Опоздание

Воздух в доме густой и липкий, пропитанный до краев тяжелой, тревожной карамелью. Вперемешку с этим сладковатым омежьим запахом витает резкий аромат лака для волос, терпкого парфюма и недавно поглаженной ткани. Сама гостиная утопает в хаосе: на спинке дивана висят три разные куртки, на полу живописным ковром раскиданы джинсы, а на журнальном столике между пустыми кружками из-под кофе опасно балансирует раскрытая палетка теней. Феликс стоит посреди комнаты, зарывшись пальцами в свои осветленные волосы. Он дышит так часто, будто уже отпрыгал двухчасовой сет на сцене, а не пытается собраться на концерт любимой группы. — Я не могу его найти, — скулит он, прикусывая нижнюю губу с такой силой, что та мгновенно белеет. — Сынмин-а, я клянусь, он лежал на тумбочке! Ты видел мой ремень с цепями? Я не могу надеть эти штаны без него, они будут смотреться совершенно иначе. Сынмин едва ли реагирует — он держит в руках карандаш для глаз, внимательно смотря на свое отражение в зеркале. Омега невероятно плавно и точно выводит линию на веке и следит за каждым своим движением. От него пахнет спокойной мятой и легким, едва заметным раздражением. — Ликси, ты выделяешь столько феромонов паники, что у меня уже голова болит, — ровно отзывается Сынмин, аккуратно растушевывая стрелку подушечкой мизинца. — Если ты продолжишь в том же духе, то Чан-хен запретит нам всем выходить из дома ради твоей же безопасности. И возьми мой черный ремень. В толпе никто не будет смотреть на твою талию. — Все будут смотреть! В этом весь смысл! — Феликс обиженно взмахивает руками, оборачиваясь к коридору. — Йени! Чонин появляется из ванной так бесшумно, словно материализуется из воздуха. На нем свободные черные джинсы с разрезами на коленях и объемная винтажная футболка, открывающая острые ключицы. Его темные волосы слегка взъерошены после фена, а непослушные пряди спадают на лоб. Парень останавливается в дверном проеме, лениво вытирая шею полотенцем, и обводит взглядом устроенный в гостиной хаос. У Чонина совершенно нет запаха. Там, где Сынмин пахнет прохладной мятой, Феликс — жженым сахаром и сливками, а пробегающий мимо Джисон — теплым хлопком и нейтральным бета-уютом, от Чонина веет лишь фабричной чистотой его геля для душа. Но почему-то именно к этой стерильности, к этой спокойной, не давящей феромонами пустоте стаю всегда тянет сильнее всего. Чонин делает глубокий вдох и наклоняет голову к плечу, издавая короткий смешок. Бета ничего не отвечает. Он просто проходит мимо разоренного Феликсом дивана, наклоняется у кресла Сынмина, запуская руку между подушкой и подлокотником, — и вытаскивает оттуда тяжелый кожаный ремень с серебряными цепями. — Держи, — Чонин протягивает вещь омеге, и на его губах играет легкая, немного дерзкая ухмылка. Лицо Феликса мгновенно светлеет. Тревожная карамель в воздухе тает, сменяясь мягкой, воздушной сладостью, и он делает бросок вперед, всем телом повисая на Чонине и утыкаясь носом ему в ключицу. — Йени, ты бог! Ты мой лучший друг, знаешь? — Феликс счастливо мурлычет, плотнее смыкая руки на его талии. Чонин закатывает глаза, всем своим видом показывая, как сильно его утомляют эти омежьи нежности. Он даже делает вид, что пытается отцепить от себя Феликса, но его пальцы почему-то не отталкивают чужие руки, а неосознанно поправляют сбившуюся на плече Феликса сетчатую рубашку. — Эй, ты меня задушишь, — мягко ворчит Чонин. — Пойдешь в мятом, я не буду тебе гладить. — Ты бы и не смог, ты не умеешь пользоваться утюгом! — доносится из глубины коридора громкий возглас Джисона. Через секунду бета влетает в гостиную, застегивая джинсовку прямо на ходу. Он спотыкается о брошенный кроссовок, едва не летит носом в пол, но вовремя хватается за плечо Чонина, используя стоящего младшего как точку опоры. — Осторожнее, хен, твою мать! — Чонин успевает перехватить Джисона за предплечье, удерживая того на ногах. Пальцы младшего с силой впиваются в плотную джинсу. Джисон широко и ярко улыбается, ничуть не чувствуя вины. Его взгляд моментально цепляется за одежду Чонина, и глаза старшего беты сужаются с хитрым прищуром. — Чонин-а… А не та ли это футболка, которую я не мог найти последние две недели? Чонин даже бровью не ведет. Он отпускает Джисона, медленно заправляет прядь волос за ухо и пожимает плечами. — Понятия не имею, о чем ты. Я купил ее в секонде. — Наглая ложь! — Джисон делает выпад, пытаясь схватить ткань на чужой груди. — Давай снимай! Она идеально подойдет под мою джинсовку. — Еще чего, — Чонин ловко уворачивается, делая шаг назад, прямо к креслу Сынмина. — Кто успел, того и тряпки. Иди надень ту черную рубашку, она тебе идет больше. — Вы двое заставите меня оглохнуть до того, как мы доберемся до стадиона, — Сынмин наконец откладывает карандаш и пристально смотрит на них. Он медленно встает с кресла и делает шаг к Чонину. Расстояния между ними практически не остается — тогда омега поднимает руку и кончиками пальцев невесомо касается скулы Чонина. — У тебя здесь пятно от зубной пасты, упрямый ты бета, — тихо говорит Сынмин. Его большой палец аккуратно стирает крошечное белое пятнышко с кожи младшего. Чонин замирает, а его тело на мгновение каменеет под прикосновением омеги. Затем бета расслабляет плечи и внимательно смотрит на старшего. — Спасибо, хен. Сынмин задерживает пальцы на лице Чонина на секунду дольше, чем нужно. Омега не чувствует чужого запаха, но кожа под его ладонью горит теплом, и этого достаточно, чтобы внутри Сынмина сладко заныло. — Если вы четверо не выйдете из дома через десять минут, я лично запру дверь и спрячу ключи в лоток Суни. Низкий, чуть хриплый голос заставляет всех четверых вздрогнуть и обернуться. Минхо стоит в проходе на кухню. Альфа прислоняется плечом к дверному косяку, скрестив руки на груди. От него исходит успокаивающий, терпкий запах черного чая, и, благодаря этому, градус суеты в комнате сразу же падает. У него за спиной маячит сонный Хенджин. Он наваливается всем весом на спину Минхо, укладывая подбородок ему на плечо и медленно моргает, глядя на нарушителей спокойствия. — Почему вы так кричите? — жалобно тянет Хенджин, и его яркий имбирь горчит от усталости. — Я хотел поспать еще немного. — Потому что это катастрофа в четырех лицах, — Минхо лениво осматривает компанию. Его темные глаза безошибочно находят Чонина. — Йени. Тот сразу же выпрямляется, инстинктивно поправляя край футболки. — Да, хен? — Ты уверен, что они там не убьются? — Минхо кивает в сторону Феликса, который прямо сейчас пытается застегнуть на шее чокер, и Джисона, воюющего с расшнурованными кедами. — Я прослежу, — уверенно говорит Чонин. Минхо отталкивается от косяка. Он