Santa Compana

      Тупая, ноющая боль в шее изводила даже сквозь рассыпающийся сон, а когда Минхо попытался повернуть голову, прострелила окончательно, заставив зажмуриться и зашипеть сквозь зубы. Открыв глаза, он прижал ладонь к затылку и медленно поднял голову, фокусируя взгляд на столе, за которым, похоже, и заснул. Утренний свет проникал сквозь окно, освещая давно потухшие свечи, разбросанные бумаги и книгу с галисийскими легендами, зажатую под рукой.       Небо было серым, но слишком светлым для раннего осеннего часа.       Опомнившись, Минхо полез в передний карман рубашки, где всегда держал часы, и с отразившимся на лице шоком обнаружил, что уже перевалило за одиннадцать утра. Ни разу с приезда в Los Errados он не спал так долго и не опаздывал в госпиталь.       Все потому, что он читал до глубокой ночи, а может, и до самого утра, пока Джисон…       Он обернулся.       Кровать была пуста.       Минхо резко поднялся, едва не опрокинув стул. Постель аккуратно застелена, поверх одеяла лежал тот самый шерстяной плед, которым он укрывал Джисона ночью. Положив ладонь на жестковатую ткань, он убедился, что та давно потеряла человеческое тепло.       — Джисон? — достаточно громко позвал Минхо, оборачиваясь к двери.       Но во всем доме звенела тишина.       Он быстро прошелся по комнатам, заглянул на кухню, в гостиную, даже открыл дверь на улицу, хотя понимал, что это бессмысленно. Только ледяной туман нависал над мокрой землей, сливаясь с небом где-то на горизонте.       Вернувшись на кухню, Минхо прикрыл глаза и тяжело сел за стол, чувствуя, как руки вновь начинают дрожать от вспыхнувшей паники.       Куда он мог деться? Что, если Минхо заснул, а Хан снова в бреду ушел бродить по кладбищу? Что, если с ним что-то случилось?       Нервы не выдерживали.       Он ударил кулаком по столу и тут же потянулся к оставленной с ночи кружке, как заметил под ней крохотный клочок бумаги. Трясущимися руками Ли взял его и прочитал несколько предложений, выведенных знакомым ровным почерком, без единой дрожащей линии:       «Со мной все хорошо. Я буду в библиотеке. Хочу немного побыть один. Прости, что одолжил у тебя обувь и забрал свой свитер. Хан Д.»       Глаза несколько раз возвращались к началу и перечитывали это короткое письмо, но беспокойство внутри все равно не утихало.       Прошлой ночью Джисон впервые позволил быть к себе так близко, увидеть себя настолько уязвимым, а утром, вероятно, пожалел об этом или просто испугался.       По крайней мере, если у него хватило сил пройтись по дому, найти в шкафу свой свитер, который Минхо одолжил у него в тот день, когда оказался весь в муке, взять запасную пару ботинок и написать это письмо, значит, он был в себе. И домой ушел не босым.       Ли провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Хотелось сорваться с места и тут же побежать в библиотеку, просто убедиться, что Джисон действительно там и с ним все в порядке. Но тогда он нарушит единственную просьбу, которую тот ему оставил.       Как бы сильно ни тянула тревога, Минхо прошел мимо центра города. Если уж Хан прямо попросил побыть одному, стоило уважать это желание.       Но Минхо нужны были ответы.       В госпитале его встретил удивленный Феликс, проводивший врача встревоженным взглядом, как только тот переступил порог кабинета. Сам он недавно вернулся с обеденного обхода и убирал на место чистые бинты и колбы со спиртом.       — Не буду говорить, что утро доброе. Ты в порядке? — спросил лекарь, глядя на привалившегося к косяку старшего.       — Почему не доброе? — Минхо нахмурился. — Что-то случилось, пока меня не было?       Судя по лицу Феликса, недоумения у него стало только больше. Как и тревоги за чужое состояние.       — Нет, я о тебе, — он покачал головой, задвинул ящик с прокипяченными инструментами и оперся ладонями о стол. — У тебя лицо припухло и вид ужасно уставший. Не выспался?       Он ненадолго замолчал.       — Признаться, я удивился, когда ты не пришел в семь, чтобы сменить меня, — он нервно усмехнулся и отвел взгляд, без необходимости поправив ровную стопку бумаг. — А потом решил, что это… из-за нашего вчерашнего разговора.       Последние слова прозвучали совсем тихо.       Минхо едва не подавился воздухом. Со всеми этими ночными событиями он напрочь забыл о Феликсе, который, наверное, с самого утра накручивал себя и уже успел всякого надумать. Нетипичное опоздание только подлило масла в огонь.       Оттолкнувшись от косяка, Ли подошел к нему и уже привычно положил ладонь на плечо, заставляя посмотреть себе в глаза.       — Qué tienes en la cabeza? — с легким укором спросил он, укладывая вторую руку ему на другое плечо. — Кем ты меня считаешь после всего, что я тебе вчера сказал?       — Минхо, я…       Но тот покачал головой.       — Нет, серьезно. Ты правда решил, что я способен вот так исчезнуть и перестать с тобой разговаривать? Ты точно меня вчера слушал?       Феликс виновато поджал губы.       — Слушал.       Минхо тяжело выдохнул, но в уголках его губ все равно мелькнула слабая улыбка.       — Тогда плохо понял. Я не тот человек, который будет тебя судить. Не всегда пойму, конечно, но не отвернусь, — он опустил руки и сделал шаг назад, запуская пальцы во взъерошенные волосы, которые даже не подумал причесать, в спешке покидая дом. — Просто случилось кое-что другое. Сам пока ничего не понимаю, но почти не спал, пропустил подъем и не сменил тебя. А теперь…       Феликс шумно выдохнул, будто наконец сбросил с плеч тяжелый груз, и замахал ладонями перед собой.       — Только не извиняйся. Все хорошо. Правда, — он смущенно потер шею, и на щеках выступил легкий румянец. — И прости меня тоже. Это я просто такой, — лекарь усмехнулся. — Привык себя накручивать. Comerse el coco.       — Это я давно заметил.       — Ужасно, правда? Все читают меня, как открытую книгу, а сам я в себе не понимаю ни строчки.       На короткое время между ними повисла тишина, которую нарушало только тихое покашливание, доносившееся из палат на первом этаже.       Вдохнув поглубже прохладный запах разведенного спирта, чистых бинтов и хинина, Минхо все равно уловил еле заметную нотку сладковатого воска.       — Феликс… Я отлучусь на полдня, — начал он, переходя наконец к тому, ради чего пришел. — Возможно, чуть дольше. Ты справишься?       Удивленно вскинув брови, лекарь кивнул, но взгляд сразу стал внимательнее.       — Скажи ты такое месяц назад, я бы не поверил своим ушам.       — Para todo hay una primera vez.       Стоя напротив него, Минхо понимал, что если сейчас начнутся вопросы, он просто посыплется. Одна ложь повлечет за собой следующую и так без конца, а сказать правду — все равно что назвать себя сумасшедшим и привлечь к Джисону лишнее внимание, которого тот всегда избегал.       Но храни бог Феликса. Тот лишь слабо улыбнулся, выдвинул стул, сел, пододвинул к себе чернильницу и раскрыл журнал, прикрывая ладонью зевок.       — Ты спас столько жизней. Возможно, даже мою. Иди. Это меньшее, что я могу для тебя сделать.       Он даже не посмотрел на него, сразу начиная выводить первые строки.       — Не преуменьшай свои заслуги, — вздохнул Минхо, почти закатывая глаза.       Каждый раз врач пытался объяснить ему, что всего этого они добились вместе, но Феликс будто принципиально отказывался в это верить.       — Как скажешь, — Феликс наконец развернулся и вопросительно дернул бровью. — Ты вроде бы торопился?       Минхо фыркнул.       — Точно. Спасибо. Постараюсь вернуться поскорее, — он уже почти перешагнул порог, как вдруг резко остановился. — А Чонин здесь?       — А где же ему еще быть? Чудачит где-нибудь на улице.       Кивнув, Ли быстро спустился вниз и вышел, чувствуя, как холодный ветер приятно обдувает разгоряченные щеки. Из-за нервов его с самого утра бросало в жар.       Чонина он нашел у колодца. Мальчишка сидел на самом краю, болтал ногами и заглядывал вниз, опасно наклоняясь вперед так, что голова почти скрывалась в каменном провале.       Беспокоясь, как бы тот не свалился, испугавшись чужого присутствия, Минхо специально прочистил горло и подошел ближе.       Услышав его, Чонин моментально выпрямился и резко обернулся, хватаясь обеими руками за деревянные опоры, поддерживающие трухлявую крышу.       — Доктор, ты сегодня поздно, — вместо приветствия протянул он и широко улыбнулся, прищурив свои лисьи глаза. — Феликс был сам не свой все утро. За тебя переживал? В какую передрягу ты влез и почему меня не позвал?       — Ты слишком много болтаешь для мелкого дикаря, чико, — усмехнулся Минхо и встал рядом. Потрепав его по волосам, он мельком заглянул в темноту колодца. — Что ты там высматриваешь?       Не сразу сообразив, младший непонимающе наклонил голову.       — А-а, ты об этом… — заметно расстроившись, пробурчал он, когда Минхо указал пальцем вниз. — Русалку ищу. Вдруг там.       — Русалку? — Ли удивленно заморгал.       — Ага. Ты Библию вообще читал? Был Всемирный потоп, понимаешь? Вообще все затопило.       Мальчишка поднял руки над головой, а потом медленно развел их в стороны.       — А русалки здесь при чем?       — Estás de broma? Русалок Ной с собой не взял, потому что они и так плавать умеют. Значит, все выжили, но теперь живут в океане. А что, если одна какая-нибудь не успела уплыть, когда вода ушла, и застряла в нашем колодце?       Минхо выслушал весь этот сказочный бред с абсолютно серьезным лицом, которое держал изо всех сил, но под конец выдержка все же дала огромную трещину. Он рассмеялся, оперевшись руками о холодный скользкий камень, и покачал головой, исподлобья глядя на надутого парнишку.       — Ты… О господи, — выпрямившись, он приложил ладонь к груди, пытаясь успокоиться. — Ты вообще в любую нечисть веришь? Это грех, между прочим.       — А я не в церкви родился.       — Колодец выкопали люди. В земле. Его тут не было во времена Ноя.       Чонин досадно цокнул языком и хлопнул себя по колену, спрыгивая на землю. Засунув руки в карманы, он пнул валявшийся под ногами камень и повернулся к старшему с подозрительно хитрым видом, явно придумывая ответную колкость.       Минхо не дал шанса ее озвучить.       — У меня к тебе дело.       — А сколько заплатишь?       — Испеку блины.       — По рукам.       Чонин тут же хлопнул в ладоши и протянул руку для рукопожатия.       — Ты даже не спросил, что нужно сделать, — буркнул Минхо, пожимая ее в ответ. — Побудь, пожалуйста, возле библиотеки сегодня. Проследи, чтобы Джисон никуда не уходил один. А если выйдет… попробуй с ним заговорить. Главное, к кладбищу его не подпускай, что бы ни случилось.       План был сомнительным, но бездействовать он уже не мог.       — Хорошо. Тогда я пошел, — Чонин развернулся и, засунув руки в карманы, потопал к тропинке, ведущей вниз с холма, прямо в город. — Воды потом принесу! А то я так и не набрал ведро.       — Даже не спросишь ничего? — крикнул врач ему вслед, тоже двигаясь в сторону дороги.       — Главное, блинов сделай! — тот даже не обернулся.       Покачав головой, Минхо свернул на дорогу, ведущую в обход города. По его расчетам, так до дома семинариста будет гораздо быстрее.       Тревога немного отпустила, но не исчезла полностью, просто затаилась где-то глубже, ожидая подходящего момента. Разговор с Чонином немного помог и даже ненадолго поднял настроение.       Иногда Минхо казалось, что этот мальчишка умел читать мысли и только строил из себя дурачка.

