Мы будем делать это вдвоём

— Когда-нибудь курение тебя погубит. Поднесённая ко рту рука замирает: не хватает какого-то миллиметра, чтобы по губам растёкся сладковатый химозный привкус вишни, а рот наполнился дымом, мечтающим заполнить лёгкие. Замешательство длится недолго: кончик сигареты вспыхивает алым, из носа вырываются две тонкие струйки. — А тебя — амбиции. Новая затяжка глубже: дым скользит по нёбу, стекает в горло. С новым выдохом голову наполняет невероятная лёгкость. — По всем законам мы оба давно уже должны быть мертвы. Пара-тройка затяжек ничего не изменит. Никотин вновь не достигает цели: на этот раз запястье перехватывают. Рассматривают сигарету пристально, а после — касаются фильтра губами. — Отвратительно. — Как и всегда. — Прошлые были лучше. — О. Стена спокойствия идёт едва заметной паутинкой трещин. — Эти чересчур синтетические. Если уж травишь себя, так делай это с удовольствием. — Мне они вполне по душе. А для тебя, значит, ментол? Любопытный выбор. Рядом с истлевшей на треть тонкой сигаретой огоньком вспыхивает новая: она толще и уже не из коричневой, а белой бумаги. — Угощаю. — Не стоило так тратиться. — Я настаиваю. Тихий щелчок лопающейся капсулы — и дыма становится в два раза больше. — Поразительно, — резюмирует Панталоне, провожая взглядом ряд полупрозрачных колец. — Я так и не научился их выпускать. — Ничего сложного. Дело техники и правильной постановки языка. И практики. — Не сомневаюсь, господин доктор. Тебе, как учёному, виднее. Тёплые пальцы касаются подбородка, Панталоне поворачивает голову. — И всё же я допустил одну промашку. — Только одну? Какую? — Так и не узнал, откуда в тебе столько яда. Уверен, что в роду не было змей? Плотная струя проходит через кольцо. — И снова тебе виднее. Ты копался в моих внутренностях. К тому же, из нас двоих клыки не у меня. Дотторе усмехается. — Кольцам научу, если хочешь. Будем считать это депозитом за… скажем, серию поставок для лаборатории. — Серию? — Как ты верно подметил: я — учёный. Опыт, знания и время дорого стоят. А в наши дни — особенно. Панталоне не привык торговаться: в абсолютном большинстве ситуаций условия диктует он. В этот же раз не в его пользу срабатывает пресловутый мелкий шрифт где-то на сотой странице. — Идёт. Принесу бумагу и чернила. — Верю на слово. — Опасно, господин доктор. В контрактах недопустимо отсутствие документации. Мы же не в Ли Юэ. Он подаётся вперёд, прикладывается к чужой сигарете. После вишни ментол приятно покалывает рот. — Сочтём это оправданным риском в инвестициях. — И во что ты инвестировал? — В твоё здоровье. Если не ошибаюсь, кабинет сейчас продувается всеми ветрами, а ты пока… не до конца остыл. — Твоими молитвами не остыну ещё долго. Панталоне поднимает руку, и пепел осыпается на бедро. Уголок глаза дёргается: боли нет, а вот беспорядок рискует призвать головную боль. Дотторе с непривычной мягкостью забирает истлевшую почти до конца сигарету, тушит в пепельнице со своей стороны. — Время, Феофан. Иначе придётся потратить ещё одну. — Инвестиция в знания, — Панталоне переплетает пальцы. — Я весь внимание. — Для начала сядь, пожалуйста. И смотри. Дотторе затягивается и выпускает часть дыма плотным потоком, а после, словно играючи, три небольших аккуратных кольца. — Вот и всё. — Феноменально, — Панталоне растягивает губы в улыбке, но его глаза хранят все льды Снежной. — Ты напомнил одного интересного художника… жаль, имя забыл. Я был тогда чуть наивнее и впечатлительнее. Конечно, не надеялся стать мастером за один урок, но всё же был изрядно раздосадован подходом «Сперва рисуете круг, а затем — весь Заполярный дворец». — От твоих витиеватостей не по себе. Он хотя бы до утра дожил? — Возможно. Как я сказал, память подводит. — Лей это в уши кому-нибудь другому, сделай милость. Память… но намёк я понял. Открой рот и округли губы. Вспомни, как кашлял до замены лёгких, и покашляй. Но без звука. Панталоне рекомендации выполняет и поправляет очки на переносице. — Не удивлюсь, если ты проводишь параллель между мной и тем бедолагой. — Есть немного. — Чудесно. Теперь попробуй сам, но не затягивайся глубоко. Голова закружится, если будешь часто… Одно-другое-третье… вереница маленьких колец летит вверх, глаза темнеют. — Ты соврал. — Я предлагал заключить контракт. Там бы могли обговорить все… условности. И потом, разве ты предпочитаешь считать себя обманутым? Любой учёный гордился бы столь талантливым учеником. Дотторе вздёгривает верхнюю губу. Тушит сигарету о собственное предплечье, ломает пополам и бросает на пол. — Я выставлю счёт за ковёр. — Хоть десять. То ли несчётное количество часов в лаборатории даёт плоды, то ли личный визит Панталоне на подконтрольную ему табачную фабрику, но вкус сигарет практически не ощущается на чужих губах. Панталоне толкается языком глубже, улыбаясь в поцелуй. Его, в целом, устраивает любой вариант, но кое-кому не по душе целоваться с пепельницей. — Твоя привычка курить