подходит к ним медленным, осторожным шагом хищника и останавливается практически вплотную. Чонин чувствует, как плотный, тяжелый запах альфы окутывает его, обволакивая со всех сторон и помогая заметно расслабиться. Бета не может пахнуть чем-то сладким и приятным и именно сейчас, рядом с уверенной силой Минхо, Чонину от этого становится немного горько. Но Минхо просто поднимает руку и зарывается пальцами в отросшие темные пряди на затылке младшего. Альфа чуть сжимает пальцы, массируя кожу головы. Так по-собственнически. — Следи за ними, пожалуйста, — голос Минхо становится тише. — А за собой следи еще больше. Если кто-то в толпе толкнет, или тебе станет нечем дышать, хватай омег вместе с Джисоном и уходи на трибуны. Понял? Чонин чувствует, как от этого низкого тона и теплых пальцев в волосах у него начинает сильнее колотиться сердце. Он изо всех сил старается сохранить на лице невозмутимую маску. — Я не стеклянный, Минхо-хен. — Я знаю, щенок, — Минхо чуть тянет его за волосы, заставляя поднять подбородок, скользит взглядом по чужому лицу и медленно отпускает. Трепет от этой близости остается на коже Чонина фантомным ожогом. Через пару секунд из кухни выруливает Чанбин. В одной руке у него пластиковый контейнер, в другой — четыре протеиновых батончика. От него пахнет сладковатым сандалом, и Чонин не может удержаться, чтобы не вдохнуть полной грудью. — Прежде чем вы уедете… — тянет Чанбин, проходя в центр гостиной, — все четверо должны поесть. — Но хен! Мы же опоздаем на саундчек, — жалобно тянет Феликс, наконец-то справившись с застежкой. — Опоздаете сытыми, — отрезает Чанбин. Он подходит к Чонину и бесцеремонно впихивает один батончик ему прямо в ладонь. — Ты вообще сегодня не завтракал. Давай ешь. Чонин хочет возразить, хочет съязвить, что в него не влезет эта сухая протеиновая масса, но Чанбин смотрит на него так заботливо, что все слова застревают в горле. Чонин послушно разрывает обертку зубами и кусает батончик. Альфа лишь довольно улыбается. Он обхватывает Чонина и коротко, но крепко прижимает к себе. Сильные руки Чанбина сжимают ребра младшего, и в этом объятии столько неприкрытой, уютной защиты, что Чонин на секунду позволяет себе расслабиться и прижаться плечом к его груди. — Вкусно? — хмыкает Чанбин. — Ужасно, хен, — с набитым ртом мычит Чонин. Джисон уже дожевывает свою порцию, параллельно пытаясь натянуть кеды, при этом стоя на одной ноге. Он закономерно теряет равновесие и падает прямо на Феликса. Раздается приглушенный писк, ругань Сынмина, на чьи чистые джинсы полетела пыль со старой подошвы, и смех Хенджина, который наконец-то проснулся и теперь забавляется, наблюдая за ними с дивана. Чонин проглатывает остатки еды, отстраняется от Чанбина и идет к комоду. Пока Сынмин отчитывает Джисона, а Феликс извиняется перед всеми сразу, Чонин быстро скидывает в свой рюкзак влажные салфетки, запасной пауэрбанк (потому что Джисон точно забудет свой), упаковку мятных леденцов и бутылку воды. Младший бета проверяет все ли на месте, закидывает рюкзак на плечо и поворачивается. В проходе стоит Чан. Главный альфа опирается спиной на стену и изучающе следит за каждым движением Чонина. На Чане черная домашняя майка, обнажающая крепкие плечи, и старые бермуды, расшитые разноцветными пайетками Феликса. Чонин ловит на себе цепкий, словно сканирующий взгляд Чана. Альфа прослеживает чужую линию шеи, спускается к ключицам, проводит им по руке, держащей лямку рюкзака, и возвращается к глазам. Бета делает короткий вдох, встречаясь с этими темными глазами, и чувствует, как на него обрушивается вся тяжесть мира, не оставляя ничего, кроме этого обжигающего внимания. «Он смотрит на тебя просто как на щенка», — мысленно отрезвляет себя Чонин. — «Не придумывай себе того, чего нет». — Хен, мы уходим, — негромко произносит Чонин, опуская глаза в пол, чтобы разорвать зрительный контакт. Чан отлипает от стены, делает несколько шагов и останавливается прямо перед младшим. Альфа поднимает руки и аккуратно поправляет выбившуюся из-под куртки футболку Чонина. Его широкие, горячие ладони проглаживают ткань, задерживаясь на талии. — Напиши мне, когда выйдете с концерта, — голос Чана звучит ровно, словно этот альфа только что не смотрел на Чонина как на добычу. — И скинь геолокацию, если вызовете такси или пойдете в кафе после. — Хорошо, хен, — Чонин кивает. Его пальцы сжимают лямку рюкзака так сильно, что костяшки белеют. Чан делает крошечное движение навстречу — он наклоняется вперед, и его губы мягко касаются виска Чонина. — Береги себя, — шепчет альфа, вдыхая запах волос Чонина. Маленький бета только судорожно сглатывает. — Эй, мы готовы! — из коридора слышно звонкий голос Джисона. Чан отступает, его лицо озаряется привычной теплой улыбкой, и он поворачивается к остальным. Идеально собранный Сынмин уже стоит у двери и нетерпеливо постукивает по дверной ручке. Феликс подскакивает к Хенджину, крепко обнимает его на прощание, оставляя блестки на темной футболке альфы, и бежит к выходу. — Выходим! — командует Сынмин, открывая входную дверь. — Напишите! — кричит им вслед Чанбин. — И не теряйтесь! — добавляет Хенджин. Чонин выходит последним. Он оборачивается на пороге и видит, как все альфы пришли проводить своих щенков. «Я бы хотел остаться здесь навсегда», — с тоской думает Чонин, переводя взгляд на каждого из старших. — «Жаль, что они не хотят меня принимать. Иначе бы уже давно к себе позвали». Он решает не портить никому настроение, поэтому натягивает свою привычную дерзкую ухмылку и небрежно кидает: — Ложитесь спать, старичье. Мы вернемся поздно. Он захлопывает дверь прежде, чем Минхо успевает кинуть в него диванной подушкой. А в на лестничной клетке его уже ждут. — Йени… — Сынмин уверенно протягивает руку. — Иди к нам. Чонин послушно подходит и чувствует, как внезапно они втроем обнимают его. Это неровное, неуклюжее объятие Чонин ни за что бы не променял ни на какое другое. Локоть Джисона упирается младшему бете в бок, волосы Феликса щекочут подбородок, а рука Сынмина крепко ложится на затылок. В воздухе смешиваются запахи карамели, мяты и привычного домашнего тепла. — Я рад, что ты с нами, — бормочет Феликс, крепче прижимаясь к груди Чонина. — С тобой не страшно. Чонин стоит, зажатый между ними, и чувствует, как в груди что-то больно и сладко щемит. Он поднимает руки, обхватывая их всех в ответ. — Нам пора, — тихо говорит он, утыкаясь носом в макушку Феликса. Чонин запирает на замок свою любовь, спрятанную в глубине его трепетного сердца. Бете ведь должно быть достаточно, что эта стая позволяет ему быть рядом, даже если он сам навсегда останется их маленьким язвительным донсэном.