⸸━━✞━━⸸

      Дом оказался самым обычным: небольшим, деревянным, но ухоженным. Подходя ближе, Минхо даже начал сомневаться, что пришел правильно, однако поблизости ничего больше не было — только церковь и лес. Ставни действительно оказались выкрашены в синий, как и говорил Феликс. По чисто подметенному двору бегали коричневые куры, вылавливая из влажной земли дождевых червей.       Поднявшись на крыльцо, Ли заметил несколько поздних цветов под окнами и почему-то подумал, что человек, живущий здесь, заботится не только о людях. Обо всем живом.       Он постоял перед дверью несколько секунд. Объяснить незнакомому человеку, почему ты пришел спрашивать о процессии мертвых, казалось непростой задачей. Не показаться при этом сумасшедшим было еще сложнее.       Наконец решившись, Минхо сжал кулак и постучал.       Шаги по ту сторону двери не заставили себя долго ждать. Несмазанные петли пронзительно скрипнули, напугав маленького цыпленка, тут же юркнувшего в кусты. На порог вышел молодой мужчина.       На вид лет двадцать восемь. В простой светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами и коричневых штанах на подтяжках.       Минхо даже забыл сохранить привычное выражение лица и уставился на него. Он вообще не рисовал в воображении образ семинариста, но все равно не ожидал увидеть такое необычное сочетание испанских и азиатских черт. Крепкие руки, загорелая кожа, чуть крупный нос, полные губы и темные глаза с характерной узостью, под коротко остриженными черными волосами.       Он слишком сильно отличался от всех церковных служителей, которых Минхо встречал раньше.       — Saludo a usted, — вежливо произнес мужчина, прищурившись. — Y usted es..?       — Доктор Ли. Можно просто Минхо, — опомнился он, первым протягивая ладонь. — Работаю в городском госпитале. Прошу простить за незваный визит.       — Бан Кристофер Чан. Можно просто Чан или Кристофер, — ответил мужчина и крепко пожал руку, но без лишнего усилия. — Чем обязан, доктор?       Услышав имя, Минхо машинально выпрямился.       Чан…       Джисон уже называл его. Но мог ли это быть один и тот же человек? С одной стороны, заграничные имена в Испании встречались редко. С другой… этот человек связан с церковью, а Хан, кажется, бога либо боится, либо давно перестал ему доверять.       Отмахнувшись от мыслей, Минхо запоздало убрал руку за спину, поймав на себе внимательный взгляд.       — Я хотел бы поговорить с вами, если вы не против.       — Поговорить?       Чан слегка наклонил голову, будто пытался поймать его на чем-то недобром.       Ли неловко улыбнулся.       — Да, я… признаться, немного сбит с толку, — он уже почти собрался соврать про тоску по церкви или желание прочесть молитву, но язык попросту отказался слушаться. — Простите. Есть несколько вопросов, которые я хотел бы вам задать. Мне сказали, что ответить на них могут только здесь, но…       — Входите, — не дав ему договорить, Чан отошел в сторону. — Не стоит разговаривать на пороге. Да и куры у меня любопытные. Любят подслушивать чужие тайны, — уголок губ дернулся.       Он коротко махнул рукой в сторону дома.       Внутри пахло ладаном, свежим теплым деревом и молоком. Странное сочетание, но неожиданно приятное.       Минхо осмотрелся. Сразу за входной дверью располагалась просторная кухня с большой печью, дубовым столом и резными шкафами. Узоры были почти на всей мебели и даже на дверях, ведущих в другие комнаты.       Развернувшись, мужчина прошел к столу, заваленному светлыми деревянными брусками и мелкой стружкой, собравшейся на полу в небольшие кучки. В одну руку он взял металлический инструмент, другой придержал заготовку и снова вернулся к работе.       Лишь через пару секунд поднял взгляд на гостя.       — Садитесь.       Не найдя варианта лучше, Минхо прошел к свободному стулу.       Кроме них двоих, дом не издавал ни единого звука. В тишине слышался только сухой скрежет инструмента по дереву.       — Итак, доктор, — Чан покосился на него. — Что вас привело ко мне?       Минхо выдохнул. С ходу спрашивать про процессию он бы не посмел. Люди здесь слишком преданы церкви, и если семинарист заподозрит в нем одержимого, все они могут отвернуться.       Но рискнуть все равно придется.       — Честно говоря, я давно хотел с вами познакомиться, — честно ответил он. — Горожане много о вас говорят, но встретиться нам до сих пор не удавалось. Что, наверное, к счастью. Рад, что вы здоровы.       Чан тихо усмехнулся, качнув головой.       — Интересное начало разговора, — на щеках выступили едва заметные ямочки. — Я тоже наслышан. Ваше появление стало большой новостью, но говорят… в основном только хорошее.       — В основном, — с усмешкой повторил Ли. — Знаю, что ругают за радикальные методы, но это необходимость. Помимо прочего меня смущает их вера во всякую чертовщину. Рассказывают слишком много странностей.       Чан отложил инструмент на стол и не глядя смахнул ладонью древесную пыль.       — О чем вы говорите? — он нахмурился. — У нас спокойный город, доктор. Здесь живут хорошие люди.       Минхо вздохнул, чувствуя себя глупцом. Он и сам бы назвал себя сумасшедшим, если бы собственными глазами не видел то, что не поддается объяснению.       — Вы давно живете в Los Errados? Слышали местные легенды?       — Я здесь вырос, — семинарист пожал плечами и вдруг поднялся, оборачиваясь к печи. — Хотите чаю? Я завариваю с травами. Сам сушил.       Не дожидаясь ответа, он достал с верхней полки две глиняные кружки и начал сыпать в них что-то из небольшого мешочка.       — Ничего удивительного, доктор, что вы слышите сказания. В маленьких городах в суеверия верят гораздо больше, чем в столице. Вас именно они и беспокоят?       — Можно… и так выразиться, — замялся тот, с благодарным кивком принимая кружку и обхватывая ее обеими ладонями. — Вы же семинарист. Вас не смущает, что люди больше верят в нечисть, чем в бога?       Первый горячий глоток прокатился по горлу.       Сначала напиток показался горьковатым и обжигающим, отдающим ромашкой, но потом раскрылся более сладким, медовым вкусом. Вдохнув пар, Ли уловил нечто знакомое. Тем же густым сладким медом иногда пахло от Джисона.       Бан тем временем сел со своей кружкой, сделал глоток и облизал губы, не сводя с него взгляда.       — Бывший семинарист, — поправил он, откидываясь на спинку стула. — Официально я больше не принадлежу к духовенству, но потребность людей в вере и утешении никуда не делась. Даже стала больше, — сделав паузу, он снова глотнул. — Вероятно, доктор, вы уже это поняли, иначе бы не пришли. Я не провожу службы, но читаю молитвы, принимаю исповеди. Помогаю чем могу. Это мой долг.       — Власти смотрят на это сквозь пальцы?       — Нет, — Чан произнес это без малейшего беспокойства. — Знает только староста и просит не распространяться. Поэтому к новым людям я отношусь осторожно. Las leyes no siempre favorecen a la fe.       — Это разумно, — кивнул Минхо. — Но спешу заверить, я приехал лечить людей и не собираюсь создавать неприятности. Меня интересует только медицина.       — Отнюдь, — мужчина слегка покачал головой. — Раз вы спрашиваете о людях и их вере, — взгляд будто заглянул в самую глубину его мыслей. — Этот город способен разбудить в душе то, что когда-то упорно пряталось.       — Вы думаете?       — Знаю, доктор, — семинарист допил чай и поднялся, чтобы поставить кружку в таз с холодной водой. — Мой близкий друг о вас много рассказывал. Он считает вас «Demasiado señorito rico y guapo», но говорит, что сердце у вас доброе и к народу вы близки. Простой вы человек, Минхо.       Вскинув брови, Ли развернулся к нему.       — И кто же так говорил?       — Чанбин, который кузнец, — Чан хмыкнул, возвращаясь за стол. — Вы не пьете? Невкусно?       — Вкусно…       Минхо замер, уставившись в пол. Теперь наконец все и сошлось. Имя Чана, дружба с Чанбином… Сомнений не осталось: перед ним сидел именно тот человек, который не просто знает Джисона, но и занимает важное место в его жизни.       И все же…       Нет. Минхо не решится упоминать имя младшего, пока не поймет, рассказывал ли Хан семинаристу хоть что-нибудь о том, что с ним происходит.       Это осознание заставило его сухо сглотнуть и поспешить вернуть разговор в нужное русло.       Ему как можно скорее нужно в библиотеку.       Но Чан оказался быстрее. Он окинул его внимательным взглядом и на секунду посмотрел на икону в углу.       — Вы пьете чай, сидите у меня на кухне, но все еще ходите вокруг да около, — он придвинул к себе кусок дерева и снова взял инструмент. — Что вы хотели спросить на самом деле?       Минхо поднял голову.       В другой ситуации он бы не спешил, потому что хорошо умел подводить людей к нужной теме так, что они сами начинали говорить. Но Чан, судя по всему, был из тех, кто видит тревогу даже под маской.       — За время работы здесь, — осторожно начал Ли, подбирая слова. — Я наслушался многого, но никогда не был склонен верить тому, что говорят люди. Страх перед болезнью и не на такое способен. Несколько раз я слышал упоминание Santa Compaña, — он настороженно посмотрел на мужчину, но тот продолжал спокойно работать. Собравшись с духом, он выдохнул: — До определенного момента я считал процессию вымыслом. Но теперь…       Чан наконец отложил инструмент и поднял на него взгляд.       — Вы ее видели?       — Несколько недель назад. Ночью, у кладбища, — Минхо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Ворот неожиданно начал душить. — И не только тогда.       Молчание растянулось на несколько секунд.       Семинарист не сводил с него пытливого взгляда. Настолько внимательного, что Минхо почти физически ощущал чужое копошение внутри собственной души.       По телу пробежали мурашки.       — Надеюсь, вы носите при себе крест и соль, чтобы начертить круг. Встреча с Santa Compaña всегда несет за собой чью-то смерть.       Минхо будто ударило под дых.       — Нет, я… — начал он и тут же осекся. — Подождите. Вы мне верите? Не считаете, что я вижу всякое от усталости или просто схожу с ума?       — Нет причин вам не верить, — ответил Чан, отряхивая руки. Он выдвинул небольшой ящик и достал другой инструмент. — Священник, который был моим учителем, рассказывал мне об этом. Но, признаться, в наших краях уже давно не видели процессию, — он вновь принялся за работу. — Если вы думаете, что молитвой можно изгнать их, то вынужден вас разочаровать. Это невозможно.       Он говорил об этом так просто, будто Минхо спросил его о погоде и попросил прекратить дождь силой мысли. Это пугало. Словно в этом месте совершенно нормально, что однажды случится нечто необъяснимое, из-за чего погибнут люди, а единственное, что выбирают остальные — просто не высовываться.       — Меня волнует не сама процессия, — отозвался Ли уже заметно холоднее. Закинув ногу на ногу, он сцепил руки в замок и нахмурился. — Я прочел в книге, что процессия возникает сама собой, а заканчивается лишь тогда, когда душа, которая ее ведет, находит покой или передает свою ношу другому.       — Все так, как вы говорите.       — День Всех Святых через пару недель. Там говорится, что Santa Compaña будет активнее всего, — подойдя к сути, голос Минхо стал тише. Он одинаково сильно хотел услышать правду и боялся ее. — Что это будет значить для… проводника?       Чан долго молчал. Он совсем отложил инструмент, вытер руки о тряпицу и пересел напротив Минхо, глядя ему прямо в глаза. На кухне стало очень тихо, только потрескивали дрова в печи да где-то во дворе кудахтали куры.       — Для проводника это самое тяжелое время. Когда граница между мирами истончается, процессия требует больше сил. Каждый раз, когда он выходит, теряет частичку себя, своей жизни и медленно угасает. Я не видел подобного своими глазами, но слышал страшные вещи.       У Минхо болезненно сжалось внутри. Он уже видел это сам: бледное лицо Джисона, его дрожащие руки и пустой взгляд в ту ночь. Но все еще не мог поверить, что этому невозможно положить конец. Хану ведь становилось лучше от лекарств и домашней еды, однако потом… все возвращалось обратно.       — И это… необратимо? — спросил Ли, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В книге написано, что можно передать крест…       Чан покачал головой.       — Полностью убрать связь невозможно, а найти человека, готового отдать свою жизнь взамен чужой… Господь не посчитает это добродетелью, поэтому никто не пойдет против его воли.       Все это время он внимательно изучал лицо Минхо, будто уже понимал, о чем тот молчит. Постучав пальцами по столу, Чан чуть выпрямился.       — Но связь можно ослабить. Сделать так, чтобы процессия не забирала все.       — Чем? — Минхо подался вперед слишком быстро.       И ему было совершенно плевать, насколько очевидным это выглядело.       Чан, конечно же, заметил, но лишь опустил взгляд на свои мозолистые руки.       — Одиночество убивает быстрее всего. Когда проводник остается один со своим проклятием, процессия крепнет. А если рядом есть те, кто не боится и держит за руку, это привязывает душу к живому миру. Если у проводника есть причины оставаться здесь, ей будет гораздо сложнее его забрать, — он снова поднял взгляд. — Но я редко слышал о таком. Даже семья не всегда может стать достаточно сильным якорем. Если только… любовь. Хотя все это гораздо сложнее.       Каждое слово падало между ними тяжелым камнем. Одиночество, причины остаться, любовь… Господи.       Сердце Минхо стучало тяжело, сбиваясь с привычного ритма. О какой любви вообще может идти речь, если Джисон не любит даже самого себя? Он ведь сам хочет уйти.       Если Джисон не сможет полюбить кого-то настолько сильно, чтобы захотеть остаться, значит, Минхо станет для него человеком, которого будет невозможно оставить.       Даже в собственных мыслях он еще не заходил так далеко и не давал названия тому, что чувствует к младшему, но уже давно понимал: Джисон тронул его сердце. И хоть он пока не знал, любовь ли это, или жалость, забота и привязанность к единственному человеку в городе, рядом с которым ему настолько хорошо, он никогда не простит себе бездействия.       — Этого… достаточно? — тихо спросил Минхо, осознав, что слишком долго молчит. — Просто быть рядом.       Голос все же дрогнул.       Чан посмотрел на него почти с грустью, затем поднял руку и перекрестился.       — Я не знаю, доктор, — честно ответил он, опуская ладонь. — Человек должен быть способен любить. Пока в нем остается жизнь, есть и шанс. Хотя иногда может быть уже поздно.       В комнате повисла тяжелая тишина. Минхо смотрел в свою кружку, где давно остыл чай с медовым запахом. Перед глазами стояло спокойное лицо спящего Джисона, его дрожащие пальцы, вцепившиеся в его руку ночью, и от этого к горлу снова подкатил ком.       — Спасибо, — наконец проговорил он, поднимаясь. — За чай и за разговор.       Семинарист поднялся следом. Его взгляд заметно смягчился с тех пор, как он впервые увидел незнакомца на своем пороге, но теперь в нем появилось что-то еще: любопытство, смешанное с глубоким человеческим сочувствием, от которого захотелось вылезти из собственной кожи.       — Я вас провожу, — сказал Чан, но с места не двинулся. — Только скажите… мы сейчас говорили о вас? Вы подозреваете, что сами ведете процессию?       Ли резко вскинул голову.       — Нет, — он горько усмехнулся. — В таком случае было бы проще.       Чан только понимающе кивнул.       — Вы не назовете имени? Не обещаю, что смогу помочь, но иногда достаточно заглянуть человеку в душу, чтобы понять, есть ли у него силы бороться. Вы ведь говорите о конкретном человеке. У вас за него болит душа.       И Минхо почти захотел ухватиться за эту возможность. Признаться, назвать имя и поверить, что хотя бы церковь здесь способна помочь, потому что медицина бессильна против смерти. Он уже не раз успел это понять, как бы ни пытался надеяться на обратное.       Пальцы сжались в кулак, ногти впились в ладонь. Боль помогала чувствовать себя живым.       — В это трудно поверить, — собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. — И я бы предпочел оставить это между нами.       — Между нами и богом, — Бан не скрывал толики разочарования в голосе. Он вырос среди этих людей и сейчас, возможно, уже понимал, что одного из них может потерять. — Если что-то случится, приходите. Не стоит нести это в одиночку. И… берегите… о ком думаете прямо сейчас.       Минхо вздрогнул, но ничего не ответил, лишь молча направился к двери. Во дворе все так же бегали куры, а холодный осенний воздух тут же ударил в лицо.       В груди одновременно стало тяжелее и легче. Теперь он знал больше и наконец понимал, что должен делать.

