинные рукава цветастых кофт, под розовые и синие пластыри в цветочек и котиков, которыми иногда заклеивала дочка его запястья, из-за детской наивности пока не понимая, что именно заклеивает. Так казалось, пока он не начинал улыбаться — нет, не та маска радости, а настоящая улыбка, с мелкими морщинками у глаз, которую Аластор видел столь редко, оттого она и была такой ценной. Такая улыбка бывает только у тех, кто уже достаточно повидал и с трудом испытывает счастье, а потому каждое его проявление прячет глубоко в сердце, лишь бы не украли.       Аластор достаёт сигарету и закуривает, смотрит на ангела, который всё ещё стоит босыми ступнями на бортике, не приблизился ни на шаг — ждёт, пока Аластор сам подойдёт к краю крыши. Аластор подходит, и теперь слышит, как перья крыльев трутся друг о друга при дуновении ветерка. Интересно, остались ли шрамы на теле Люцифера, или ангелам такого изъяна иметь не положено.       У Аластора из жизненного багажа была лишь корочка захолустного колледжа со специальностью радиоинженера, да закопанное под деревом у давно покинутого родительского дома тело отца. Кладбище Аластора раскинуто по всему городу, и всё равно меньше количества томящихся в тесноте скелетов в шкафу Люцифера. На том же кладбище похоронено и детство Аластора, в могилу его свели тяжёлые удары отцовского ремня.       Белые следы от металлической пряжки на смуглой коже до конца так и не сошли, хотя прошло уже больше десятка лет. Наверное, именно с них всё началось — Аластор попросил Люцифера его постричь, что было, очевидно, дешевле парикмахерской, а пальцы Люцифера выглядели достаточно умелыми, чтобы справиться с его тёмными кудрями и не обкорнать лишнего. И вот он сидит в их тесной ванной с обнажённым торсом, покрытым вязью шрамов и полосками старых растяжек от слишком резкого скачка роста в подростковом возрасте, Люцифер спиной упирается в стиральную машинку, боком в душевую кабинку и животом в Аластора, смахивает отстриженные волосинки со смуглых плеч — и вот уже ведёт пальцами по шрамам, посмев прикоснуться к голой коже, не спросив разрешения, но спросив об источнике появления этих следов, получив ответ и напрягшиеся под прикосновениями мышцы спины, замолчал, не то от смущения, не то задумавшись, чтобы через мгновение тишины обнять Аластора, сцепляя руки в замок под худыми рёбрами, вжимаясь лбом между лопаток и горячо дыша в место между третьим и четвёртым позвонком. Сколько ещё ударов пропустило бы сердце Аластора, наличие которого он перестал чувствовать, когда умерла мама, если бы не заверещал противно телефон.       Или это началось раньше, когда Аластор не обнаруживает на привычном месте ключи от крыши, но обнаруживает дверь из железных прутьев открытой, а Люцифера — на этой самой крыше, с зажигалкой Аластора и с сигаретами Аластора. Заметив, что больше не один, Люцифер тут же прячет сигарету, машет рукой у лица, но скрывать содеянное бесполезно, поэтому он просто вздыхает, выдавая Аластору тихое “извини”.       — Не думал, что Вы курите, — извинения приняты, хотя и не требовались. Аластор не терпел, когда кто-то трогал его вещи, но в совместной жизни с Люцифером все границы его и не-его вещей давно стёрлись.       — Я и не курю. Разве что очень редко. Когда… особенно паршиво, — последние два слова произнесены на выдохе и почти снесены ветром.       Аластор подходит, отбирает свою зажигалку и пачку сигарет, прикуривает от сигареты Люцифера — в их случае такое сближение давно потеряло интимность. Они бывали ещё ближе, когда чинили всякое по квартире, из дипломов архитектора и радиоинженера сложился один вполне неплохой сантехник.       — И почему паршиво на этот раз, позвольте узнать?       Люцифер всегда придумывал какие-то мелкие причины, которые скрывали причину Крупную и Настоящую, потому выглядел расстраивающимся по каждому пустяку, но Аластор эту Крупную и Настоящую причину всегда чуял. Не настаивал, не нанимался в духовники. На этот раз Люцифер для разнообразия был честен.       — Я… тоскую по жене. Видел её сегодня, когда был с дочерью, но… это не то. Я тоскую по тому, какой она была раньше. По тому, что между нами было раньше.       Он вздыхает и ежится, обнимая себя одной рукой за плечо. На улице ранняя солнечная осень, и ветер южный.       — Мы были друг другу самыми родными, понимали друг друга не с полуслова, а с полувзгляда, а потом… смотрит на меня и говорит, что лучше мне быть подальше от дочери, дабы “не заразил её своим отчаянием”. Что не подпустит меня к ней, пока я “не вылечусь”. Как будто я в чём-то больнее, чем все окружающие люди.       