***

На кухне привычно шумно. Воздух густой от запаха жареного мяса, чеснока и кунжутного масла. Минхо стоит у плиты, методично переворачивая кусочки говядины металлической лопаткой. Его собственные феромоны — привычный, терпкий черный чай — сегодня горчат чуть сильнее обычного. Он хмурится, сжимая ручку сковороды, и бросает короткий, недовольный взгляд через плечо. За большим обеденным столом собралась вся стая: Чанбин раскладывает рис по пиалам, Джисон лениво ковыряется палочками в закуске из маринованных огурцов, Феликс и Хенджин тихо переговариваются, соприкасаясь плечами, а Сынмин аккуратно расставляет стаканы. Вожак стаи сидит чуть поодаль, просматривая что-то в планшете. А восьмой стул — тот, что стоит точно между Минхо и Джисоном, — сегодня пустует. Сынмин тяжело вздыхает, пересчитывая столовые приборы, и убирает те, которые обычно принадлежат Чонину. — Я сейчас умру от тоски, — тянет Джисон, сползая по спинке стула вниз, пока его подбородок не упирается в край столешницы. — Прошло всего два дня. Почему мне кажется, что его нет уже месяц? Феликс переводит взгляд на пустой стул. Карамельный аромат омеги мгновенно тускнеет, теряя свою сахарную сладость, а его пальцы неосознанно сжимают край собственной безразмерной толстовки. — Без него стало тише, — тихо отзывается он. — Никто не цокает, когда я разбрасываю косметику в ванной. — Хочешь, я буду это делать? — Джисон отрывается от своей миски и бросает проницательный взгляд на омегу. — Нет, это не то, — Феликс лишь устало откидывается на стуле. — Ты никогда не сможешь так профессионально ругаться, как это делает наш маленький бета. — Он забыл свою любимую зарядку для телефона, — грустно произносит Сынмин. — Ту, с красным проводом. Если он не сможет нам позвонить из-за этого, я лично поеду в Пусан и прочитаю ему лекцию о безответственности. — Он звонил два часа назад, — Чан наконец откладывает планшет. Его запах медленно стелется по полу, согревая, словно тяжелое, теплое одеяло. — Сказал, что родители нагрузили его какими-то семейными встречами, поэтому он будет в сети реже. — Ну, он правда давно не виделся с семьей, — гудит Чанбин. Альфа медленно обходит стол, расставляя графины с водой. Проходя мимо Джисона, он кладет тяжелую ладонь на плечо беты и мягко сжимает, заставляя того поднять голову. — Тебе лучше поесть, Сонни. Нам всем нужны силы. Тем временем Минхо выключает плиту, ловко подхватывает тяжелую сковороду и ставит ее в центр стола на деревянную подставку, на что та начинает возмущенно шипеть. Альфа опускается на свой стул и привычно тянется рукой вправо, чтобы положить первый, самый сочный кусок мяса в чужую тарелку. Но его палочки зависают в воздухе над пустым местом. Минхо на секунду замирает, и членам стаи отлично видно, как сильно напрягаются мышцы на его предплечье. Кончики ушей альфы предательски краснеют, а затем он резко отдергивает руку и кладет тот самый кусок мяса в тарелку Джисона. — Чанбин прав, — как можно мягче говорит альфа, уставившись в свой рис. — Нам надо набраться сил. Хенджин, наблюдающий за этой сценой, не выдерживает первым. Уголки его губ ползут вверх, а по кухне разливается игривый имбирный аромат. — Признай, хен. Ты скучаешь по нему так же, как и все мы. Минхо вскидывает темный взгляд на младшего, и в его глазах отчетливо видно ту самую теплую, уязвимую нежность, которую альфа позволяет видеть только своей стае. — Просто он единственный, кто доедает овощи, когда я их готовлю, — бурчит Минхо, перемешивая рис. — Вы, неблагодарные щенки, их только по тарелке размазываете. — Наш Йени вообще идеальный, — Феликс счастливо жмурится, отправляя в рот аппетитный кусочек мяса. — Это правда, — добавляет Хенджин, активно жестикулируя палочками. — Недавно я замочил свои кисти в очистителе и благополучно уснул. Если бы они пролежали там всю ночь, то ворс бы просто расплавился. И что вы думаете? Я просыпаюсь утром — кисти вымыты, высушены и разложены на полотенце. Я точно знаю, что это Йени их достал. Ну и я спросил его, мол зачем он это сделал. А он закатил глаза и сказал, что ему мешал запах растворителя. Нет, вы представляете? Он просто очаровательный маленький лжец! — Йени просто… такой, — голос Сынмина звучит почти шепотом. Омега смотрит на стакан с водой, водя указательным пальцем по образующемуся конденсату. — Он так давно заботится о нас и думает, что мы этого не замечаем. Джисон согласно мычит, уплетая ужин. — Вы вообще замечали, как он иногда на Чан-хена смотрит? Альфа давится рисом и резко оборачивается к Джисону, откашливаясь в кулак. — Как он на меня смотрит? — хрипит вожак, чувствуя, как его сердце вдруг начинает биться сильнее. — Как будто ты не Большой и Страшный Бан Чан, вожак стаи, — Феликс отвечает вместо Джисона. — А так, словно ты просто глупый волчонок, которого нужно почесать за ушком. Помнишь, как на прошлой неделе ты не хотел заканчивать работу, пока все не сделаешь? Ты тогда рычал на всех, кто открывал дверь, потому что у тебя не сводились отчеты. К тебе даже альфы не решались подойти, потому что ты фонил своими доминантными феромонами. А что сделал наш Йени? Чанбин тихо смеется, вспоминая тот день. — О да, я помню. Чонин тогда принес тебе еду. — Именно! — Джисон тычет палочками в сторону Чана. — Он зашел прямо в твою альфью берлогу, поставил тарелку перед тобой и сказал, что выльет суп тебе на колени, если ты не поешь. И ты ведь ел! Послушно, как примерный мальчик! Чан опускает взгляд. Его щеки горят ярким румянцем, а пальцы под столом сжимают ткань штанов. — Он… имеет надо мной какую-то странную власть, — тихо признается альфа. — Когда он так делает, я не могу злиться. Я вообще на него злиться не могу. — Никто не может, — мягко говорит Минхо. Он откладывает палочки, подпирая подбородок сцепленными в замок руками. — Он заботится о нас больше, чем мы сами о себе, постоянно помогает нам и терпит наши тупые шутки… — Эй! — за столом возмущается сразу несколько человек. — … и улыбается так, что у меня внутри все внутренности узлом сворачиваются, — заканчивает Минхо, игнорируя чужой протест. В глазах альфы мелькает очевидное желание — Но при этом он почему-то думает, что мы не замечаем его, будто он наш друг и обычный гость. Тишина на кухне резко становится плотной, почти осязаемой, а в воздухе повисает много невысказанных слов, которые все члены стаи бережно хранили, взращивали и прятали от самого Чонина множество долгих месяцев. Запахи феромонов в комнате проявляются очень нежными и полными решимости. Чан медленно выпрямляет спину, обводя взглядом свою стаю. — Думаю, мы все понимаем, к чему идет этот