⸸━━✞━━⸸

      Минхо толкнул тяжелую дверь библиотеки, пересек холл и сразу услышал тихие голоса. В читальном зале, за большим столом, сидел Джисон, а рядом с ним, болтая ногами, устроился Чонин. Мальчик что-то старательно разбирал в старых записях, подавая Хану нужные листы, а тот медленно сшивал их толстой нитью и вкладывал в ветхую папку.       Ли замер в проходе, наблюдая эту тихую, спокойную картину.       Перед его глазами Джисон впервые был не один. Рядом с ним сидел кто-то кроме Минхо, и он не пытался закрыться или отсесть подальше. Он почти ничего не говорил, только слушал болтовню Чонина про приютские забавы и время от времени едва заметно дергал уголками губ.       Что-то в груди оттаяло.       Хотя из Чонина выходил просто ужасный разведчик. Впрочем, именно это и делало его очаровательным.       Будто почувствовав чужое присутствие, мальчишка поднял голову и широко улыбнулся, встретившись взглядом с Минхо.       — Пришел, — сообщил он, пихая Джисона локтем под ребра.       — Вижу, — бросил тот, ни на секунду не отрывая взгляда от тупой иглы в своих пальцах.       Он сделал последний стежок, перерезал нить ножом, завязал аккуратный узел, отложил папку в сторону и потянулся за пером.       Чонин тут же вскочил. Он отряхнул с колен пыль, схватил брошенную на соседний стол куртку и натянул ее на себя, даже не потрудившись застегнуть пуговицы.       — Будь дома, — бросил он, нависнув над плечом Хана со спины. — А то заболеешь, и доктор запрет тебя в госпитале. Там он строгий и шуток не понимает.       Только тогда Джисон наконец поднял голову, но не посмотрел в сторону входа, а сразу обернулся к мальчишке, сдвинув брови.       — Я никуда не собирался.       И вдруг протянул руку с пером, пощекотав кончиком его нос.       Чонин сразу прыснул и, фыркая, отступил на шаг.       — Ты не собирался, — он ткнул пальцем в его сторону. — Но твое мнение не всегда спрашивается. Поверь уж мне, я приютский. Делаю только то, что велят.       С этими словами он махнул ладонью и направился к выходу. Еще секунду назад в его прищуренных глазах плясали искры детского веселья, а теперь взгляд стал неожиданно ясным и осознанным, будто он сумел докопаться до истины, однако остался ею недоволен.       Проходя мимо старшего, он намеренно замедлился и едва слышно шепнул, почти не разжимая губ:       — Он проводник.       Минхо перехватил его за руку, слегка притянув к себе, и быстро посмотрел на Джисона. Тот снова уткнулся в бумаги и будто не замечал их.       — Как ты понял? — тихо спросил Ли.       Чонин посмотрел на него снизу вверх и криво усмехнулся.       — Я же не совсем глупый. Ты постоянно проводишь здесь время, потом задаешь странные вопросы, а теперь еще просишь последить. Ahora entiendo por qué te importa tanto.       Пальцы Минхо сами собой сильнее сжались на худом плече.       — Подружился с заранее мертвым. Мне жалко, Минхо, — закончил Чонин, опустив уголки губ.       На короткий миг стало нечем дышать. Ли тут же убрал руку.       — Никому не говори.       Мальчишка сделал шаг спиной к двери и замер на пороге.       — Я же не болтун какой-нибудь, — он помотал головой, еще сильнее растрепав воронье гнездо на голове. — И Феликса пугать не хочу. А дружок твой Чанбин вообще заранее могилу рыть начнет. Буду молчать, как немая кошка. Только не наступай на хвост.       И ушел прежде, чем Минхо успел что-то сказать.       Он еще несколько секунд смотрел на пустое место перед собой, а потом перевел взгляд на Джисона.       Тот сидел за столом с неизменным черным пером в руке и медленно выводил буквы, зачем-то останавливаясь после каждого слова. В сером свете из окна его лицо казалось особенно бледным и осунувшимся, почти как у мертвеца.       Минхо медленно выдохнул. Сказанное Чаном все еще неприятным вихрем крутились в голове, заставляя зацикливаться на приговоре.       Он подошел и молча сел рядом, даже не снимая пальто. Лишь сцепил пальцы в замок и уставился в одну точку перед собой. Обычно он сразу брал книгу или заводил разговор, но показалось, что хватит простого присутствия.       Он просто сидел рядом и слушал, как ветер бьется о стены, а лошади с тихим ржанием переходят каменную мостовую.       Прошло, наверное, минут десять, а может, больше. В библиотеке время почему-то всегда переставало иметь значение.       — Я знал, что ты придешь, — вдруг тихо сказал Джисон, не поднимая головы. — Не можешь иначе, потому что всегда хочешь кого-то спасать.       Воздух мгновенно стал тяжелее и гуще. Сегодня от Джисона не пахло медом и воском. Только пылью и чернилами.       — У меня полно пациентов, — Ли шумно выдохнул через нос, продолжая ровно держать подбородок. — Даже без тифа мне есть, кого спасать.       — Тогда что ты здесь делаешь?       Минхо пожал плечом и чуть повернул голову, посмотрев на его бледную щеку. Он с первого взгляда заметил, как напряжена челюсть. Давно выучил наизусть каждую линию на этом лице.       Он прочистил горло.       — Забочусь, — ответил глухо. — Ты же знаешь.       Джисон резко дернулся, а потом повернулся к нему всем корпусом и с громким хлопком закрыл блокнот. Чернила наверняка еще не успели просохнуть и оказались безнадежно смазанными.       Черные глаза сразу стали тяжелыми и настороженными. В зрачках будто что-то зашевелилось. Или это просто так легла тень.       — Не надо, Минхо, — в голосе не было ни злости, ни упрека, но прозвучало это так, что спорить не хотелось. — Я не хочу твоей жалости. И не хочу быть твоей попыткой победить смерть, — он отвел взгляд в сторону и сглотнул, нервно проведя большим пальцем по краю обложки. — У тебя есть жизнь в Мадриде. Ты вернешься, а я… Зря я позволил тебе остаться.       После этих слов в библиотеке снова стало тихо. Разбушевавшийся ветер за окном словно просачивался сквозь камень и сковывал грудь ледяным воздухом.       — Но это уже случилось. Я уже увидел то, что не должен был, и не смогу просто взять и забыть об этом. И жизнь в Мадриде сейчас волнует меня меньше всего, — признался Минхо, слыша звон в ушах. — Что ты помнишь о прошлой ночи? Скажи мне. Я был там и имею право знать.       Хан запустил пальцы в свои волнистые волосы и сильно потянул их. Лицо тут же исказилось болезненной гримасой.       — Помню, как лег спать. И… твой голос. А потом я уже стоял посреди дороги возле кладбища, почти раздетый, с этим чертовым крестом в руке, — голос дрогнул. — Я хочу верить, что просто хожу во сне. Или все-таки сошел с ума. Потому что…       Он осекся и глубоко вдохнул. Пальцы заметно дрожали, а язык то и дело проходился по сухим, искусанным до крови губам, будто он постоянно проверял, чувствует ли еще боль.       — Ты же читал ту книгу с легендами, — тихо сказал Минхо, намеренно не называя процессию вслух. Он был почти уверен, что после вчерашней ночи Джисон и сам понял правду, просто отчаянно не хотел в нее верить. — Я тоже долго отказывался это принимать и теперь жалею о потерянном времени. Послушай, мы можем-       Джисон резко вскочил, отдернув руку, когда старший машинально потянулся к его ладони на столе, собираясь накрыть ее своей.       — Не ходи за мной, — бросил он и быстрым шагом направился к выходу из читального зала.       Громкий хлопок двери разнесся по библиотеке, отражаясь долгим эхом между стеллажами.       Минхо медленно выдохнул, запрокинул голову и несколько секунд просто смотрел на старые балки, обвитые паутиной. Внутри все клокотало от чувства безысходности и потери, которая еще не случилась, но уже дышала холодом в затылок.       Он больше не пытался объяснить самому себе, почему не может отступить от человека, который всеми силами пытается его оттолкнуть. Иногда судьба сама не оставляет выхода.       Его отец спас сотни сирот, но приютил именно Минхо, поверив зову сердца. Кажется, его собственное уже тоже все решило. Он никогда не умел ему противиться, хоть в университете и утверждали, что это всего лишь орган.       Выждав несколько минут, он стянул пальто, прошел знакомым маршрутом через застывшую во времени гостиную и без стука вошел в комнату Джисона.       Тот стоял возле окна, сгорбившись и склонив голову над письменным столом. Он даже не вздрогнул, когда дверь распахнулась, и не повернулся, когда за спиной раздались шаги. Только сильнее напряг плечи.       — Это опасно, Джисон, — решительно начал Минхо, подходя ближе. — То, что с тобой происходит, может тебя убить. Если мысль о неупокоенных душах тебя пугает, отвергай ее. Сейчас это не главное. Посмотри на себя. Твое тело слабеет, оно не выдерживает отсутствия сна, постоянной усталости и недостатка пищи.       Он старался говорить проще, как с пациентом, которому объясняет болезнь.       Но ответом ему была тишина.       — Por Dios, поставь себя на мое место. Неужели ты смог бы просто смотреть, как я иду навстречу собственной смерти, и ничего не делать?       В маленькой комнате, насквозь пропахшей сладким медом, послышался прерывистый вздох.       — И что ты предлагаешь? — наконец спросил Джисон, подняв голову и встретившись взглядом со своим отражением в мутном стекле. — Что я должен сделать?       — Позволить мне быть рядом и лечить хотя бы то, что я понимаю. Разделить это со мной.       — Ты не понимаешь, — процедил Хан сквозь зубы и резко развернулся. В глазах будто полыхал огонь. — Что бы это ни было, это мое дело, Минхо. Мое, — палец уткнулся в собственную, часто вздымающуюся грудь. — Ты не имеешь никакого права-       — Имею, — спокойно перебил Минхо, хотя пальцы за спиной до боли сдавили запястье. — Не принуждать тебя, не лечить силой и не заставлять терпеть мое присутствие. Но беспокоиться о тебе? Хотеть увидеть тебя живым и здоровым? Почему я не могу иметь права хотя бы на это?       — Dios no tiene compasión para todos, — выдохнул младший треснувшим голосом, больше не в силах удерживать прежнее напряжение. — Я не хочу… Я не позволю, чтобы из-за меня кто-то пострадал. Особенно ты, — он поднял на Минхо стеклянный взгляд, от которого болезненно сжалось сердце. — Все, к чему я прикасаюсь, рано или поздно…       Вместо слов из горла вырвался сдавленный хрип.       Глаза Джисона расширились от испуга. Он раскрыл рот, то ли пытаясь что-то сказать, то ли вдохнуть, но не мог сделать ни того, ни другого. Рука судорожно схватилась за грудь, колени подогнулись, и он скатился на пол, перед этим сильно ударившись поясницей о край стола. Боль почти не ощущалась из-за накатившей паники, еще сильнее сдавливавшей горло.       Минхо мгновенно подорвался.       — Не дыши так часто, — он присел перед ним и взял за локоть, несмотря на слабые попытки Джисона отстраниться. — Медленно. Джисон, смотри на меня. Задерживай воздух в легких.       Тот слабо кивнул, плотно сжал губы и попытался вдохнуть через нос, но воздух не проходил дальше горла. Он застревал там и тут же рвался наружу, так и не опускаясь в легкие. Паника в глазах выходила из-под контроля.       — Это пройдет, — тихо сказал Ли и слегка ударил его ладонью по щеке.       Хлопок вышел несильным, но достаточно резким, чтобы звук неприятно резанул по ушам, а на бледной коже проступил красный след от пальцев.       Джисон широко распахнул глаза, дернулся и вдруг с шумом втянул воздух, будто наконец смог вынырнуть на поверхность после долгого пребывания под ледяной водой.       — Вот так, — сразу сказал Минхо, не позволяя ему снова сорваться в панику. — Ты не умираешь. Сейчас станет легче.       Хан слабо кивнул.       Ли осторожно поднял младшего на ноги и почти силой увел на кухню, усадив на стул.       К счастью, печь была затоплена, а вода в чугунной кастрюле еще оставалась горячей. Без труда найдя нужный шкаф, Минхо достал все необходимое, быстро заварил крепкий успокаивающий чай из трав, принесенных им же несколько дней назад, для верности добавил несколько капель, купленных недавно у Сынмина, и молча поставил кружку перед Джисоном.       Они оба молчали, пока тот жадно пил, держась обеими ладонями за кружку.       Дыхание постепенно выравнивалось с каждым глотком горьковатого напитка. Цвет тоже понемногу возвращался к лицу, но тени под глазами и нездоровая бледность продолжали выделяться на смуглой коже.       — Спасибо, — хрипло проговорил Хан, не поднимая взгляда от уже пустой кружки. — За вчера и за… сейчас. Ты… ты не обязан.       — Спасать жизни - моя работа, которую я сам выбрал, — ответил Ли, поставив локти на стол. — А сейчас я просто решил присмотреть за тобой. Если понадобится, буду проводить здесь ночи и следить, чтобы ты… — он запнулся на слове, не решившись снова упоминать процессию. — Просто позволь мне помочь.       Эти слова, сказанные почти шепотом, заставили младшего едва заметно напрячься.       Невесело усмехнувшись, Джисон отвел взгляд, и еще до того, как он открыл рот, Минхо уже понял, что разрушить эту каменную стену почти невозможно.       Израненные души держатся за свои стены крепче всего.       — Ты не веришь в эти истории. Ты сам говорил. Народные легенды, суеверия…       — Не верю до сих пор, даже после всего, что увидел. Но я верю тому, что находится перед глазами. А передо мной человек, который истощен и которому сейчас не стоит оставаться одному. И я верю, что есть вещи, которые наука пока не умеет объяснить. Это не значит, что их не существует.       — Немыслимо…       Слово надломилось, и Хан сглотнул, сдерживая разбуженную слабость.       Странно, но беспокойство в груди старшего больше не заставляло мысли судорожно метаться. Наоборот, внутри образовался штиль, словно поверхность воды в безветренный день.       Он уже не пытался найти нужные слова.       — Я не знаю, что будет дальше, — негромко произнес Минхо, на секунду поймав его взгляд. — Но сейчас мне важно, чтобы ты остался.       Джисон неловко прокашлялся и замер, прислушиваясь к их общему дыханию. Оно почему-то стало единственным, за что можно было держаться, потому что голос отца в голове звучал как никогда громко.       — Минхо… — Хан выдохнул это почти неслышно. — А можно… можно ли вылечить человека от того, что у него болит сердце? Не физически. Просто… болит.       Ли посмотрел на него и сильнее сжал пальцы на собственном колене, не позволяя себе коснуться младшего, хотя желание было велико.       — Не знаю, — он покачал головой. — Не всякая боль - это болезнь, Джисон. А иногда… она неизбежна. Особенно, когда человек борется с собой или за то, во что верит.       Разговор на этом не закончился, но и продолжать его никто не стал.       Джисон только прикрыл глаза и откинулся на спинку стула, молча отсчитывая секунды. Последние силы забрал приступ. Когда он открыл их в следующий раз, Минхо уже был занят делом и вел себя так, будто вчерашней ночи никогда не случалось.       Весь оставшийся день они провели вместе.       Сначала на кухне.       Минхо нашел в шкафу рис, достал овощи и мясо и молча начал готовить. Джисон наблюдал за ним, прислушиваясь к тихому бормотанию насчет тупого ножа, и вдыхал сладкий аромат жареной моркови, чувствуя, как в желудке просыпается голод. С самого утра ему кусок в горло не лез, а теперь слюна сама собиралась во рту от запаха горячей еды.       В какой-то момент он просто встал, подал нужную посуду, а потом молча промыл рис в холодной воде, занимая беспокойные руки хоть каким-то делом.       После неожиданно вкусного обеда они вернулись в читальный зал, потому что Джисон упомянул за едой, что не закончил упорядочивать архивные записи по земельным участкам. Об этом его лично попросил староста, ибо после эпидемии осталось слишком много земли без наследников, а лишняя доля могла спасти от голода несколько семей.       В помещении было тепло, горел камин, за окном шел редкий мелкий дождь, и библиотека казалась уютнее обычного.       Минхо не предлагал свою помощь, прекрасно понимая, что Джисон справится сам. У него не было цели опекать его или следить за каждым шагом, но потребность оставаться рядом никуда не делась.       Что-то между ними изменилось. Вчера ночью, сегодня днем или гораздо раньше, Минхо до конца не понимал, но ощущение уже пустило корни.       В госпиталь он сегодня не пошел впервые за долгое время.       Вина за собственную безответственность неприятно давила, но он понимал, что Феликс пришлет Чонина, если случится что-то серьезное, и тогда он сорвется туда без раздумий.       Когда совсем стемнело и за окнами зажглись лампы в чужих домах, Джисон закрыл журнал и устало потер переносицу.       — Ты сегодня не уйдешь? — спросил он, наконец найдя взглядом старшего, который все это время сидел рядом с книгой в руках. — Уже поздно.       — Останусь, если позволишь. Просто убедимся, что ты больше не ходишь во сне. Хотя бы сегодня.       Неожиданно, но тот не стал возражать или спорить. Только кивнул и молча поднялся, загибая рукава.       — Тогда сварю кофе. И я… — он остановился, успев сделать только несколько шагов к выходу, и замер на какое-то время, будто переживая внутреннюю борьбу. — Давай свои лекарства, — сил сопротивляться уже не осталось.

