Оригами

      Со студенческих времён Гилберт пытался найти разные способы сконцентрировать своё внимание. Под руку всегда попадались свои и чужие ручки, тетради и мелкие побрякушки, которые он всячески крутил и вертел, что отвлекало ещё больше, а не концентрировало. Мысли с трудом собирались в кучу, выдавая на словах лишь полнейший хаос. Оригами так же по началу были одной из тех вещей, которые попались под руку. И уж лучше куски бумаги, от которых звука намного меньше, чем от других мелких вещиц, бренчащих каждый раз, как только возьмёшь их в руки. Выстроить из полного беспорядка в голове порядок так и не вышло, но оригами так вошли в быт, что отделаться от этой привычки просто не вышло при всём желании.       Пациентам нравилось. Особенно когда те шли на поправку и более активно шли на контакт с врачом. Для некоторых это была хорошая практика, чтоб успокоится (конечно, и рисование могло раздражать и доводить до приступов, поэтому приходилось делать это осторожней и аккуратней, так, будто работаешь не с людьми, а с хрусталем, где бумага являлась молотом). И Кетиль никогда не садился собирать что-то из бумаги вместе с Гилом, иногда мог наблюдать со стороны и не более. От рук Кетиля шёл холод, он как снежная королева всего отделения, казалось, что в его руках всё превращалось в лёд и разбивалось на мелкие осколки.       И стояла эта снежная королева сейчас напротив стола Гилберта, сверля того взглядом.       — Научишь и меня? — было это сказано так просто, без любопытства или, как это бывает у некоторых людей, детского интереса.       — Конечно!       Гил не спрашивает, что случилось (или что может случиться). В стенах больницы у них не принято говорить о пациентах и то, какие тревоги они могут вызывать, только если порадоваться за чей-то прогресс и не более. Ничего личного. Но… его беспокоит, какой случай заставил невозмутимого и всегда сдержанного на эмоции Кетиля прийти к нему? Сидя напротив, они складывают первые листы бумаги, тишину разбавляли только объяснения самого Гила как правильно нужно делать изгибы. Даже без слов, он видит, как Кетиль смотрит на него из-под челки, с благодарностью и любовью. Гилберт не отрицает, как любит эти глаза и их связь.       Он приходит ещё раз. И ещё раз. На протяжении всего месяц, раз в три дня.       Они собирают кораблики и журавликов, лисят и лягушек, что забавно прыгают по столу — и Кетиль с этого так мило улыбается, что Гил откровенно любуется этим (никому не дано увидеть эту чудесную улыбку, эта привилегия только у него). Так и могло дальше продолжаться, но Гилберт понимал, что их встречам в его кабинете должен был прийти конец. Они были терапией для Кетиля и не более, а каждой терапии приходит своё завершение.       Через ещё полтора месяца, практически под конец смены, Кетиль просит научить его собирать что-то посложнее. Они пытаются собрать котика. Кетилю не нравится и Гил предлагает попробовать собрать белочек. Белочка у Кетиля со второго раза выходит намного лучше, чем котик, и Гил улыбается ему, начиная рассказывать всякую ерунду, которую услышал в обеденный перерыв от коллег: что у них в отделении снизился процент самоубийц (все скидывают это на весну и благоприятную погоду); Анжелика, что с четырнадцатой палаты, наконец-то выписывается (как давно она у них находилась и ей всё-таки удалось уйти в ремиссию); а Браун, тот самый, который боялся отношений как огня, нашёл себе невестку и они ждут дочку. Всё-всё, что происходит в больнице. Гилберт не сплетник, большая часть того, что он рассказывает, является частью того, что произошло или происходит — новости, которые Кетиль мог пропустить из-за своих не очень тёплых отношений с коллегами (многие просто начинают неловко молчать, когда Кетиль входит в комнату, так что он просто перестал пытаться настроить хоть с кем-то дружеские отношения).       Они доскладывают по третьей белочке. Кетиль ставит свою рядом с другими оригами Гила и, немного мнется. Секунду, две, он смотрит опустевшим взглядом на большое количество оригами, он наконец-то говорит:       — Он умер       Кетиль говорит это со свойственной ему холодностью и отстранённостью, только с головой его выдают слегка подрагивающие руки — больно, ему страшно. Гил перестает улыбаться, с ужасом смотря на своего парня. — Спасибо       И всё ещё дрожа (чего он не признает, продолжая не подавать виду, что вообще что-то происходит) уходит из кабинета. В стенах больницы они друг для друга лишь коллеги по работе. Ничего личного. Кетиль не обязан был ему вообще об этом говорить, как и о других своих пациентах, не обязан душу раскрывать в его кабинете — но он всё равно смог прийти, по своему впитывая чужую немую поддержку.       Больше вместе они оригами не собирали.