разговор, — голос вожака звучит низко, глухо вибрируя на полутонах. Альфа быстро осматривается и затем тянется к подоконнику, видимо, найдя то, что искал. Чан быстро возвращает взгляд обратно к столу и кладет в самый центр небольшой блокнот с клейкими листками и черную ручку. Феликс на секунду задерживает дыхание, и кажется, что глаза омеги становятся темными, блестящими, в то время как его сладкий запах нервно вьется по кухне. — Чонин был рядом довольно долго, — начинает Чан. — Мы дали ему время повзрослеть и привыкнуть к нам. Я надеюсь, вы помните, что для него, как для беты, выбор стаи обуславливается не столько инстинктами, сколько настоящими чувствами. Сынмин кивает, его взгляд прикован к блокноту. — Он думает, что не интересен нам, потому что мы не лезем к нему с феромонами и метками. — Мы должны были обсудить это еще давно, — хмурится Чанбин, скрещивая руки на груди. — Нам все время что-то мешало, но теперь я хочу закрыть этот вопрос до его возвращения из Пусана. Чан отрывает от блокнота семь маленьких желтых квадратиков. Он медленно, совсем не торопясь, раскладывает их перед каждым членом стаи. — Мы будем голосовать, — голос лидера звучит так же, как во время самых важных деловых переговоров, но в нем явно сквозит ничем не скрытая нежность. — Анонимно и честно. — Зачем анонимно? — фыркает Джисон, опираясь локтями на стол. — Можно подумать, мы не знаем, кто что напишет. — Потому что это вопрос принятия в стаю, Джисон-а, — Минхо отвечает вместо Чана. — И когда я или Чан-хен говорим вслух о том, чего хотим, наши феромоны подсознательно давят на вас, омег и бет, заставляя соглашаться, чтобы избежать конфликта. И в обратную сторону это тоже работает, ты же знаешь. Мы хотим, чтобы в этом решении не было ни капли животного доминирования, понимаешь? Чан благодарно кивает Минхо. — Верно. На листочке вы ставите плюс, если готовы впустить Чонина в нашу стаю как полноправного члена семьи, со всеми вытекающими последствиями. Вы должны понимать: он бета. У него нет запаха, он не будет так остро реагировать на наши укусы и метки. Ему нужно будет уделять больше внимания, и к нему надо будет проявлять столько же любви, говорить столько же теплых слов, как и Сонни, — Чан на секунду замолкает, будто собираясь с духом. — Ну а если же вы ставите минус… значит, кто-то из нас не готов. И тогда мы оставляем все как есть. Вожак кивает в сторону центра стола и уверенно говорит: — Решайте. Первым за ручкой тянется Хенджин. Альфа даже не думает. Он придвигает к себе желтый квадратик, быстро проводит по нему черным стержнем, резко складывает листок пополам и бросает обратно на стол. В его действиях нет ни капли сомнения. Дальше идет очередь Феликса. Омега закусывает губу, а его руки слегка подрагивает от волнения. Он чертит что-то на бумаге, тщательно заглаживает сгиб пальцами и кладет свой кусочек поверх листка Хенджина. Джисон выхватывает ручку почти с яростью. В комнате раздается громкий скрип стержня, и потом бета резко складывает свой листок вчетверо. Сынмин действует аккуратнее: он смотрит на свой квадрат дольше остальных, словно задумывается, но затем плавно выводит символ, складывает свой листок и отправляет его в общую кучу. Чанбин даже не берет ручку нормально, просто чиркает по бумаге, зажав ее между двумя пальцами, сворачивает и двигает в центр. Настает очередь Минхо. Его взгляд на секунду останавливается на единственном пустом месте за столом. А потом альфа расслабляется и мягко касается стержнем бумаги. Он ровно складывает листок, край к краю, и медленно кладет его к остальным. У Чана уходит меньше секунды — он быстро пишет и подкидывает свой листок так, что тот приземляется аккурат рядом с другими. В центре обеденного стола, рядом с остывающим ужином, лежит маленькая горка сложенных желтых бумажек. Чан медленно протягивает руку, и всей стае видно, как его пальцы, обычно такие твердые и уверенные, едва заметно дрожат. Все замирают и невольно подаются вперед, чтобы лучше увидеть результаты их маленького, но такого важного голосования. Чан берет первый листок. Главный альфа разворачивает его двумя пальцами и кладет на стол лицевой стороной вверх — там красуется четкий, размашистый, жирный плюс. Феликс сдавленно выдыхает, прикрывая рот ладонями. На втором листке заметно, как чернила слегка пропечатались, и с обратной стороны отчетливо проступает еще один плюс. Один за другим перед стаей раскрывается семь маленьких бумажек с семью разными плюсами. Секунду ничего не происходит. А затем напряжение лопается, разливаясь по кухне яркой радостной волной. Джисон издает громкий, счастливый вопль. Он срывается со стула и прыгает прямо на руки Чанбину, обхватывая его шею руками. — Да! Да, черт возьми! Он будет нашим! Феликс плачет такими настоящими, искренними слезами радости, что не может успокоиться, даже когда Чан мягко обнимает его и притягивает к себе. А Минхо аккуратно поглаживает ладонь улыбающегося Сынмина и тесно прижавшегося к нему Хенджина и сам не может сдержать теплой улыбки. — Когда он возвращается? — Чанбин перехватывает ерзающего на его руках Джисона и усаживает его себе на колени, чтобы тот не свалился. — Через две недели, — Феликс шмыгает носом, вытирая глаза рукавом. — Он писал, что родители просят его остаться до конца праздников. Минхо недовольно цокает языком. — Терпения, Хо-я, — Чан мягко усмехается, поднимая один из желтых листков. — Йени скоро будет с нами. — Он будет в шоке, когда вернется, — Хенджин отлипает от Сынмина и забавно булькает, будто вспомная смешную шутку. — Он наверняка съязвит и закатит глаза. — Точно! Он скажет, что мы придурки и что он не подписывался на это, — смеется Сынмин, поднимая голову. — А потом покраснеет и сбежит в ванную, чтобы умыться, потому что не знает, как реагировать на такую новость. — Нет, он не сбежит… — Джисон спрыгивает с Чанбина и наваливается грудью на стол, сгребая все семь бумажек в одну кучу. Бета прижимает их к груди, словно величайшее сокровище. — Мы зажмем его в угол и будем обнимать, пока он не сдастся. Вы же знаете: стоит погладить его по макушке, и он сразу растает. Минхо медленно поднимается из-за стола. Он подхватывает сковороду, остывший рис и несет их к раковине. Движения альфы все еще ленивые, тягучие, но в каждом жесте сквозит явное предвкушение. — Две недели, щенки, — бросает он через плечо, и на кухне раздается громкий звон посуды. — Две недели, чтобы убраться в квартире, купить подарки и подготовить речь, от которой он не сможет отказаться. Чан ласково смотрит на своих парней и тихо шепчет: — Возвращайся скорее, Ян Чонин. Твоя стая ждет тебя.