⸸━━✞━━⸸

      Ночь на неудобном диване в гостиной, пропахшей старостью и отсыревшей золой, выдалась беспокойной.       Перед тем как Минхо устроился, они все же немного поспорили, но оба быстро сдались. У Джисона просто не осталось на это сил, а Минхо не хотел давить сильнее.       Посмотрев на него долгим взглядом, Джисон промолчал. Это и было ответом.       Он не признавался, но Минхо и без того все понял по количеству выпитого кофе и зевкам, которые младший тщетно пытался скрыть. Джисон боялся засыпать. Вместо этого тер воспаленные глаза и упрямо продолжал писать, хотя часы давно пробили полночь.       К счастью, врач вовремя вспомнил про ранний подъем. Почувствовав укол совести, Хан все же постелил ему в гостиной.       Вынося подушку и одеяло, он прикусил губу и тихо извинился:       — Прости, но… не могу предложить ничего лучше. В бывшую комнату родителей я не заходил с их смерти, а гостевая еще при отце превратилась в захламленный чулан. Можешь…       — Не нужно, — мягко остановил Минхо. — Мне все равно, где спать. Я не привередливый.       На самом деле спать он не собирался. Слишком велик был шанс, что Джисон снова поднимется среди ночи и в бреду уйдет на кладбище.       Но ночь прошла спокойно.       Наверное, потому, что младший тоже почти не спал. Сквозь тонкие стены Минхо отчетливо слышал каждый скрип старой кровати, редкое покашливание и дважды — глухой стук упавшей книги, после которого сам вздрагивал и приподнимался на локтях. К утру ныл каждый позвонок, а холод незатопленной гостиной давно пробрался под одеяло и засел под самой кожей.       За скудным завтраком они встретились одинаково бледные, с глубокими тенями под глазами и покрасневшими белками. Лишь коротко переглянулись, после чего молча съели вареные яйца с хлебом и сыром, запивая все горьким кофе.       Умывшись и надев пальто, Минхо понял, что выбора все равно нет. Больные горожане оставались его долгом.       «Если ты понимаешь, что у тебя не хватит времени и сил, чтобы спасти всех, ты не думаешь над выбором. Бросаешься к тем, кому хуже всего, но не трогаешь обреченных на смерть.» — именно так его учил отец.       Домой переодеться он не успевал, а просить одежду у Джисона было неловко, поэтому отправился в госпиталь как есть. Внешний вид сейчас значил куда меньше, чем необходимость объясниться с Феликсом и попросить прощения за вчерашнее исчезновение.       В госпитале было непривычно тихо — это ощущалось сразу с порога. Внизу не пахло ни спиртом, ни гноем, только чистыми тканями и сладкой выпечкой, которую, судя по запаху, принесли совсем недавно. Стянув пальто, Минхо перекинул его через руку и поднялся на кухню, следуя за теплым ароматом.       — Madre de Dios, me has dado un susto! — выдохнул Феликс, схватившись за грудь, когда заметил в темном проходе знакомый силуэт. Булка выпала из его рук и шлепнулась рядом с кружкой. — Святая дева… Минхо, у меня так сердце остановится. Почему ты такой тихий?       Фыркнув, старший вышел на свет и сел рядом, прислонившись затылком к прохладной стене.       — Твое сердце здоровое. Я же проверял пульс, — ответил он, не поворачивая головы. — Как прошла ночь?       — Все хорошо, — Феликс встал, чтобы сделать второй чай. — Правда, под вечер пришла сеньора Эвита. Пожаловалась на озноб и потребовала три одеяла.       — И что с ней?       — Ей восемьдесят семь лет, Минхо. Удивительно, но ничего. С ума только давно сошла, — лекарь усмехнулся; его голос всегда теплел, когда речь заходила о стариках или детях. — Сказала, что у нее дома сильный сквозняк и собака на цепи воет. Я уложил ее в чистой палате. В пять утра она ушла, разбудив меня утренней молитвой.       — Меня уже ничего не удивляет. El disparate de cada día.       — А про себя рассказать ничего не хочешь? — с легким укором хмыкнул Феликс, ставя перед ним кружку. Судя по запаху, он щедро добавил меда. — Мне не сложно подменить тебя и на сутки, но ты предупредил только о половине. Твое счастье, что Чонин, зараза такая, знает, где ты, — с недовольным лицом он сел и вгрызся в булку, запихнув в рот огромный кусок. — И не гофорфит хвде. Фсказал только, что ты фпорядке.       Минхо устало выдохнул и провел пальцами по отросшей челке.       — Perdóname por esto. Мне следовало предупредить, но все это… внезапно, — он сделал глоток и поморщился от количества сахара. Видимо, выглядел он настолько плохо, что Феликс решил срочно вернуть ему кровь в лицо. — Джисон немного… приболел. Я остался у него на ночь.       Кружка с тихим стуком опустилась обратно на стол. Минхо молча поклялся себе больше не прикасаться к этому сладкому яду.       Правду сказать язык не повернулся. Феликс и так шугался чужих перешептываний или случайной тени в коридоре, а узнай он обо всем… Впрочем, дело было даже не в нем. Джисон не переживет того внимания, которым его окружит этот богобоязненный лекарь.       — Приболел? — Феликс удивленно моргнул, сразу забыв про свою недавнюю обиду. — Почему тогда не привел его сюда? Я быстро освобожу отдельную палату, там будет спокойнее и…       — Случай не критический, — перебил Ли. — Истощение и плохой сон. Я назначил ему лекарства Сынмина и решил сам проследить за лечением.       — Он еще жив?       — Сынмин или Джисон? — Минхо нахмурился, не сразу уловив смысл вопроса.       Лекарь усмехнулся.       — Depende de cómo se mire, — он пожал плечами, заглянул в свою кружку и, обнаружив ее пустой, без спроса потянулся к чаю Минхо. — Раз рискнул дать Джисону его зелья, значит, Сынмин в них очень уверен, — наклонившись ближе, он понизил голос: — В городе поговаривают, что он ведьма, но старосту боятся. Так бы, наверное, давно сожгли.       Минхо передернуло.       — Лучше не продолжай. Я не могу слушать это дикарство, — покачав головой, он медленно поднялся и потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки. — Отдыхай. Я здесь сам справлюсь.       — Подожди! — Феликс тоже встал, глядя на него серьезным прищуренным взглядом. Со стороны это выглядело комично, учитывая растрепанные волосы и крошки вокруг рта. — Ты ночевал в библиотеке?       Минхо медленно кивнул, уже чувствуя в этом вопросе подвох.       — Ты часто к нему ходишь. И раньше ни у кого не оставался на ночь. А недавно так переживал… — он осекся, широко раскрыв глаза. — О господи… — ладонь прикрыла рот. — За него? Неужели ты… вы… А он…       Воздух на кухне словно стал горячее. Еще мгновение — и Феликс произнес бы вслух что-то слишком близкое к правде, а Минхо не хотел этого слышать.       Он быстро выставил руку вперед, останавливая младшего.       — Ты неправильно понял. Я следил за его состоянием, Феликс. Это называется врачебное наблюдение. Он мой друг. Ты понял?       Феликс еще несколько секунд смотрел на него с явным недоверием, но в итоге только вздохнул.       — Я поверил, — он снова сел за стол. — И доверяю тебе. Не забывай этого.       Облегчение накрыло волной, едва не сбив с ног. До этого Минхо даже не осознавал, насколько сильно был напряжен, но зато ощутил ломоту от костей, встающих на место.       Он молча ушел в кабинет, не сказав больше ни слова, хотя на душе продолжали скрести кошки. Ложь была вынужденной. Не ради себя — ради Джисона. По крайней мере, именно этим он продолжал себя убеждать.       Утро он провел в привычных делах: осматривал приходящих пациентов, выходил в город к тем, кто лежал дома с тифом, и заполнял отчеты, дублируя каждый для Мадрида и врача, который однажды сменит его в Los Errados.       Ближе к обеду он поймал Чонина во дворе и отвел в сторону.       — Чико, мне нужно попросить тебя кое о чем.       Мальчик закатил глаза и швырнул в кусты страшную изогнутую палку, которой до этого безжалостно уничтожал траву возле госпиталя.       — Такое я уже слышал, — фыркнул он, посмотрев на старшего. — Опять в библиотеку?       — Да. И не только сегодня, — Минхо сжал тканевый сверток в руке. — Ходи туда каждый день, пока я в госпитале. Просто… присматривай за ним.       — Хорошо, — с важным видом кивнул мальчишка. — Буду приходить каждый день и следить, чтобы ел, пил и не бродил по кладбищу со свечами. И с мертвецами дружить не дам. Я уж получше их буду, — хитро прищурившись, он сделал шаг ближе и заговорщически прошептал: — Может, заставлю его научить меня играть в карты. Давно хочу обыграть старика Дарио и обчистить его грушевый сад.       Невольно улыбнувшись, Минхо протянул ему небольшой сверток с едой, принесенный Феликсом из дома.       — Возьми. Поешьте вместе. И скажи ему, чтобы не пропускал прием трав, которые я оставил.       — А если не захочет?       — Скажи, что я велел. Поворчит, но все съест и выпьет.       — Слушаюсь, доктор, — шутливо отсалютовал Чонин и умчался вниз по холму, прижимая сверток к груди.       Оставшийся день прошел в рабочей тишине. Было время еще раз все обдумать и убедиться, что он не сходит с ума. Хотя ворчливые пациенты по-прежнему называли его еретиком за то, что он нарушает церковные обычаи.       К вечеру Минхо предложил иначе разделить смены. Будет лучше, если он возьмет на себя дневную работу, а лекарь останется на ночных дежурствах, занимаясь только журналами и учебой по книгам, которые врач принес ему из библиотеки. Немного подумав, Феликс согласился, хотя и проводил его подозрительным взглядом.       Выходя из госпиталя, Минхо поднял воротник пальто от ледяного ветра и глубоко вдохнул влажный туманный воздух.       Мысли о горячем ужине не давали покоя, заставляя сжиматься желудок, но сил готовить после бессонной ночи совсем не осталось. По той же причине Ли был почти уверен, что Джисон сам весь день перебивался только кофе да спертым библиотечным воздухом.       В таверне как раз доставали из печи горячее. Ли успел забрать самый наваристый горшок и, добавив пару лишних монет, попросил хозяина не скупиться на мясо.       Когда он вошел в библиотеку, в читальном зале горели всего две лампы на большом столе вместо привычных свечей в каждом углу. Шаги гулким эхом отлетали от пола и растворялись в полумраке, нарушая почти полную тишину.       Чонин сидел, сгорбившись над столом, почти касаясь носом пожелтевшего листа, и сосредоточенно выводил косые строчки аккуратным почерком. Носки ботинок едва доставали до пола, а сам он походил на маленького профессора.       Подойдя ближе, Ли поставил свертки на стол и оглядел зал в поисках Джисона, но так его и не увидел. Тогда он легонько ткнул мальчишку пальцем в плечо.       — Ай! — зашипел тот, дернувшись и чуть не смазав последнюю букву. — Что ты делаешь? — возмущенно буркнул он, надув губы.       — Не заметил меня? — Минхо удивленно вскинул брови. — Обычно ты чуешь запах еды еще на подходе к госпиталю. И каждый шорох слышишь.       Чонин с недовольным видом отложил перо, но тут же шумно втянул носом аромат запеченного с сыром картофеля.       — Заметил. Просто занят.       — А где Джисон?       — В архиве. Старосте нужны какие-то документы за прошлый год, — мальчишка поморщился. — Он там уже два часа, а меня заставил переписывать стихотворение. Оно никогда не закончится! Gracias a Dios, после этого Джисон даст мне книгу про морское чудовище, которое пожирает утопленников.       Минхо фыркнул.       — Тебя вообще ничем не испугать. Разве что голодом, — он достал из ткани два глиняных горшка и половину хлеба. — Ужинать будешь?       При слове «ужин» Чонин просиял, однако через мгновение улыбка медленно угасла. Он повернулся к окну.       Солнце успело скрыться за горами, окрасив тяжелые облака в грязно-алый цвет. В окнах напротив уже вспыхивали лампы, а на мостовой смотрящие зажигали фонари.       Из груди мальчишки вырвался разочарованный выдох.       — Я бы с радостью, — соскользнув со стула, он поднял с пола куртку и торопливо натянул ее, путаясь в рукавах. — Но мне еще до темноты надо успеть в приют. Не хочу случайно встретить мертвых, а то сниться будут.       Понимающе кивнув, Минхо быстро развернул свертки, отделил свежие овощи от горячей еды и хлеба, затем собрал часть обратно в ткань и крепко завязал узел. На это ушла всего минута, но Чонин уже успел застегнуть пуговицы, закрыть чернильницу и навести порядок на столе.       — Вот, держи, — Ли вложил сверток ему в руки. — Я и для тебя брал. Поешь в приюте. Тут хватит вам с Луа.       Чонин замер, подняв на него большие, доверчивые глаза, а затем осторожно отогнул край ткани и принюхался к горшку. Запах сочного запеченного мяса заставил его шумно сглотнуть.       — Gracias, amigo! — с искренней улыбкой сказал он, крепче прижимая сверток к груди. — За Джисона не переживай. Он в порядке, только беспокойный очень. Но я его так хорошо отвлек, что он грозился проткнуть меня пером!       Как только за Чонином закрылась дверь, Минхо начал раскладывать ужин прямо на столе в читальном зале. Расставил посуду, поднялся за молоком и кружками и уже собирался идти за Джисоном, но тот сам вышел из архива, придерживая подбородком большой ворох бумаг.       Одет он был только в черную рубашку и брюки, сидевшие так плотно, что ткань облегала бедра и тонкую талию. Минхо невольно сглотнул. Обычно Хан надевал что-нибудь старое, если предстояло возиться в пыли, но даже так выглядел… потрясающе. В его глазах.       Кудри падали на лицо, закрывая глаза. Лишь сгрузив бумаги на стул и стряхнув с ладоней пыль, Джисон поднял голову, встретившись с чужим взглядом.       — Привет, — Минхо первым нарушил тишину. — Работаешь?       — Мы виделись утром, — тихо ответил Джисон и, кашлянув в кулак, прочистил горло. — Да, немного. Чувствую себя лучше. Спасибо за обед и… — он заглянул ему за плечо, заметив накрытый стол. Глаза слегка расширились. — Не стоило…       — Садись.       Минхо не дал ему договорить и отодвинул стул, приглашая присесть, а после аккуратно придвинул его обратно.       Щеки Хана сразу вспыхнули, но он лишь опустил взгляд и молча взялся за ложку.       Разговор за едой все же завязался. Минхо расспрашивал, как тот себя чувствует, пил ли лекарства и не появлялись ли снова какие-нибудь… странные ощущения. Отвечая, Джисон постепенно расслабился и даже рассказал о сегодняшних чудачествах Чонина. Незаметно разговор перешел на погоду, потом на город.       Хан вел себя так, будто между ними не было ни кладбища, ни той ночи в доме Минхо, ни вчерашнего разговора. Они говорили как давние друзья, иногда улыбались друг другу, тихо смеялись над шутками, и именно сейчас Минхо чувствовал себя почти счастливым.       Если не думать обо всем остальном.       Потянувшись за хлебом, он случайно столкнулся с рукой Джисона. Их пальцы соприкоснулись всего на миг, но младший все равно вздрогнул и поспешно убрал ладонь. Взгляд при этом остался прикован к тарелке.       Минхо промолчал. Только тяжело вздохнул и положил перед ним хлеб.       — Мне еще нужно закончить работу. Спасибо за еду, — тихо произнес Джисон, закончив с ужином. Поднявшись, он помедлил и глухо добавил: — К твоему сведению, я не планировал быть нянькой.       Последние слова прозвучали низко, почти сдавленно.       Черт. Минхо даже не подумал, как это выглядело со стороны. Будто к нему приставили надзирателя.       — Так захотел Чонин, — ответил Ли, стараясь придать голосу уверенность. — Он за тебя переживает. И я тоже. Вот мы и решили…       — Я понял. Следите за мной, как за сумасшедшим, — отмахнулся Джисон, возвращаясь к документам. На раздражение не похоже. — Можешь присылать его и дальше. Мне все равно. Он болтливый, но помогает, если попрошу, — он отложил одну папку, затем другую. — Пожалуй, ужасно такое говорить, да простит меня бог, но мы с ним оба на дне. Пусть сидит здесь и учится. Может, человеком станет.       — Не говори так, — Минхо встал. — Просто твое состояние-       — В норме, — Хан поднял на него холодный взгляд. — Не возвращайся к этой теме. Basta ya. Или я тебе интересен только тогда, когда непонятно чем болен и обречен на смерть? — он выдержал короткую паузу. — Не стоит играть в Господа бога с другими людьми, Минхо. Они тоже чувствуют.       Эти слова ударили с размаху, как пощечина. Воздух застрял в горле, а ноги словно приросли к полу.       — Таким ты меня видишь? — еле слышно выдохнул Минхо, отчаянно не желая в это верить.       Нет. Он не мог всерьез думать, что Минхо видел в нем только пациента. Или хуже — объект для изучения. Он не такой. Они оба не такие.       Он поднял взгляд.       Джисон стоял неподвижно, крепко зажмурившись и так сильно сминая край сложенных листов, что бумага жалобно затрещала под пальцами.       Он уже жалел о сказанном. Но извиняться не стал.       — Я знаю, что на самом деле ты так не думаешь, — твердо произнес Минхо, опираясь бедром о край стола. — Не нужно так меня отталкивать, Джисон. Мы друзья. Помнишь? Я никуда не уйду.       Хан отвернулся.       — Из-за меня ты почти не спал, а потом целый день работал в госпитале. Врачу так нельзя. Что, если из-за недосыпа ты навредишь какому-нибудь пациенту?       — Буду спать, но здесь. Нам обоим так будет спокойнее, остальное не важно. Сюда почти никто не заходит, поэтому никто не подумает о тебе плохо.       — А о тебе?       Минхо даже не задумался.       — Обо мне подумают плохо, если я оставлю близкого человека один на один с его кошмарами.       Глубоко вдохнув, Джисон приоткрыл рот, чтобы ответить какой-нибудь колкостью, но неожиданно для себя не нашел слов.       Минхо не понимал, что сейчас происходило у него внутри, но видел в его глазах борьбу между «должен» и «хочу», слишком хорошо знакомую ему самому.       Они стояли так несколько долгих секунд и молча смотрели друг на друга. И почему-то старшему казалось, что этот жар, сбившееся дыхание и тяжесть в груди чувствует не только он один.       Просто Джисон умел скрывать это лучше. Хотя уже недостаточно.       — Если тебе так будет угодно… — наконец буркнул Хан, заставив Минхо удивленно моргнуть.       Он и правда согласился.       — Ты куда? — спросил Минхо, заметив, как тот закатывает рукава и зажигает свечу.       — Работать, — на ходу бросил Джисон, проходя мимо. Уже у двери он чуть замедлил шаг. — Поможешь? Если хочешь… конечно.       Минхо пошел в архив вслед за ним, не утруждая себя ответом.       Как оказалось, Джисон разобрал тот самый шкаф, который еще недавно был заставлен свечами, и за ним обнаружилась широкая полка. Она была покрыта таким толстым слоем пыли, что невозможно было угадать настоящий цвет дерева. На ней до самого потолка теснились пожелтевшие папки, местами покрытые плесенью. Между ними свисала паутина.       Цокнув от одного этого вида, Хан забрался на небольшую лестницу и начал подавать тяжелые папки в руки Минхо, прося сразу перекладывать их на стол.       — Может, я сам? — предложил Ли. — У тебя голова может закружиться.       — Ты чихаешь и задыхаешься от пыли. Лучше принимай.       Воздух здесь и правда стоял густой. Мелкие пылинки плавали перед глазами, забивались в нос и першили в горле.       По губам старшего скользнула теплая улыбка.       — Ты запомнил.       Что-то невнятно буркнув, Джисон лишь слегка покраснел и сгрузил ему в руки очередную увесистую папку, прежде смахнув ладонью толстый слой пыли.       Разговаривать в этом рассаднике легочной отравы было бы сомнительным решением, поэтому дальше они работали молча. Вдвоем дело пошло быстрее — Джисону больше не приходилось каждый раз спускаться с лестницы и подниматься обратно.       Передавая последние пожелтевшие листы, он вдруг крепко зажмурился и громко чихнул, не успев прикрыться рукавом.       — Salud.       — Спа…       Хан мотнул головой и чихнул снова. На этот раз он вскинул руку, но неудачно задел полку локтем.       Лестница качнулась. Попытавшись ухватиться за воздух, он потерял равновесие, ударился спиной о стеллаж и, вскрикнув, рухнул вниз. Затылок приложился о деревянную доску, а удар эхом разлетелся по всему архиву.       Минхо сразу бросился вперед.       — Джисон! Ты в порядке?       Тот болезненно поморщился и с тихим шипением прижал ладонь к спине.       — Дай посмотреть.       Врач уже потянулся к нему, но младший резко откинулся назад.       — Не нужно, — процедил он, стараясь увеличить расстояние между ними.       Минхо сжал челюсти, опускаясь на одно колено.       В памяти всплыл день их первой встречи в библиотеке, когда Джисон точно так же шарахнулся от его руки. Почему это происходит снова? Ему казалось, что за это время они стали гораздо ближе. Пусть Хан по-прежнему не любил, когда нарушали его личное пространство, но ради помощи позволял себя касаться.       Он нахмурился.       — Перестань. Я врач. Нужно посмотреть, не поранился ли ты. Здесь грязно, можно занести инфекцию.       — Все в порядке. Одной болезнью больше, одной меньше. Не трогай.       Внутри медленно закипало. Обычно с пациентами Минхо был спокоен и непреклонен, но сейчас выдержка трещала по швам.       — Если ты правда так думаешь, тогда почему просто не лишишь себя жизни? Все равно умирать собрался, — выплюнул он, сжимая кулаки и шумно выдыхая через нос.       Джисон замер.       — Таких грехов Господь не прощает, — уже тише пробормотал он, растерянно глядя ему в глаза.       Минхо на секунду прикрыл веки, возвращая себе контроль. Он и сам удивился этой вспышке, но искать причины не стал. Последние дни он жил в постоянном напряжении, а нервы уже начинали сдавать.       — Сейчас здесь я, а не Господь, — голос заметно смягчился. — Не будем терять время. Puedes confiar en mí?       Джисон застыл с приоткрытым ртом.       Лицо Минхо было слишком близко к его собственному, и он совершенно не заметил, как это произошло. Они буквально дышали друг другу в губы, чувствуя сладкий запах медового чая, который выпили после ужина.       Влажно сглотнув, Хан едва заметно опустил подбородок, боясь случайно коснуться его. Позади еще оставалось место, чтобы отползти, но он почему-то не двигался, словно оцепенел.       — Хорошо, — облегченно выдохнул Ли, коснувшись горячим дыханием его щеки. В этот момент он был только врачом, не замечая их неловкой позы. — Сиди спокойно.       Он осторожно выправил рубашку и завернул выше, щурясь в тусклом свете единственной лампы, оставшейся на столе.       В глаза бросилась свежая ссадина — широкая красная полоса с содранной кожей, на которой уже выступали мелкие капли крови. Но взгляд скользнул дальше, зацепившись за то, чего там быть не должно.       Под царапиной и вокруг нее спину пересекали старые давно зажившие шрамы от розог. Тонкие и широкие полосы тянулись вдоль позвоночника и лопаток, навсегда оставшись грубыми рубцами.       Воздух застрял в легких. Минхо осторожно коснулся одного из рубцов подушечками пальцев.       — Что это? — он не услышал собственный голос.       Опомнившись, Джисон вздрогнул и попытался оттолкнуть его руки.       — Не надо… Это старое. Хватит, ты…       — Джисон-и, успокойся. Я не буду их трогать. Просто дай мне-       — Нет, — тот быстро замотал головой. Волосы окончательно упали на лицо, скрывая глаза. — Пожалуйста. Ничего не делай.       — Новая рана кровит, — Ли аккуратно перехватил его руку за предплечье и помог подняться. — О ней нужно позаботиться. Идем.       — Стой! Не трогай меня!       Но врач уже не слушал.       Стараясь не касаться его спины, он придерживал Джисона только за локоть и легонько подталкивал за талию, надеясь не причинить новой боли. Он не хотел выглядеть жестоким или настойчивым — только обработать рану и убедиться, что все в порядке.       В конце концов Хан перестал сопротивляться. То ли сдался, то ли снова уступил. Стиснув зубы, он молча шел рядом, а на лестнице даже вышел вперед и сам толкнул дверь гостиной, остановившись посреди комнаты.       Минхо сразу направился к оставленному с вечера чемоданчику, где лежали бинты, спирт и лекарства.       — Сними рубашку, — твердо сказал он, протирая руки тканью, смоченной спиртом.       Джисон резко поднял голову.       — Нет. Я… не буду раздеваться перед тобой.       — Мы оба мужчины, и, клянусь богом, сейчас меня волнует только твоя царапина.       Комнату быстро наполнил резкий запах спирта, смешавшийся с ароматом лаванды, ромашки и мяты, поверх которого тяжелым слоем ложился жирный запах лечебной мази.       Разложив бинты и пузырьки на диване, Минхо наконец посмотрел на младшего. Точеные скулы заострились, выдавая напряженную челюсть.       Он был и правда зол, но не на самого Хана, а на тех, кто сотворил с ним такое. Руки едва ли не тряслись.       — Не хочу, чтобы ты это видел, — прошептал Джисон, опустив взгляд на узорчатый ковер. — Это противно… грязно. Лучше не прикасайся к такому позору. Я сам все обработаю.       Тишина стала еще тяжелее.       — Ты не сможешь увидеть свою спину, чтобы сделать все аккуратно. Я сам решу, к чему мне прикасаться. И поверь, твое тело никогда не станет тем, от чего я откажусь.       Он тут же прикусил язык, запоздало осознав двусмысленность. Глаза невольно расширились и встретились с взглядом Джисона. В нем не было ни злости, ни отвращения, только боль, смешанная с растерянностью. Стоило Хану моргнуть, как это погасло.       Еще с минуту младший молча стоял на месте, но потом опустил плечи и, не поднимая глаз, начал медленно расстегивать пуговицы. Локти он держал ближе к груди, пытаясь прикрыться, после чего подошел к дивану.       Чтобы не смущать его еще сильнее, Минхо отвел взгляд в сторону и попросил лечь на живот. Дождавшись, пока Джисон устроится, он мягко прошелся по свежей ссадине тканью, смоченной спиртом, обработал края йодом и начал накладывать бинт, чтобы ночью рана не тревожила.       От жжения Джисон тихо зашипел сквозь стиснутые зубы.       — Сейчас станет легче, — прошептал Минхо и, не задумываясь, наклонился, мягко подув на покрасневшую кожу.       Плечи и поясница под его руками мгновенно напряглись, но Минхо сразу положил ладонь ему на бок и медленно провел большим пальцем по теплой коже. На шрамы он старался не смотреть, хотя их было столько, что взгляд цеплялся сам.       Едва перевязка была закончена, Хан сразу поднялся и торопливо натянул рубашку, пропустив несколько пуговиц из-за дрожи в пальцах. За все это время он ни разу не посмотрел на Минхо.       — Джисон… я не буду спрашивать, если ты не хочешь.       Промолчав, Хан небрежно убрал прилипшие к лицу волосы и вышел из гостиной. Минхо пошел следом, несколько раз пытался заговорить, но не получал ответа.       Джисон ни разу не обернулся. Войдя в архив, он подошел к столу и вытащил первую попавшуюся папку, собираясь продолжить работу.       Но, раскрыв ее, замер, перестав даже дышать.       Минхо подошел ближе, заглянул через его плечо и только тогда понял причину. В углу пожелтевшей страницы стояло имя отца Джисона. Это было ясно по дате шестидесятого года и фамилии, рядом с инициалами. Почерк тоже принадлежал не Джисону. Не плавный и утонченный, а широкий, угловатый и с острыми штрихами.       Минхо уже не думал. Просто положил ладонь ему на плечо, отчаянно жалея, что не способен принять на себя хотя бы часть этой боли. С душевными травмами всегда сложнее, и медицина редко умеет их лечить. Как, впрочем, и люди.       Джисон вздрогнул и выдохнул так рвано, словно треснуло что-то внутри.       — После того как родители поняли… какую скверну воспитывали все это время, — сухо начал он, совершенно пустым голосом. — Они решили, что во мне поселилась порча. Меня водили к старому падре. Он говорил, что изгонит ее розгами… заставлял всю ночь стоять на коленях, молиться, не давал есть и пить. Иногда меня запирали здесь и связывали руки, чтобы не сбежал. Я пытался… пару раз. Стало только хуже.       — Джисон… — едва слышно выговорил Минхо, почти умоляя его замолчать.       — Потом тот падре умер. Пришел городской, которому было все равно. Он просто отмахнулся от просьб отца и даже не стал его слушать, — не отрывая взгляда от инициалов в углу страницы, продолжил Хан. — А потом начался тиф. Почти год я не выходил из библиотеки. Только когда заболели родители, меня стали отпускать на рынок…       После тяжелой, вязкой паузы Минхо наконец заговорил.       — Они чудовища, Джисон. Все до одного. Но не ты, — ладонь осталась на плече младшего. — Они внушили тебе весь этот ужас, но я знаю, что ты не веришь в него. Ты не заслужил всего, что с тобой сделали. Они были неправы.       Тишина зазвенела в ушах.       Джисон не шелохнулся, продолжая стоять к нему спиной, чуть склонив голову над столом.       — Не заслужил? — он горько усмехнулся. — No es verdad. Моя душа чернее ночи, Минхо. Знаешь почему? — Джисон выпрямился и обхватил ладонями собственную шею, запрокинув голову. — Я хотел, чтобы они все умерли, — слова прозвучали четко, без сожалений. — Хотел их смерти. Я был рад, когда умер падре. Потом, когда умер отец. Мать немного жаль, но она всегда была согласна с отцом.       Минхо не отшатнулся, не испугался. Напротив, все, что он почувствовал в этот миг, было страдальческим согласием.       — Они мучили тебя. Ты не убивал их своими руками. Они лишь заплатили за то, что сделали.       — Мною движет дьявол.       — Раболепие, — не сдержался Минхо. — У тебя не черная душа. Я вижу в ней свет. И сейчас вижу его еще яснее, когда знаю, через что тебе пришлось пройти, — голос дрогнул. — Иначе меня бы здесь не было. Ты можешь отталкивать меня, говорить все что угодно, но моего мнения это уже не изменит. Теперь не сможет.       Он захотел обнять его.       Захотел — и в ту же секунду отступил на полшага. Если сделать это сейчас, Джисон испугается, отстранится, и все, чего они с таким трудом достигли, снова исчезнет. Он остался стоять на месте.       Но внутри болело невыносимо, и эту боль нельзя было облегчить лекарством.       Только теперь он осознал, зачем складывает по кусочкам все, что узнает о Джисоне, почему меняет ради него привычную жизнь, почему заботится о нем больше, чем о самом себе, и продолжает верить в невозможное. Он придет сюда завтра, послезавтра и после того, как вытащит его из-под власти процессии. Наверное, это уже не требует никаких объяснений.       В этот момент Хан обернулся. Его лицо оставалось неподвижным, тело не выдавало дрожи, но взгляд будто треснул. Что-то в его глазах словно разбилось.       Он быстро провел рукавом по щеке, стирая единственный след этой слабости.       — Давай быстрее закончим, — тихо сказал он, кивнув на заваленный папками стол. — Я ненавижу это место.