после секса ужасна, — сообщает Дотторе, просовывая руку между их телами. — И она тебе нравится. В этот раз улыбка Дотторе похожа на оскал: чаша терпения заполняется медленно, и только один человек во всём Тейвате способен рекордно ускорить процесс. — Безумно. — Рад, что мы понимаем друг друга с полу… Слова тонут: Дотторе обхватывает их члены ладонью, ведёт вверх и вниз неторопливо. Спешить некуда: первое напряжение уже сброшено, одеваться после они не стали. Сказка, а не вечер. Панталоне хочет больше. Одного лишь прикосновения руки недостаточно. Тянет Дотторе на себя: раз уж коснулся, так в Бездну полумеры. А то, что опираться на одну руку не слишком удобно… что ж, Панталоне предупреждал, что с ним «удобно» не будет. Но они найдут компромисс, как и всегда. — Мы давно этого не делали, — Дотторе чуть давит на головку, стена спокойствия идёт трещинами ещё более глубокими. У «этого» слишком растяжимое понятие: Панталоне навскидку назовёт с десяток вещей. Разные графики до ужаса немилосердны. — Удиви меня. — Давно не целовались. Это чистейшая правда. Панталоне припоминает: с самого начала ни один из них не признавался в желании поцелуев; позже, когда сфера общих интересов стала обширнее, они не отлипали друг от друга часов двенадцать к ряду. Невероятное распределение рабочих ресурсов. Как удачно, что именно в этот день в Снежной проходили всенародные гуляния, и их бы не побеспокоили ни при каком раскладе. А если какому-нибудь умнику вздумалось бы в этот самый день докопаться до него с невероятно важным вопросом… что ж, свои личные границы Панталоне оберегал крайне ревностно. А Дотторе был на подхвате — на случай, если рабочая ответственность затмит разум. — Шестьдесят пять процентов. — М? — Я оцениваю твоё возбуждение на шестьдесят пять процентов. — Всегда восхищался тем, как ты мыслишь, — Панталоне лижет его губы. — Позволишь уточнить? Это много или мало? Я могу отказаться от продолжения, надеть халат и закопаться в отчётах до рассвета? Это усреднённый показатель за вечер или… — Семьдесят два, — Дотторе кусает шею, а затем спускается к бёдрам и смотрит чуть насмешливо. — Это показывает, что тебе нравится происходящее прямо сейчас. Отказаться можно в любой момент, я не стану продолжать против воли, ты же знаешь. Разумеется, Панталоне знает. — Я хочу продолжить. — Восемьдесят. — Ради всего… — Мне перестать? — Считать? Да. Я хочу получить все сто процентов. Дотторе целует внутреннюю сторону бедра, останавливаясь у колена: грудь Панталоне вздымается часто, руки напряжены. В собственной голове всё ещё идёт подсчёт, и при текущем раскладе терпения Панталоне хватит минуты на три: чувствительность неизменно высока. Если же сейчас Дотторе уделит внимание другим областям — скажем, поцелует низ живота, выносливость чуть поднимется: щекотку Панталоне не особо любит, но странным образом от неё заводится. Если переключится на соски, останутся минуты две — и те из-за упрямства. Если же подразнит приоткрытый и влажный от смазки и семени вход, толкнётся одним пальцем и одновременно возьмёт в рот… что ж, не рискнёт ставить и на тридцать секунд. Прикосновение к голове заставляет поднять голову. Его зовут беззвучно, но даже так Дотторе слышит имя. Новый поцелуй полон нетерпения и неприкрытой жадности. Рука Дотторе вновь занята их членами; Панталоне же обнимает его ногами и руками, говоря телом много больше, чем словами. — У тебя невероятные глаза, Феофан. В лавандовом омуте грех не увязнуть, и не будь у Дотторе иных планов, он бы, несомненно, поставил эксперимент. — Не отворачивайся от меня. Дотторе почти никогда не просит. Панталоне накрывает его щёку ладонью. — Никогда, Зандик. Расчёты дают сбой: первым срывается Дотторе. Опорная рука дрожит, бёдра напрягаются — бездна, будто и не было недавней близости. Сердце — надо же, оно у него не только выполняет столь необходимую для жизни функцию — колотится заполошно, словно пытается подстроиться под то, что под ним: почти всегда сдержанное и ровное, но сейчас вырвавшееся из оков. Разрыв во времени минимален: чувствительность Панталоне достигает пределов, и барьер окончательно разрушается, не оставляя после себя ни малейшего осколка, только дрожь во всём теле и совсем немного влаги на висках. — Бельё нужно поменять. — Само собой. После того, как придёшь в себя. Я пока не совсем выжил из ума, чтобы выгонять тебя из тёплой постели, и рассчитываю на ответное благоразумие, — Дотторе обнимает его со спины, натягивает одеяло до шеи. — Всё ещё любопытна твоя родословная. — Будь я рептилией, то наверняка перебрался бы в более тёплые края, а не морозил бы причинное место здесь, тебе так не кажется? — Просто ты — исключительная рептилия. — Это комплимент? — Как хочешь, — Дотторе касается языком места укуса и хмыкает. — Что? — Да так, подумал. Если тебе снова захочется чему-то… обучиться, то лучше пополнить запасы. Исключительно в целях науки. — Конечно, — Панталоне улыбается. — Всё ради науки.