***

Университетская столовая гудит, как растревоженный улей. Стук подносов, громкий смех, перекрестные голоса сотен студентов сливаются в один невыносимый, давящий шум. Феликс пробирается между столиками, крепко сжимая лямку своего рюкзака. Его сладкий запах сейчас спрятан под неплотным слоем блокаторов, и окружающие то и дело чувствуют чужую растревоженную карамель. Но никто не может ни видеть, ни чувствовать, как внутри омеги все стянуто тугим узлом тревоги. Они не виделись с Чонином уже три недели – с того самого дня, как они попрощались на вокзале. И с тех пор Чонин отвечал на сообщения сухими, односложными фразами и почти не брал трубку. Сынмин размеренно идет следом — его движения как всегда плавные, но со стороны даже невооруженным взглядом можно заметить, что омега напряжен. Он осматривает пространство столовой своим холодным четким взглядом, чтобы найти… — Ликси, вон там, — голос Сынмина звучит приглушенно. Он касается чужого локтя и кивает в сторону самого дальнего, темного угла в помещении. Феликс резко оборачивается и видит, как за маленьким столиком сидит Чонин, ссутулившись так сильно, словно пытается стать невидимым. Омега делает глубокий вдох, готовый радостно окликнуть младшего, но слова застревают в горле, и он не может издать ни звука, чтобы привлечь к себе внимание. Шаг Феликса постепенно замедляется, пока не останавливается вовсе, а Сынмин замирает рядом с ним, и его пальцы инстинктивно впиваются в рукав Ликса. Чонин часто вел себя дерзко, иногда даже нагло в окружении других. В нем всегда горела эта яркая, колючая искра, заставляющая его плечи расправляться, а уголки губ ползти вверх в фирменной лисьей ухмылке. Однако человек, сидящий за столом сейчас, похож скорее на пустую оболочку их прежнего Йени. На бете надето огромное, бесформенное серое худи, в котором он буквально тонет, а капюшон натянут на лоб, скрывая отросшие волосы. Кожа на его лице выглядит пугающе полупрозрачной, с болезненным сероватым оттенком, а под глазами залегли глубокие, фиолетовые тени. Его взгляд, стеклянный и абсолютно пустой, устремлен в одну точку на пластиковой поверхности стола. Перед ним стоит нетронутый поднос с едой, но кажется, что бету совсем не заботит его остывший обед. Однако самое страшное Сынмин замечает, когда они подходят ближе. Воротник худи слегка съезжает в сторону, обнажая линию шеи Чонина. И там, ровно на том месте, где находится запаховая железа, кожа заклеена огромным, плотным медицинским пластырем — этот белый квадрат резко и пугающе контрастирует с бледной шеей. Феликс чувствует, как у него подкашиваются колени от того, что он видит перед собой. Он подходит к столу и мягко, почти невесомо опускает ладонь на плечо своего друга. — Йени? — шепчет омега так тихо, будто боится, что громкий звук разобьет младшего на куски. Чонин вздрагивает, когда слышит чужой голос. Его плечи мгновенно поднимаются к ушам, пальцы на столе судорожно сжимаются в кулаки, прячась в длинных рукавах одежды. Бета медленно поднимает голову и смотрит на потревоживших его друзей. Во взгляде Чонина видна зияющая, бездонная пустота, от которой у Феликса по спине бежит ледяная дрожь. — Йени, дорогой… боже, что с тобой? Ты заболел? — голос Феликса дрожит. Он садится на стул рядом, стараясь осторожно заглянуть под капюшон. Чонин медленно моргает, словно это действие требует от него огромных усилий. Его пересохшие, искусанные в кровь губы едва заметно шевелятся. — Нормально, — звук получается надтреснутым, похожим на шелест сухих листьев. Проницательный взгляд Сынмина скользит по нетронутой еде, по дрожащим, спрятанным в рукава пальцам, по этому страшному квадрату пластыря на шее — и сердце омеги сжимается от острой боли, но он не позволяет ей отразиться на лице. Сынмин просто берет рюкзак Чонина, висящий на спинке стула, и закидывает его себе на плечо. — Мы идем домой, — ровно произносит омега. — Давай, Йени. И Чонин послушно поднимается со стула, хотя раньше он бы обязательно закатил глаза или начал ворчать о том, что у него еще пара. Его качает из стороны в сторону, и Феликс тут же подхватывает его под локоть. Омега чувствует, какими острыми стали кости Чонина под плотной тканью одежды. У Феликса от этого вида слезятся глаза, но он стискивает зубы, крепче прижимая к себе младшего. До дома они добираются молча.

***

В родной гостиной тихо и тепло. Густые лучи послеобеденного солнца падают на ворсистый ковер, но эта уютная золотистая дымка никак не спасает от того колючего холода, который пришел вместе с ними. Сынмин аккуратно усаживает Чонина на диван, и тот смиренно опускается на мягкие подушки, подтягивает колени к груди и обхватывает их руками, сворачиваясь в тугой, защитный комок. Капюшон по-прежнему скрывает его лицо, и бета снова смотрит в пол, словно в комнате нет никого, кроме него. Феликс опускается на колени прямо перед диваном. Он не может сдерживать свои феромоны — воздух в комнате стремительно наполняется засахаренной карамелью. Омега осторожно тянется руками к лицу младшего, пытаясь аккуратно стащить капюшон. — Йени, пожалуйста, посмотри на меня. Можешь рассказать, что случилось? Твоя шея… ты поранился? Ты… Чонин мгновенно отшатывается и вжимается спиной в спинку дивана с такой силой, словно теплые руки Феликса могут обжечь его холодом. Дыхание беты на секунду сбивается на свистящий хрип. Феликс при этом замирает и медленно убирает руки, стараясь не делать резких движений. Он чувствует острую вину за то, что напугал маленького бету. — Прости… я не трогаю, прости, Йени, — шепчет Феликс, усаживаясь на пятки и пряча руки между коленями. Сынмин тем временем садится на край дивана, соблюдая безопасную дистанцию. Он выпускает свои феромоны намеренно — прохладная, успокаивающая мята стелется по комнате, смешиваясь с паникующей карамелью Феликса и сглаживая ее терпкость. — Хен сделает тебе сладкий чай, хорошо? — голос Сынмина звучит тихо и размеренно. — Ты можешь молчать, сколько захочешь. Мы просто побудем рядом с тобой, если ты не против. Чонин не отвечает. Он даже не