Аластор смотрит на улицу вниз, раздумывая. Наговорившись за время радиоэфиров, дома он предпочитал молчание и тишину, и поначалу Люцифер говорил за них двоих, но никогда — о действительно личном. Потом и Аластор начал отвечать, было что ответить. Сидя за вечерним чаем, они могли часами обсуждать искусство, музыку, политику. Люцифер казался Аластору таким же снобом, как и все богачи, что с рождения привыкли тратить миллионы на сиюминутные желания, но мизантропия Люцифера имела под собой другой источник, до боли похожий на источник Аластора — наивный ребёнок, которого сломала реальность жизни, вот только Люцифера она настигла гораздо позже и разбилась стёклами внутрь, а потому покрыла коркой озлобленности сильнее, Аластора же перемололо раньше, потому было время научиться выживать. Потеряв всё, Люцифер научился срезать плесень с хлеба, снова начал есть мясо и набрал немного веса на обычной отварной картошке — быть изысканным вегетарианцем стало не по карману, — воровал листочки мяты для чая с соседних дворов, выключал свет при выходе из комнаты и экономил воду, осенние с весенними сопли лечил не капельницами в дорогущих больницах, а отварами из боярышника и постельным режимом на неделю. И всё же — о личном они заговорили тогда чуть ли не второй или третий раз. Но невозможно столь долго жить с человеком в одном пространстве и остаться к нему равнодушным. Аластор не знает, имеет ли он право утешать, давать советы. Он всё же рискует.       — С развода прошло уже сколько, пять лет? Вам пора бы уже оглядеться вокруг и позволить себе в кого-нибудь влюбиться.       Люцифер хмыкает. Маленькие морщинки в уголках улыбающихся глаз.       — Что ты вообще знаешь о любви, мальва? Ни разу не видел рядом с тобой другого живого существа.       — Скажем так, я много читаю, — Аластор пожимает плечами. — Да и это в целом логично. Хотите вырваться из старой тоски — дайте место для новых чувств.       Люцифер смотрит на него как-то странно, прищурившись, и отвечает, что подумает над этим.       В настоящем моменте середина весны, и ветер северный. Аластор затягивается сигаретой и смотрит на теперь-уже-ангела, Люцифер поворачивает к нему голову, чувствуя на себе взгляд. Есть ли в этих небесно-голубых глазах влюблённость? Книги не рассказали Аластору, как она должна выглядеть.       Или может, всё по-настоящему началось, когда они вернулись с попойки, которую на работе Аластора гордо называли “корпоративом” и на которую он зачем-то потащил Люцифера — неосознанно хотел задеть коллегу из телевизионного отдела, когда-то претендовавшего на место того самого “другого живого существа” рядом с Аластором. Сели — или вернее сказать, завалились на диван, споткнувшись о подлокотник, пьяно смеясь и путаясь в руках. А потом Люцифер повернулся на бок, своим лицом прижимаясь к щеке Аластора, и что-то в этот момент в пьяных мозгах перещёлкнуло, потому что Аластор поворачивает голову тоже, ища вечно обкусанные губы, а затем и этот маленький болтливый рот, вжимает хрупкое тело в обивку дивана. Не было произнесено никакого согласия, и Люцифер, растерявший все силы к сопротивлению или вовсе их изначально не имевший, не то стонал, не то хныкал, закатывая глаза, пока Аластор шарил по его телу руками то ли в акте хмельного насилия, то ли проявлении искренних чувств.       Стараниями Аластора они оба потом проснулись в своих кроватях, и Люцифер ничего не помнил — или успешно делал вид, что не помнил. Аластор помнил всё в подробностях. Каждый вздох, мягкость и запах кожи, старые царапины от ногтей, оставленные во время отходняков не только на запястьях, но и, как оказалось, животе и ногах чуть выше лодыжек. Хорошо, что у Аластора в тот момент попросту не встал от количества выпитого, — зато потом вставал по ночам, когда он просыпался в поту и запутавшийся в одеяле после откровенных сексуальных фантазий, с отвращением обнаруживая, что его мозг и тело вообще не такое способны.       Когда бы оно не началось, у Аластора не хватило — смелости, сил — продолжить. Он убеждал себя, что ему просто увлекательно наблюдать за саморазрушительными повадками соседа по квартире. Убеждал себя, что ему, вообще-то, в первую очередь нужен сосед по квартире, который базово следит за порядком и не тащит на ночь кого попало.       Если обрубить всё лишнее, оставив лишь голую суть — ему нужен был Люцифер.       Даже сейчас, когда он стоит, глядя на ангела и выдыхая сигаретный дым в его белое лицо, он не может этого произнести.       — Без тебя пусто и тихо в квартире, — наконец произносит Аластор. — И скоро придётся съезжать, потому что один я полную аренду не вытяну.       — Тогда взлетай вместе со мной! — наконец звучит голос Люцифера, с настоящей, а не фальшивой радостью. — Только боюсь, тебя сразу вниз утянет.       Аластор знает, что внизу ему самое место.       Золотые волосы треплет набежавший на крышу ветер, раздувает свитер — и Аластор ловит в себе желание вжаться в него лицом, почувствовать тепло и запах тела, почувствовать тонкие ломкие пальцы, нежно погружающиеся в его волосы, почувствовать…       — Я бы хотел знать, почему, — говорит он, заглядывая Люциферу в лицо.       Ангел молчит. Раз Аластор не знает, то ему нечего ответить.       Бычок от сигареты забивается между кирпичей. Дверь из железных прутьев закрывается с противным металлическим скрипом.       На крыше пусто.