⸸━━✞━━⸸

      Вечера в библиотеке неизменно погружались в теплую тишину, которую Минхо уже считал почти родной. Последние три дня текли одинаково: в госпитале он больше не задерживался допоздна, благо пациентов оставалось немного. Передав журналы Феликсу, сразу возвращался сюда, где его ждали привычные ужин, книги и поздний сон. Джисон честно пил все назначенные лекарства, но по-прежнему ложился лишь на два-три часа, а остальное время проводил за архивными записями прошлого века, между делом обучая Чонина грамоте, письму и арифметике.       Со стороны казалось, что он наводит порядок в делах перед тем, как… их оставить. Это беспокоило все сильнее.       Откинувшись на спинку стула, Минхо прикрыл зевок ладонью и потер глаза. Буквы расплывались по странице медицинского пособия, превращаясь в темное пятно. Последние полчаса он пытался читать о лечении новорожденных, но не запомнил ни единой строчки. Размяв затекшую кисть, Минхо закрыл книгу и посмотрел на пустующий соседний стол. Несколько минут назад Джисон поднялся наверх за накидкой — ветер так расшатал старые рамы, что холод свободно пробирался внутрь.       Взгляд скользнул к аккуратным стопкам документов. Читать уже не хотелось. До Día de Todos los Santos оставалось чуть больше недели, тревога с каждым днем становилась все тяжелее, и даже запертые по настоянию Минхо двери не приносили настоящего спокойствия. Иногда, просыпаясь ночью, он спрашивал себя, зачем вообще все это делает. Ответ никогда не менялся — ради Джисона.       Джисон начал доверять ему, реже ворчал, иногда улыбался и все чаще сам оставался рядом. Но что, если Минхо все неправильно понял? Может, Хан просто впервые за столько времени встретил человека, который не смотрит на него, как на прокаженного.       Гадать можно было бесконечно, но это ничего не изменит. Минхо тихо выдохнул, поднялся с места, собираясь размять ноги, убрать книгу на полку и заодно пошевелить угли в камине. Сонливость еще не отпустила, поэтому, проходя мимо соседнего стола, он случайно задел пальцами лежавшую на самом краю стопку папок. Среагировать не успел, и та с глухим шумом посыпалась к его ногам.       Минхо только вздохнул.       — Час от часу не легче, — присаживаясь, буркнул он.       Листы были плотно прошиты, собрать их удалось быстро, зато сонливость как рукой сняло. Отложив последнюю папку, Минхо заметил под ней раскрытый блокнот в черном кожаном переплете, лежавший страницами вниз. Джисон почти никогда не выпускал его из рук, каждый день подолгу что-то записывал и никому не показывал.       Заглянуть внутрь было все равно что без разрешения влезть в чужую душу грязными руками и запачкать, поэтому Ли только поднял его, планируя закрыть и вернуть на место, но взгляд сам невольно скользнул по открытой странице.       Он не собирался ничего читать, однако успел заметить в углу свое имя — Минхо. Чуть ниже оно повторялось снова, уже вместе с фамилией — Ли Минхо. Черт. Сглотнув, он тут же отвел взгляд и уставился на погрызенную мышами ножку старого стула, продолжая держать в руках чужой дневник.       Кожаный переплет будто обжигал ладони. Вместе с ним жгло и искушение узнать, что Хан думал о нем на самом деле. Минхо шумно втянул воздух, уловив знакомый сладковатый запах воска и подгоревшей древесины, а потом закрыл дневник и резко поднялся. Он не имел права читать ни слова.       Но стоило ему выпрямиться, как сбоку тихо скрипнули дверные петли. Ли вздрогнул и повернул голову, увидев в проходе вернувшегося Джисона. На его губах еще держалась легкая улыбка, словно он уже собирался что-то сказать, но, заметив в руках Минхо свой блокнот, мгновенно замер. Взгляд застыл на дневнике, улыбка медленно угасла, а брови сошлись, прорезав между ними глубокую складку.       — Что ты делаешь?       Голос прозвучал тихо, едва различимо в этой полной тишине, где каждый удар сердца отдавался грохотом.       — Я не читал, — почему-то и Минхо не смог говорить громче. — Пошел к камину, но уронил папки. Он упал на пол, и я просто хотел-       Джисон в считанные секунды пересек читальный зал и резко выхватил блокнот. Обложка жалобно скрипнула под его пальцами. Прижав его к груди обеими руками, он поспешно отступил, не сводя с Минхо потемневшего взгляда со смесью злости и страха.       — Никогда… не смей к нему прикасаться, — голос сорвался, зазвенев паникой. — Не смей… Ты…       Он не смог договорить, прервавшись на короткий кашель.       — Джисон, я не специально его взял, — попытался объяснить Минхо, поднимая руки ладонями вперед. — Te lo juro. Я бы никогда…       Он осторожно шагнул.       Хан тут же замотал головой и отступил еще дальше, будто между ними внезапно начала расползаться земля. Большие глаза все еще тонули в страхе.       Эта реакция испугала уже самого Минхо. Он совершенно не понимал, что происходит. И не представлял, кто сможет помочь Джисону, если ему не позволено.       — Уходи.       — Джисон, послушай-       — Я сказал, уходи сейчас же, — Хан увел взгляд. Он смотрел куда-то в сторону и часто дышал, впиваясь пальцами в блокнот с такой силой, что на кистях выступили сухожилия. — Пожалуйста… Просто уйди.       Губы едва шевелились.       — Почему ты мне не веришь? — как бы ни старался Минхо, обида все же прорвалась в голос. — Что я должен сделать, чтобы ты меня услышал? Поклясться перед Господом? Посмотри мне в глаза, Джисон-и.       Услышав свое имя, произнесенное так мягко, Джисон вздрогнул всем телом. Он машинально сделал еще шаг назад и дрожащей рукой указал на дверь, продолжая смотреть куда угодно, только не на Минхо.       — Уходи… — хрипло выдохнул он. — Минхо… выйди.       Сжав кулак, он наконец поднял взгляд, который теперь был похож на запотевшее стекло.       И внутри Минхо что-то тяжело рухнуло вниз.       — Хотя бы сегодня дай мне побыть одному, — он сглотнул. — Уйди.       Джисон почти молил.       Именно это сломленное слово, сказанное почти с надеждой, заставило Минхо тяжело сглотнуть.       Он молча сделал несколько шагов назад, снял со спинки стула пальто и медленно прошел мимо, удерживая внутри все, что так хотелось сказать.       За спиной послышались быстрые шаги, но он не обернулся. Едва врач переступил порог читального зала, дверь с грохотом захлопнулась, а звук болезненно отозвался эхом в ушах.       Он остановился и рывком выпустил воздух, который удерживал все это время. Ладонь сама легла на грудь, но колющую боль это не уняло.       С минуту он просто стоял, пытаясь привести мысли в порядок, а потом все же тихо подошел обратно и осторожно заглянул в узкую щель между дверью и косяком.       Взлохмаченная макушка оказалась почти у самого порога. Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к двери, и крепко сжимал блокнот в руках, не сводя взгляда.       Прищурившись, Минхо попытался рассмотреть его лицо, просто чтобы убедиться, что тот в порядке, но ближайшие свечи горели слишком далеко. Лишь на миг ему показалось, что по щеке Хана скользнула тонкая прозрачная полоска, поймавшая отблеск огня. Плечи заметно дрожали, голова была низко опущена, позволяя непослушным прядям скрывать лицо.       Минхо молча отступил и вышел на улицу, жадно вдохнув холодный влажный воздух. Туман сразу обвил ноги, оставляя липкую сырость на брюках.       Сердце сжималось до боли, умоляя сделать хоть что-нибудь, но он понимал, что сегодня уже ничего не исправит.