кивает, черт возьми! Парень вообще никак не реагирует на окружение, словно все происходящее для него — белый шум. Звук поворачивающегося в замке ключа разрывает тишину: в гостиной слышно, как открывается входная дверь, и в коридор влетает Джисон. — Я дома! — звонко кричит бета, скидывая кроссовки. — Чанбин-хен обещал купить… Джисон осекается на полуслове. Он делает шаг в комнату и замирает. Беты не так остро чувствуют запахи, как альфы или омеги, но сейчас концентрация тревоги в воздухе такая плотная, что Джисону кажется, будто он вошел в стену. Он видит Феликса, сидящего на полу в слезах, смотрит на бледного, напряженного Сынмина, и наконец переводит взгляд на сжавшийся серый комок на диване. Джисон роняет сумку, но глухой стук падения остается без внимания. Бета медленно, словно боясь спугнуть дикого, раненого зверя, подходит к дивану. Ему достаточно увидеть мертвенную бледность на знакомом лице и позу полнейшей, абсолютной сломленности, чтобы догадаться, что могло произойти. Джисон опускается на колени рядом с Феликсом и безуспешно старается поймать чужой взгляд. А затем он мягко, очень осторожно кладет свои ладони поверх рук Чонина, которыми тот обхватил колени. — Йени, — глубоко выдыхает Джисон. — Я так по тебе скучал, малыш. Чонин вздрагивает от звука чужого голоса и медленно поднимает голову. Маленький бета смотрит в круглые, бесконечно добрые и полные тревожной ласки глаза Джисона, и где-то в глубине изломанного сознания Чонина с оглушительным треском рвется последняя натянутая струна. Одинокая, крупная слеза скатывается по его бледной щеке и падает прямо на тыльную сторону ладони Джисона. По сравнению с ледяными руками младшего, эта капля кажется обжигающе горячей. А потом Чонин в секунду ломается — он не издает ни единого звука, его горло перехватывает жесточайший спазм, и бета начинает тихо, страшно плакать. Его грудь тяжело вздымается, пальцы вырываются из-под ладоней Джисона и вцепляются в собственные волосы. Чонин наклоняется вперед, почти складываясь пополам, и прячет лицо на коленях, пытаясь закрыться от чужих взглядов. Частая дрожь сотрясает все его тело, и Чонин задыхается от беззвучных рыданий, кусая ткань собственных джинсов, чтобы не быть громким. — Йени, детка… — Феликс старается держать себя в руках, но в итоге давится собственным всхлипом, прижимая ладонь ко рту. Джисон, ни секунды не раздумывая, подается вперед, обхватывая трясущегося Чонина обеими руками. Он тянет его на себя, заставляя расцепить руки, и прижимает хрупкое тело к своей груди. На это Чонин слабо упирается ладонями в чужие плечи, пытаясь оттолкнуть его, в попытке сбежать от этой невыносимой ласки. — Н-нет… не надо… не смотри, — слова прорываются сквозь рыдания, смешиваясь с жадными глотками воздуха, а звук его сорванного голоса эхом отскакивает от стен комнаты. — Джисон… Хен… Только не пере… перед тобой… пожалуйста. Мне стыдно… я не должен… не должен плакать перед тобой… Я так… так виноват… Прости… Прости меня, хен… — Ш-ш-ш, — бормочет Джисон, зарываясь носом в спутанные темные волосы младшего. Он держит его крепко, не давая отстраниться, позволяя Чонину пачкать слезами свою футболку. — Я держу тебя, мой маленький бета. Хен тебя держит. Сынмин сползает с дивана на пол, садясь вплотную к ним обоим и обнимая Чонина, осторожно прижимаясь щекой к вздрагивающей лопатке. Его феромоны становятся гуще и тяжелее: они обволакивают сознание, пытаясь приглушить этот ледяной, разрывающий все внутри ужас. Не теряя времени, Феликс придвигается с другой стороны. Он кладет руку на плечо Чонина и отпускает свои чувства. Его собственный карамельный запах распадается — теперь это плотный, убаюкивающий аромат теплого молока и ванили. Обычно такие феромоны омеги выделяют инстинктивно, когда их щенок нуждается в абсолютной безопасности. Они втроем создают вокруг Чонина тесный кокон из крепких тел, мягких рук и родного запаха. Чонин плачет так долго, словно из него со слезами выходят все те дни ада, которые он пережил в последнее время. Его пальцы, сначала отталкивающие Джисона, теперь судорожно комкают ткань на спине беты. Он цепляется за него, как утопающий за спасательный круг, и постепенно его хриплые, прерывистые вздохи становятся тише. А дрожь, бьющая его тело, переходит в редкие, выматывающие судороги. Истерика выжигает Чонина изнутри, и у него просто не остается сил на какие-либо еще эмоции. Он медленно обмякает в руках Джисона, и его голова бессильно падает на плечо старшего беты. — Все хорошо, лисенок. Ты с нами. Все хорошо, — непрерывно шепчет Сынмин, мягко поглаживая чужую ссутуленную спину. Феликс осторожно, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину, поднимается на ноги. Он уходит в ванную и возвращается через минуту с небольшим полотенцем, смоченным в теплой воде, а затем снова садится на колени. Тем временем Джисон чуть отклоняется назад, позволяя Феликсу прикоснуться к лицу Чонина. Глаза младшего закрыты, ресницы слиплись от слез, а грудная клетка вздымается тяжело и неровно. Феликс очень бережно, самыми ласковыми движениями, протирает его мокрые щеки, лоб и опухшие веки. Чонин не открывает глаз, однако он тихо, жалобно вздыхает, когда тепло касается его кожи. — Пусть спит, — тихо говорит Джисон. Он осторожно перехватывает Чонина под коленями и поднимает его. Сынмин помогает уложить истощенного до предела младшего на диван так, чтобы его голова оказалась на мягкой подушке. Феликс тут же бежит в свою комнату, приносит самое тяжелое, самое теплое одеяло и укрывает Чонина до самого подбородка, заботливо подтыкая края так, чтобы не осталось ни одного зазора для холодного воздуха. Парни еще некоторое время проверяют, удобно ли их маленькому бете, и только потом опускаются на пол перед диваном. Они не двигаются и не издают лишних звуков, абсолютно вымотанные и сраженные эмоциональным всплеском Чонина. Феромоны Феликса и Сынмина сплетаются в удивительно гармоничную, густую колыбельную, и этот запах заполняет легкие спящего Чонина с каждым вдохом, помогая ему глубже провалиться в сон.