⸸━━✞━━⸸

      На крыльце он простоял достаточно долго, чтобы ночной холод пробрал до самых костей и остудил кровь. Сколько прошло времени, Минхо не знал — оставил отцовские часы в гостиной Джисона. Телом чувствовал, что давно пора уйти в тепло, иначе недолго и простудиться, но почему-то не смог заставить себя сдвинуться с места.       Взгляд сам тянулся к редким прорехам в плотных тучах, где мерцали крошечные звезды.       Джисон имел полное право выставить его. После всего, что с ним сделали, иначе и быть не могло. Но где-то глубоко продолжала ныть обида из-за того, что Хан в нем усомнился, поддался своим страхам и прогнал, не дав объясниться.       Минхо перевел взгляд на темный холм далеко впереди. Их отношения чем-то походили на такое же взгорье: тяжелый подъем, а потом один неверный шаг — и уже летишь вниз по скользкому спуску. Любой другой давно бы отступил, но отец с детства учил его не сворачивать с дороги.       Тишину спящего города пронзил металлический скрежет открывшейся за спиной двери.       Минхо обернулся.       Джисон стоял в проеме с тусклой лампой в руке и молча смотрел на него ясным, осмысленным взглядом, а после развернулся и ушел, оставив дверь открытой.       Из груди вырвался облегченный выдох. Перед глазами мгновенно всплыла та ночь у кладбища, и Минхо боялся, что нервный срыв ослабит разум Хана настолько, что сломает его снова. Вместо этого Джисон просто впустил его.       Недолго думая, он вошел внутрь, запер за собой дверь и прислушался к абсолютной тишине.       На столе в гостиной горела та самая лампа, с которой выходил Джисон. Дверь в его комнату была закрыта, и лишь снизу пробивалась тонкая полоска света.       Стянув промерзшее пальто, Минхо огляделся, обнаружив горящий камин, застеленный диван, подушку и два одеяла. Раньше было одно, но похоже, младший либо нашел второе, либо оставил свое.       Губы дрогнули в мягкой улыбке.       — Спасибо… — тихо произнес он, но был почти уверен, что Джисон за дверью услышал.       Переодевшись, Минхо долго сидел у огня и смотрел на танцующее пламя, пока тепло окончательно не выгнало из тела ледяную дрожь. Впервые за долгое время он лег и сразу же уснул — без сил и без собственного голоса в голове.       Следующее утро прошло почти без слов. Потом еще одно.       По вечерам после работы в госпитале Минхо возвращался в библиотеку. Ничего не требовал, ни в чем не упрекал и не спрашивал — просто оставался. А Джисон не возражал.       Первые дни он почти не выходил при нем из своей комнаты, игнорируя даже ужин, однако через пару дней Минхо заметил рядом с диваном аккуратно сложенную рубашку с запахом чистоты и мыла. Сам он так и не нашел времени, чтобы ее постирать. Камин тоже всегда горел к его приходу, и никто не говорил об этом ни слова.       Джисон продолжал проводить дни с Чонином в читальном зале, о чем рассказывал сам мальчишка, а спустя еще немного перестал уходить к себе, когда слышал шаги Минхо, продолжая заниматься своей работой.       Он снова привыкал, осторожно присматриваясь к человеку, который почему-то не ушел, а продолжил тихо быть рядом. Минхо не торопил его.       Утро воскресенья встретило старшего ароматом блинов, тянувшимся через весь этаж прямо к дивану. Желудок тут же одобрительно заурчал, заставив подняться.       Остановившись на пороге кухни, он замер.       Джисон стоял в теплом свете редкого утреннего солнца, в потертом белом фартуке с не отстиравшимися пятнами и выглядел так по-домашнему уютно, что казался выдуманным. Закатанные рукава серой кофты открывали перепачканные мукой руки. Белые следы остались в непричесанных волосах, на щеках и даже на кончике носа.       Заметив его, Джисон не нахмурился и не велел уйти. Лишь смущенно отвел взгляд и кивнул на широкую глиняную тарелку с высокой стопкой румяных блинов, чуть оборванных по краям.       — No puedo comer solo. Siéntate. Я уже отвык.       Минхо вдруг ощутил в животе не голодные спазмы, а что-то легкое и порхающее, как маленькая птица. No tiene explicación médica.       Блины действительно оказались вкусными, хотя младший явно переборщил и с мукой, и с сахаром, и, кажется, вообще со всем. Но Минхо ел с удовольствием и украдкой наблюдал за Джисоном, пока тот старательно смотрел в тарелку, пряча за волосами легкий румянец.       За последнюю неделю он заметно окреп. Из лица ушла болезненная серость, кашель беспокоил реже, а глаза перестали быть такими мутными. Может… все-таки удастся пережить это без новых смертей?       Santa Compaña давно не напоминала о себе, и это настораживало не меньше, чем вселяло надежду. Все шло подозрительно хорошо — тиф ослаб, Джисон выздоравливал, а между ними снова становилось теплее.       В тот же день они разобрали старую картотеку. Половина карточек перепуталась еще до отца Джисона и сейчас могли пригодиться, разве что какому-нибудь потомку давно умершего горожанина, чтобы узнать, какие бумаги сохранил его прадед или сколько монет когда-то вложил в покупку земли. Работа была однообразной и бесконечно скучной, поэтому Хан ее откладывал, но вдвоем они управились довольно быстро.       — Может, кофе? — спросил Джисон, разминая затекшую шею и задвигая последний ящик картотеки.       — Лучше расслабляющий чай, — устало кивнул Минхо, почти падая на стул. — Тебе нужен спокойный сон, а кофе только взбудоражит, — он прикрыл глаза и с тихим смешком добавил: — Хотя… сделай кофе мне, если не трудно. Я не смогу больше встать.       — Чай. Тебе тоже нужно спать.       Старший обреченно дернул уголком губ.       Задержав на нем взгляд, Джисон поднялся на кухню, поставил воду греться и вернулся с шерстяным пледом.       Минхо сидел все в той же позе с запрокинутой головой и слегка приоткрытым ртом, словно спал.       Хан неслышно подошел ближе и осторожно укрыл его до самого подбородка. Поправляя край пледа, он на миг коснулся гладко выбритой щеки и, будто забывшись, скользнул пальцами по скуле, но тут же отдернул руку.       Шаги быстро стихли.       Лишь когда наверху скрипнули старые половицы, Минхо открыл глаза и глубоко вдохнул. Пальцы сами потянулись к тому месту, где его коснулся Джисон, и…       Выходит, утонул он вовсе не в галисийском болоте. А в этом невозможном парне.       Как последний мальчишка.

⸸━━✞━━⸸

      Минхо сжал пальцами веки, почти вдавливая глаза в череп, но разноцветные мошки перед глазами не исчезали. Вены на висках продолжали пульсировать.       Едва придя в госпиталь ранним утром, он застал Феликса у двух соседних кроватей. Ночью семья Сапатеро привезла на повозке своих восьмилетних сыновей-близнецов. Тиф настиг их еще полтора месяца назад, но родители скрывали болезнь, не доверяя лекарствам, которых не одобряла церковь. Лишь когда детям стало совсем плохо, вера уступила место отчаянию и привела их к врачу.       Жар не спадал, кожа покрылась красными пятнами, а дыхание стало поверхностным и рваным. Прогноз был хуже некуда: уже чудо, что мальчики продержались так долго. Несколько часов Минхо не отходил от них, менял холодные компрессы, вводил хинин и все чаще ловил себя на мысли об опиуме, глядя, какую боль терпят дети.       Лишь когда близнецы наконец провалились в беспокойный сон, врач устало потер мокрый лоб и направился на кухню выпить воды. На душе было тяжело, а кислый запах надвигающейся смерти въелся в ноздри, вызывая тошноту.       Сидя за столом с кружкой ледяной колодезной воды, он невидящим взглядом смотрел в окно. Ливень шел уже третий час, превращая город за стеклом в расплывшиеся грязные пятна, и беспрерывно барабанил по раме.       В голове стоял такой гул, что Минхо не услышал шагов вошедшего Феликса. Даже не вздрогнул, когда тот поставил на стол узел с едой от своей матери.       Взгляд лекаря был таким же печальным, как и утром. Он не стал нарушать тишину — только вздохнул и стряхнул с волос дождевые капли прямо на пол. Коснувшись чайника, Феликс тут же отдернул руку и тихо зашипел.       — Горячий, — буркнул он, сунув палец в рот. Затем одной рукой налил себе кипяток, бросил щепотку трав и устроился рядом. — Есть будешь?       Минхо молча покачал головой.       — Как они?       — Жар немного спал, но… — голос дрогнул и осел. — Не уверен, Феликс. У них почти нет шансов. Если бы мы узнали хотя бы на неделю раньше…       Обхватив кружку ладонями, Феликс сделал короткий глоток и тоже посмотрел в окно.       — Бедные дети. Иногда кажется, что бог совсем отвернулся от этого города. Даже молиться теперь страшно, — он передернул плечами и перешел на шепот. — Вдруг наши молитвы уже никто не слышит.       Старший ничего не ответил. Только медленно выдохнул и опустил взгляд на остатки воды на дне кружки. Сам он не был столь набожным, но в такие минуты был готов просить помощи даже у Господа, лишь бы это хоть кого-нибудь спасло.       Они сидели в почти траурном молчании. Без слов было ясно, что думают об одном и том же, и ни один не видит выхода.       Допив чай, Феликс устало провел ладонью по лицу и повернулся.       — Мне стоит остаться?       — Нет, справлюсь. Иди домой, — пробормотал Минхо. — Ты почти всю ночь не спал.       — Тогда и ты не оставайся сегодня, — поднявшись, Феликс принялся раскладывать на столе принесенную еду. — Сейчас в госпитале только близнецы и tío Теодоро, который отлеживается после очередной пьянки. Я прослежу.       Он по очереди развязывал узелки, расставляя миски. Аромат уже остывшей еды быстро заполнил кухню.       — Взял побольше, чтобы Чонину с Джисоном тоже хватило.       Минхо резко поднял голову.       Почувствовав на себе настороженный взгляд, лекарь едва заметно усмехнулся, вытащил из свертка пирожок с капустой и сразу откусил.       — Я заметил, что ты постоянно отдаешь свою часть обеда Чонину, а он каждый день куда-то исчезает. Недавно mamá послала меня на рынок, и я видел, как он заходил в библиотеку, — он пожал плечом, продолжая жевать. — У Джисона все хорошо?       — Да, — тихо ответил Ли, сам не заметив, как расслабились плечи. — С ним все в порядке. Просто… он учит Чонина грамоте.       Феликс замер с куском во рту.       На короткое мгновение его глаза помутнели, будто запотевшее стекло, за которым проступила глубокая, безнадежная печаль — так смотрят люди, услышавшие дурную весть. Врачам хорошо известен этот взгляд.       Минхо нахмурился и машинально придвинулся ближе, надеясь понять причину, но лекарь уже отвернулся, сосредоточенно складывая оставшиеся лоскуты ткани.       — Феликс, — позвал Минхо.       Тот продолжал возиться со свертками, словно ничего не слышал.       — Что-то не так?       — Нет, — Феликс покачал головой, не отвлекаясь от дела. — Бедный он мальчик.       — О чем ты?       Несколько секунд лекарь молчал, держа пальцы на ткани, а затем стиснул по краям, завязав узел так туго, что в тишине послышался треск ниток.       — Я останусь, — твердо отчеканил он, не отвечая на вопрос. Выражение лица вновь изменилось и теперь выглядело гораздо спокойнее. — Мне все равно нужно закончить выписки из той книги, которую ты принес. Она же из Франции. У нас таких нет.       Минхо кивнул. Спорить он не стал, хотя неприятный осадок после того взгляда все еще сидел внутри. После последнего визита сеньора Хвана, Феликс часто уходил в себя, задумчиво смотрел в одну точку или отвечал невпопад. Возможно, сейчас именно тот случай.       Перед тем как вернуться к работе, он собрал еду для Чонина, чтобы тот позже прихватил ее с собой, когда пойдет в библиотеку учиться.       День тянулся тяжело. Минхо постоянно проверял близнецов, готовил для них лекарства и менял компрессы, все время поглядывая на часы. Чонин почему-то не приходил, но сильного беспокойства это не вызывало. Мальчишка нередко исчезал, шатался по городу, а потом возвращался с такими невероятными оправданиями, что ругать его уже не хотелось.       Около четырех часов дверь госпиталя громко хлопнула. Врач как раз вышел из палаты tío Теодоро, наслушавшись его рассказов о прекрасных танцующих девах, которые якобы кружили у самой кровати, и увидел Чонина в конце коридора.       Тот держался ладонью за стену и судорожно хватал ртом воздух.       — Чонин? — Минхо направился к нему. В тусклом свете одинокой лампы лицо ребенка почти сливалось с выбеленной стеной. Дыхание вырывалось с хрипами. — Что с тобой? Тебя кто-то обидел?       Чонин вяло покачал головой. Мокрые, слипшиеся от дождя волосы прилипли ко лбу, холодные капли стекали по вискам, падая на пол. Он попытался улыбнуться, но вместо этого грудь свело глухим кашлем.       — Ничего… — с трудом сглотнул он, всем весом наваливаясь на косяк. — Просто… уснул в приюте после завтрака… проспал… пришлось бежать… всю дорогу…       — Тогда бегай медленнее, — насмешливо фыркнул Ли, решив, что тот просто драматизирует, надеясь выпросить что-нибудь сладкое. — Ты шустрый только когда нужно убегать с ворованной едой с чужого огорода. Déjate de comedias.       Но усмешка мгновенно стерлась с лица.       Чонин вдруг рухнул на колени и зашелся надрывным кашлем. Согнувшись пополам, он зажал рот ладонью. Из глаз брызнули слезы. Он отнял руку, чтобы утереть лицо, и застыл, увидев размазанную по ладони кровь. Хрупкое тело задрожало, но сам он не произнес ни слова.       — Феликс! — крик Минхо эхом прокатился по госпиталю. Он тут же подхватил Чонина под колени, прижимая к себе и поддерживая голову. — Феликс! Быстро сюда!       Наверху громыхнула дверь, а затем послышался быстрый топот по лестнице.       Феликс сбежал вниз, встревоженный внезапным криком, но тут же замер, увидев их на полу. Взгляд упал на кровь, и лицо перекосило гримасой застывшего ужаса.       — Неси чистое полотенце, воду и нашатырный спирт, — скомандовал врач.       Сделав глубокий вдох, он поднялся с Чонином на руках. Голова мальчишки безвольно запрокинулась, веки начинали закатываться, а дыхание становилось все тише.       — И прихвати таз. На случай, если его начнет рвать.       Не задавая вопросов, Феликс бросился обратно.       Минхо отнес Чонина в ближайшую палату, осторожно уложил на койку и стянул с него насквозь промокшую куртку. Приступ не прекращался. Мальчик то задыхался, то срывался на хриплый кашель с кровью.       В палате стало нестерпимо душно. Хотя первый этаж специально почти не отапливали, чтобы не плодить заразу, по вискам Минхо уже тек пот. Скорее всего, от напряжения. Он хватался сразу за все, на ходу перебирая возможные диагнозы и сопоставляя симптомы.       Феликс молча подавал инструменты и делал все, что просили, не позволяя эмоциям взять верх. За последние месяцы его действия стали уверенными, но дрожь в пальцах все равно предавала.       Постепенно приступ начал ослабевать. Чонин перестал кашлять, начал ровнее дышать и только потом открыл глаза, посмотрев на врачей. Губы скривились в виноватой улыбке.       — Это пройдет. Не переживай, доктор, — прохрипел он. — Так уже было. Пройдет.       — Такое просто так не проходит, — жестко отрезал Минхо, поправляя ему подушку.       Убедившись, что состояние Чонина стало стабильным, он схватил Феликса за локоть и, не говоря ни слова, вывел его в коридор.       — Ты знал, — бросил он, не сводя с лекаря взгляда. Это не было вопросом. — Туберкулез? Как давно?       Феликс не стал отрицать. На его лице не дрогнул ни один мускул. Несколько секунд он молча смотрел на Минхо, и не выдержал, привалившись спиной к стене.       — Отец поставил диагноз полтора года назад. Его привезли из приюта истощенным, не евшим несколько дней. Сначала думали тиф, вот и сослали к нам, — он говорил тихо, не поднимая глаз и машинально теребя край выбившейся рубашки. — Отец осматривал его несколько раз, прежде чем понял, что это чахотка. Закрытая форма… незаразная. Но лечения нет, Минхо. Ты и сам это знаешь. Отец давал ему от силы два года.       В ушах зазвенело. Минхо чуть пошатнулся. За эти месяцы он сам не заметил, как привязался к этому нелепому, смешному и слишком серьезному для своего возраста мальчишке. Будто поверх старых ран в груди открылась еще одна, свежая и острая.       Теперь стало понятно, почему Чонин так спокойно говорил о смерти.       Он знал.       И, должно быть, давно принял то, с чем порой не справлялись даже взрослые.       — Тогда он не понимал, что это значит, — шепотом продолжил Феликс, видя, как изменилось лицо старшего. — Потом… погрустил совсем немного. Сказал только, что жалко оставлять Луа. Я думал, он будет разбит, но… — он слабо покачал головой. — Он очень сильный. Решил не тратить время зря и сам вызвался помогать здесь, чтобы другие были дальше от смерти. Хотя сам ее почти не боится. Будто для него это всего лишь начало пути.       Опустив голову, Феликс выдохнул. Из груди вырвался сдавленный всхлип. Он тут же торопливо вытер нос кулаком, сжав его до белых костяшек.       — Жизнь такая ужасная, а он… — выдавил лекарь, рвано втянув воздух. — Dios mío, ayúdale. Настрадался мальчик. Может, с богом ему станет легче.       Минхо закрыл лицо ладонями и запрокинул голову, со скрипом стискивая зубы.       Он не хотел принимать ни единого слова. Перед глазами всплывали задорная улыбка Чонина, его нелепые истории про чудовищ, звонкий смех, перепачканное медом лицо, когда он пытался запихнуть в рот слишком большую булку…       Если бы Минхо не увидел этот приступ собственными глазами, он, наверное, до последнего отказывался бы принимать очевидное. Для врача это было непростительной слабостью.       — Почему мне не сказали? — спросил он, с трудом удерживая голос ровным.       Феликс посмотрел на него.       Глаза покраснели, ресницы слиплись от влаги, но он не позволял слезам пролиться. Они не помогли бы ни ему, ни Чонину. Да и сам Чонин не захотел бы, чтобы над ним плакали.       — Он сам попросил, — ответил лекарь, кивнув на дверь палаты. — Сперва боялся, что ты прогонишь его или запрешь здесь. А потом… просто не хотел тебя волновать. Сказал, что у тебя слишком много забот, ты и так очень устаешь. И уже делаешь для него больше, чем кто-либо.       Эти слова оказались хуже самого диагноза. Грудь сдавило невыносимо, а звон в ушах превратился в безмолвный крик.       Шагнув назад, Минхо осторожно заглянул в палату. Чонин спокойно лежал на койке и задумчиво вертел в пальцах маленькую деревянную лисичку. Когда-то местный семинарист вырезал такие игрушки для всех детей в приюте и принес их на один из церковных праздников. Со своей Чонин почти никогда не расставался.       Медленно выдохнув, врач перевел взгляд на Феликса.       — Я напишу отцу, — твердо сказал он. — Сейчас же.       Не дожидаясь ответа, Минхо обогнул лекаря и быстрым шагом направился к лестнице.       — Минхо, — Феликс пошел следом. — Ты же врач. Ты знаешь, что чахотка не лечится.       — Знаю. Но, может быть, существуют методы, о которых я не слышал. В крайнем случае есть море. Морской воздух при туберкулезе может дать время.       — Нет никакой уверенности, что поможет. И это не лечение, а лишь отсрочка, — Феликс ускорил шаг и попытался перехватить его за запястье. — Ты думаешь, Чонин захочет провести последние дни далеко от Луа? От нас? Он сирота, с ним некому ехать. И денег на это тоже нет. Минхо, остановись и выслушай меня.       — Я не могу просто сидеть и ждать его смерти!       Минхо выдернул руку, вошел в свою бывшую комнату и сразу повернул ключ в замке, оставив Феликса по другую сторону двери.       Не теряя ни секунды, он выдвинул ящик стола, достал бумагу, перо и чернильницу.       Отец обязательно поймет. И найдет выход.