***

Пробуждение обрушивается на него тяжелой, свинцовой волной. Он чуть ли не со скрипом открывает глаза, чувствуя неприятную сухость в веках и болезненное, очень гадкое ощущение песка в уголках глаз. Голова раскалывается так, словно череп стянули железным обручем, а во рту остался горький привкус истерики. Чонин лежит на диване, укрытый любимым шерстяным одеялом Феликса. Ткань насквозь пропитана запахом мягкой ванили и прохладной мяты, а еще его собственными слезами и потом. Чонин никогда не любил грязь и всегда был особенно восприимчив к запахам, поэтому сейчас, в полной мере ощущая собственный непривлекательный аромат, он не отказался бы сам себя выбросить на помойку. Воспоминания о том, как он сломался в этой комнате несколько часов назад, обрушиваются на него, окрашивая щеки стыдливым жаром. Чонин с трудом садится, сбрасывая одеяло. Он проводит ладонью по голове, однако это не помогает привести в порядок прическу, и его волосы остаются такими же всклоченными. Пластырь на шее неприятно тянет кожу, напоминая о событиях, произошедших дома, и Чонин снова непроизвольно вздрагивает. Он чувствует себя как в замедленной съемке, и любое его движение сейчас кажется подвигом. Чонин спускает босые ноги на пол, и ощущает, как все его тело ломит от чудовищной слабости. Он делает глубокий вдох, опирается ладонями о край дивана и заставляет себя встать. Из дальнего конца коридора, там, где находится кухня, пробивается бледная полоска света. Чонин направляется туда, еле переставляя ватные ноги и держась за стену, как за единственное спасение. Он чувствует себя последним эгоистом, когда хочет заявиться в таком виде перед стаей, но жажда чужого тепла пересиливает его неуверенность в себе, и Чонин медленно, но верно движется в сторону кухни. Через несколько секунд он подходит к дверному проему и внимательно осматривается. Над плитой горит вытяжка, и сейчас это единственный источник света в комнате. За большим обеденным столом сидят все семеро. На столе нет ни тарелок, ни привычной вкусной еды — только пара сцепленных рук, остывший чай в кружках, а между членами стаи вибрирует тяжелое, сосредоточенное напряжение. Первым его замечает Минхо. Взгляд альфы мгновенно светлеет, и в нем вспыхивает такая концентрированная, болезненная нежность, что Чонину хочется зажмуриться от увиденного. Разговор за столом мгновенно стихает. — Йени, — хрипло выдыхает Хенджин. Альфа даже не пытается скрыть свое волнение. Чонин стоит на пороге, обхватив себя руками поверх серой толстовки. Он выглядит таким болезненно хрупким, словно сделан из тончайшего стекла, а его опухшее лицо, искусанные губы и темные круги под глазами делают из него живого мертвеца. Сынмин поднимается со стула очень медленно, чтобы случайно не испугать его резким движением. Омега подходит к Чонину и осторожно заглядывает тому в глаза. — Пойдем, лисенок, — шепчет он, приглашая к столу. Бета, не раздумывая, тихо переступает порог и делает маленький шаг в сторону стаи. Его босые ступни касаются холодного кафеля, и этот крошечный, физически ощутимый контраст с теплым ковром гостиной почему-то сразу возвращает его сюда, в это спокойное, слабо освещенное пространство. Чонин неспешно движется в сторону стола, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, но вот беда — все внимание в этой комнате направлено только на него. Сынмин протягивает ему свою ладонь, аккуратно берет его за запястье и ведет к свободному стулу. Чонин опускается на него, и теплые ладони омеги ложатся на его плечи, даря необходимую защиту. За столом никто не торопится: Феликс тихонько придвигает к нему горячую кружку с чаем, а Джисон кладет рядом пару хрустящих печений. Чонин смотрит на чай, но пить его совсем не хочется. Свежая морозная мята Сынмина успокаивает и бодрит его сейчас лучше всего. — Мне нужно… — голос не слушается, и бете приходится прокашляться. Его горло все еще саднит после слез. — Мне нужно рассказать вам кое-что. Я хочу быть с вами честным. Он поднимает взгляд на Джисона — именно на него — и говорит: — Я хочу сначала попросить у тебя прощения, хен. Джисон медленно моргает, стараясь сосредоточиться, потому что он вообще не понимает, почему Чонин уже второй раз за день извиняется перед ним. — За что же, Йени? — За то, что плакал перед тобой вот так, — Чонин отводит взгляд. — Тебе не должны доставаться мои слезы, это нечестно, потому что ты… ты бета. Ты с самого рождения знаешь, каково это — жить без всего того, что есть у альф и омег. И ты просто живешь вот так… А я позволяю себе слезы, как будто мои проблемы важнее, чем твоя жизнь с самого начала. Это стыдно. Мне очень стыдно перед тобой. Джисон открывает рот, закрывает его снова, и на его лице отображается какое-то сложное выражение, потому что старший бета путается только сильнее, а от объяснений Чонина легче не становится. Он правда не знает, что говорить, поэтому решает сказать хоть что-нибудь, только бы Чонин снова не закрылся от них. — Йени, — очень мягко начинает Джисон. — Тебе не за что извиняться. О чем ты вообще говоришь? Чонин делает неловкое движение, и его пальцы сжимаются вокруг кружки. Жар от посуды обжигает кожу, но бета словно не чувствует этого и продолжает держать горячий чай у себя в руках. — Я знаю, что мои слова могут звучать глупо, — говорит он. — Но это правда. У меня кое-что случилось… пока я был у родителей. И это не самая приятная история. Сынмин чуть сильнее сжимает его плечо, и тогда Чонин, набравшись смелости, начинает говорить. Он рассказывает неровно, останавливаясь посередине фраз. Иногда паузы длятся очень долго, а иногда Чонин перескакивает с фразы на фразу, стараясь заполнить возникшую пустоту, однако никто не вставляет ни слова — стая внимательно слушает, не издавая ни звука. Чонин рассказывает о том, что родители давно хотели устроить его свадьбу, но все не решались, пока их сын не привез на себе целый букет запахов чужой стаи. Тогда они привели домой незнакомого альфу — сильного, достаточно взрослого, с запахом, от которого у Чонина слезились глаза. И парень не особо понимал, что происходит, до тех пор, пока альфа не прижал его к стене и не поставил ему метку прямо так, «на сухую» — и боль была такой дикой и такой неправильной, что Чонину казалось, будто он вот-вот умрет. — Я плохо помню, что было дальше, но кажется, я смог отвлечь его, — говорит Чонин тихо. — Не знаю как. Просто вырвался и все. А потом очень долго бежал куда-то, пока не упал от усталости. Я тогда точно знал, что не хочу быть с ним. Эта мысль была единственная, которая работала — что я не хочу этого человека рядом с собой ни одного дня. Мне было страшно даже думать об этом. Стая терпеливо ждет продолжения. — Я пошел в больницу, — продолжает Чонин. — Потому что знал, что метку можно убрать. Я думал, что мне просто уберут эту железу с чужим следом и все. Он на секунду останавливается, и его пальцы тянутся к пластырю на шее — совсем чуть-чуть, едва заметно — и тут же возвращаются на кружку. — Мне объяснили, что получилось. Я много лет пил блокаторы. — Голос Чонина становится ровным, почти механическим, и это очевидно страшнее, чем если бы он заплакал прямо сейчас. — Это продолжалось довольно долго. С самого начала, как только понял, что я… что я не бета, а омега. Я не хотел, чтобы кто-то знал. И я не хотел, чтобы меня… чтобы меня воспринимали вот так. Поэтому пил их годами, и мое тело привыкло жить в постоянном стрессе. А когда этот человек поставил мне метку без подготовки, вообще без всего, то это было ударом по всему телу сразу. Все гормоны, которые я годами давил, выплеснулись разом, и блокаторы перестали работать. Чонин выдерживает небольшую паузу, будто собираясь с мыслями, и продолжает: — И тогда мое тело решило, что некоторые его органы — чужие, — говорит он. — Оно начало бороться с ними, как с угрозой. Врачи сказали, что такое иногда бывает, когда система долго работает в режиме стресса, а потом резко срывается. Железа была главным источником этого конфликта, потому что на ней была чужая метка, и ее в итоге убрали. А потом выяснилось, что… часть репродуктивных органов… — Чонин поднимает глаза вверх, стараясь сдержать слезы, и смотрит на разноцветную люстру, в которой не хватает одной лампочки. Он отчаянно хочет закончить этот унизительный рассказ, но чем ближе он к концу, тем страшнее ему становится. — Короче, в больнице мне вырезали все то, что отвечает за рождение детей в теле омеги. Чонин опускает взгляд и смотрит на кружку с чаем, где мед осел на дне непрозрачной янтарной каплей. — Теперь у меня нет запаха и никогда не будет щенков, — говорит он совсем тихо. — И никакой альфа не захочет меня, потому что… потому что теперь я пустой. Я чувствую себя пустышкой, и мне так больно, что я даже не могу описать это словами. Проходит несколько мучительно долгих секунд, прежде чем Джисон встает из-за стола так резко, что его стул скрипит по полу. — Нет, — твердо говорит бета, словно его слова не требуют обсуждения. — Нет, Йени, это не так. И мне очень жаль, что тебе пришлось пережить все это в одиночестве. — Джисон-хен… — начинает Чонин. — Ты сказал, что тебе стыдно плакать передо мной, — перебивает Джисон. Он опускается на корточки перед Чонином и трепетно берет его ладони, заставляя младшего встретиться с ним взглядом. — Потому что я бета и я живу без всего этого с рождения. Но ты слышишь сам себя? Ты только что рассказал мне, через что прошел. И ты думаешь, что я скажу тебе — не ной, у меня хуже? Йени, я никогда так не думал. Чонин внимательно смотрит на него, стараясь уловить ложь в чужих словах, но проваливается с треском, когда Джисон отвлекает его, проводя большим пальцем по руке. — Но ты же всегда… — Я бета, — спокойно говорит Джисон. — Это часть меня, я с этим живу. Но твоя боль не становится меньше от того, что у кого-то другого есть своя. Это не соревнование, лисенок. И мне очень больно слышать, что ты думал иначе. Чонин опускает голову, и его нижняя губа чуть заметно дрожит. Феликс, который все это время сидел совершенно неподвижно — что для него невозможно в обычной жизни — поднимается и обходит стол. Он не спрашивает разрешения, просто опускается рядом с Джисоном, поднимает взгляд снизу вверх и тихо говорит: — Йени. Мы не думали, что ты омега. — Я знаю, — шепчет Чонин. — Ты скрывал это, потому что боялся? Чонин молчит, не решаясь озвучить правду. — Я скрывал это, потому что не хотел быть тем, кем являюсь, — говорит наконец Чонин. — Омеги… Я видел, как к ним относятся. Как мои родители хотели относиться ко мне. Я не хотел этого для себя. Поэтому я пил таблетки и думал, что все нормально. — А теперь ты думаешь, что это твоя вина, — осторожно говорит Чан. Чонин едва заметно колеблется. — Да, — признается маленький омега. — Я думаю, что если бы я не пил их так долго, ничего бы не произошло. Получается, я сам себя сломал. И я сам виноват в том, что потерял… в том, что теперь нет… Он чувствует, как болит его израненное глупое сердце, и не может закончить фразу, потому что теперь это кажется смерти подобно. Чан медленно встает, стараясь не совершать резких движений — он чувствует, насколько сильно Чонин сейчас восприимчив к чужим доминантным феромонам, и поэтому рядом с ним надо быть крайне осторожным. Альфа обходит стол, и в его движениях впервые за долгое время не чувствуется той суеты, которая присуща каждому члену этой стаи. И когда Чан подходит ближе, то не прикасается к младшему, а лишь опускается перед ним на одно колено, чтобы смотреть снизу вверх — так же, как Джисон с Феликсом. — Послушай меня, — говорит Чан. В его голосе нет привычных контролирующих ноток. — Ты ни в чем не виноват, маленький омега. Ты выжил в страшной ситуации, в которую тебе поместили другие люди. Ты пил блокаторы, потому что хотел быть в безопасности, только и всего. Твои родители дали тебе понять, что быть омегой — значит быть уязвимым, и ты пытался защититься как мог. Это всего лишь попытка выжить, Йени. Чонин неуверенно смотрит на него. — Но теперь у меня нет… — Я знаю, — тихо говорит Чан. — И я не представляю, как это больно. Тебе не нужно делать вид, что все хорошо, когда ты на самом деле ощущаешь себя паршиво. И нам не нужно, чтобы ты притворялся. Чонин чувствует, как в горле снова что-то сжимается — то давление, которое предшествует слезам, — но на этот раз он не зажимает его, а дает возможность высвободиться, позволяя паре слезинок скатиться по его щекам. Минхо, который все это время стоял у окна и смотрел на них, не говоря ни слова, медленно приближается. Он встает за плечом Чонина, но так, чтобы быть в его поле видимости, и одной рукой стирает чужие слезы. Вторая рука ложится на затылок беты — тот же самый жест, что и тогда, когда они собирались на концерт, — и начинает нежно гладить чужие волосы. От этого прикосновения у Чонина наконец перестают дрожать руки. — Мы хотим предложить тебе кое-что, — наконец говорит Минхо. Чанбин, молчавший до этого момента, берет со стола маленькую горку сложенных желтых листков бумаги, которую Чонин заметил еще когда вошел, и кладет ее перед ним. — Это голосование, — говорит он. — Пока тебя не было, мы проголосовали за то, чтобы предложить тебе стать частью нашей стаи. Мы хотим, чтобы ты был с нами, Йени. Чонин неверяще смотрит на бумажки, но не прикасается к ним. — Вы делаете это потому, что вам жаль меня, — говорит он очень тихо. — Потому что вы только что узнали, что произошло, и… — Нет, — перебивает Сынмин. Его голос спокоен, но в нем есть что-то, что не оставляет места для возражений. — Мы голосовали за две недели до твоего возвращения, Йени, и до того, как ты нам что-либо рассказал. Лучше глянь, что там. Чонин медленно тянется к верхнему листку и разворачивает его. А там начерчен четкий и большой плюс. Второй листок — и снова плюс. Размашисто так, будто кто-то даже не думал, когда писал его. Третий, четвертый, пятый — плюс, плюс, плюс, и каждый такой разный, сделанный другой рукой, с другим нажимом, один крупный, один аккуратный, один чуть наискосок — семь одинаковых ответов от людей, готовых принять его в стаю. Чонин раскладывает их все перед собой на столе и внимательно на них смотрит. — Это было до… — начинает он. — До, — подтверждает Хенджин. — Мы не знали о блокаторах и не знали, что ты омега. Нам просто очень хотелось, чтобы ты был рядом с нами. — Ты нам нужен не потому, что нам тебя жаль, — говорит Чанбин. Его голос сейчас лишен всей привычной легкости — он говорит так, как говорит очень редко, когда что-то действительно становится важным. — Ты нам нужен, Йени, потому что мы действительно любим тебя, маленький омега. Чонин сидит над семью желтыми листками и долго молчит. Его пальцы лежат рядом с ними, совсем близко, но больше их не касаются. — Я буду болеть, — говорит он наконец. — Не в смысле простуд. Я имею в виду… то, что произошло. Это не может быстро закончиться. Мне до сих пор… — он коротко смолкает. — Мне до сих пор очень больно. — Мы знаем, — говорит Сынмин. — Ты не должен становиться другим, чтобы мы хотели быть с тобой. Ты можешь болеть рядом с нами. Феликс убирает руку от лица — его глаза красные, мокрые, и он даже не пытается это скрыть. — Останешься, Йени? — спрашивает он неуверенно. — Ты нам правда так нужен… Чонин смотрит на него, такого родного и домашнего, такого давно любимого им омегу, и не находит в себе сил отказать. Да и нет у него причин, чтобы отказывать. — Останусь, — легко соглашается Чонин. Феликс коротко всхлипывает и, посылая подальше все меры предосторожности, бросается к Чонину. Он крепко обнимает своего омегу, неловко зарываясь носом в его плечо. Но Чонин не имеет ничего против и осторожно перехватывает Феликса за талию, стараясь максимально приблизиться к родному теплу. Чонин чувствует, как стая постепенно окружает его мягким кольцом своих запахов, а все еще сидящий на полу Джисон аккуратно прижимается к его бедру, стараясь показать свою близость. Несмотря на всю пережитую боль, Чонин впервые за долгое время чувствует себя по-настоящему счастливым.