⸸━━✞━━⸸

      Пусть Феликс просил Минхо не оставаться в госпитале на ночь, а Минхо — не задерживаться днем, оба не послушали. Чонина они проверяли по очереди, давали лекарства, меняли компрессы, слушали дыхание и грязные ругательства, подцепленные у городских мужиков. К вечеру мальчишке полегчало настолько, что он начал откровенно буянить, требуя выпустить его «на волю».       — Отпусти, тюремщик! Убьешь же! — верещал дикарский ребенок, когда Минхо успел поймать его за ворот уже на крыльце в полночь.       — Не убью. Но выпорю так, что до утра будешь стоять, а не лежать.       — Créete tú eso.       Он сдался, когда Минхо принес булочки с сахаром, которые так и не успел передать с обедом.       Чонин вскинул брови и уставился жадными глазами на пять румяных завитков с щедрой сахарной посыпкой, будто не веря, что все это достанется ему. Получив кивок, он тут же запихнул одну почти целиком, забрался под тонкое одеяло и коротким жестом велел оставить его наедине со своим пиршеством.       В отличие от Минхо, Феликс за ночь успел поспать часа четыре и, едва проснувшись, сразу направился к Чонину, но застал палату пустой.       — Куда… Где он? — шепотом спросил лекарь, заглянув в палату к близнецам. Минхо как раз заканчивал осмотр.       Их состояние только ухудшилось. Ни один уже не просыпался, мечась в бреду под небольшой дозой опиума.       — Ушел в приют. Я отпустил его проведать Луа, — устало выдохнул Минхо. Он поднялся со стула, убрал баночки с лекарствами в тумбочку и запер ее на ключ. — Вернется к вечеру. Или когда проголодается.       — Ты не против, чтобы Чонин и дальше свободно ходил по городу и помогал здесь?       Губы старшего дрогнули в печальной усмешке.       — Туберкулез тебе известен, — он в последний раз взглянул на бледные, влажные от пота лица близнецов и вышел в коридор. — Хочешь, схожу куда-нибудь за едой?       Мотнув головой, Феликс прикрыл за ними дверь и глубоко вдохнул прохладный воздух без примеси лекарств.       — Ладно, — Минхо пожал плечом и хлопнул папкой по ладони, быстрым шагом направляясь к лестнице. — Что касается чико, то он прав. Если чувствует себя лучше, не стоит запирать его в комнате. Главное, чтобы не перенапрягался, не бегал и не мерз.       — А остальное все равно настигнет со временем. Лежи не лежи, — тихо закончил лекарь, поднимаясь следом.       Лица на нем не было со вчерашнего дня. Минхо надеялся, что после сна станет легче, но Феликс выглядел только потеряннее.       Выдохнув, Ли молча сел за отчетности и заодно составил список того, что нужно заказать у Сынмина. Запасы госпиталя заметно истощились, да и к аптекарю у него оставалась одна личная просьба.       До самого обеда он нагружал себя делами, хотя в этом уже не было необходимости. После того как Теодоро с утра отправили домой, строго запретив пить, в госпитале осталось всего двое пациентов в тяжелом состоянии. Но Минхо не мог сидеть сложа руки. Госпиталь, документы и сам Феликс были его ответственностью.       За Феликсом он наблюдал весь день, не подавая виду. Работу тот выполнял безупречно, но не проронил ни слова — совсем не похоже на него. Обычно без умолку рассказывал о горожанах, вспоминал детство, мечтал когда-нибудь все же закончить университет, если судьба позволит. Сегодня же двигался почти бесшумно, словно растворившись среди стен и свиста сквозняка.       К вечеру Минхо не выдержал. Казалось, будто он заперт в пустых стенах чистилища. Тишина и запах спирта впервые не успокаивали, а давили. Дождавшись, когда Феликс зайдет на кухню попить воды, он отправился следом, положил ладони ему на плечи, почти силой усадил растерянного младшего на стул и сел напротив.       — Что тебя гложет? — Минхо не стал ходить вокруг да около. — Ты сам не свой. Объяснись.       Феликс медленно моргнул и поджал губы.       — Ты тоже, знаешь ли, не в лучшем расположении духа. Но я молчал.       — Вот именно, Феликс. Ты молчишь, а это уже отклонение от нормы.       Печально усмехнувшись, лекарь машинально потянулся к пуговицам не менянной уже пару дней рубашки, под которой висел подаренный Хенджином крест.       — Эта кухня такое странное место, — голос звучал совсем тихо; взгляд застыл на потрескавшейся от жара стене. — Именно здесь мы с тобой разговариваем как… как друзья. Не коллеги и не вынужденные соседи. Почему-то хочется изливать душу.       Тяжело вдохнув, Ли откинулся на спинку стула.       — Ну так давай. Я тебя слушаю, если это поможет.       Но Феликс молчал. Только гулко сглотнул и опустил глаза. Напряжение сгущалось так, что воздух казался тяжелым.       Минхо соврет, если скажет, что его это не заботит. Во Франции он думал только об учебе и, честно признать, даже Лукасу не уделял должного внимания, ставя науку выше всего. В университете Мадрида существовали лишь лекции и знания, которые он обязан был вбить в головы избалованных студентов. А здесь… в Los Errados он незаметно прикипел к этим людям. Почувствовал себя частью места, куда пришел чужаком.       — Me oyes? — выдохнул он. — Это из-за Чонина? Ты же знал все это время.       Только теперь Феликс поднял взгляд. Веки казались тяжелыми.       — Пока я не говорил об этом вслух, оно было как-то… дальше, — голос дрогнул, сорвавшись выше. — Я старался не думать об этом, но после вчерашнего… не могу выбросить из головы.       Он осекся, глубоко вдохнул и запрокинул голову, словно пытался удержать подступившие слезы.       Минхо налил в кружку холодной воды и поставил перед ним.       — Спасибо, — выдавил Феликс, сделав большой глоток. — Отец умер. Фонси не пережил первую волну тифа. Мы были соседями и дружили с самого детства, — голос постепенно выровнялся. — Чонин мне тоже дорог, хоть и дурацкий мальчишка. И все…       Он прервался на вдох.       Минхо молча положил ладонь на стол, не решаясь коснуться первым. Просто дал понять, что он рядом. Живой. Не один из тех образов, что мучили Феликса.       — Все меня оставляют, — прохладная ладонь легла поверх его руки. — Ты тоже… уедешь к себе. А Хенджина… я сам прогоняю. Получается, что я один.       — Ты не один. — Ли на мгновение сжал его пальцы. Большего он сейчас дать не мог. Сил почти не осталось. — Такой, как ты, никогда не останется один. No te das cuenta de cuánto importas.       — Даже если мои мысли грешные? — прошептал Феликс и медленно высвободил ладонь, уводя взгляд. Кончики его ушей заметно покраснели.       — Название грехам придумали люди.       Минхо понимал, к чему ведет этот разговор. Все, что должен был сказать, он уже однажды сказал, а решение все равно оставалось только за Феликсом.       Пользуясь повисшей тишиной, он молча заварил ему крепкий чай, добавив несколько капель успокоительного настоя от Сынмина, который недавно сперва испытал на себе, и вернулся в кабинет.       На душе было паршиво, а во рту поселился призрачный вкус плесени. Опершись ладонями о заваленный документами стол, Минхо опустил голову, позволяя волосам закрыть лицо. Он сделал все, что мог. Письмо отцу отправлено еще утром, теперь оставалось только ждать и надеяться. Хотя слабо получалось.       К Джисону он не пошел ни вчера, ни сегодня. Тот наверняка волновался. Перед уходом Чонин обещал заглянуть в библиотеку и объясниться за него, однако от этого не легче.       В памяти снова всплывали слова семинариста Чана о том, что любовь может помочь и что Джисон сам должен всей душой захотеть остаться. Только вот… мог ли он полюбить Минхо? Хотя бы как друга? О большем Минхо не позволял себе думать. Это было бы слишком жестоко по отношению к человеку, которому чувства сломали всю жизнь.       А сам он… Как друга — безусловно. Но часто ловил себя на желании просто быть рядом, коснуться его руки, слушать голос, увидеть редкую, но такую ценную улыбку. Что это, если не осторожное зарождение любви?       К позднему вечеру тяжелые мысли довели его до кофе. Солнце уже скрылось за горами, но редкое для этих мест чистое небо еще пылало алым, окрашивая пожелтевшую траву и дальние вершины в цвет гранатового вина.       Горьковатый аромат арабики, привезенной из Мадрида, быстро наполнил кухню. Одного вдоха хватало, чтобы взбодриться, но Минхо заваривал уже третью кружку с закрытыми глазами.       Из приоткрытого окна донесся негромкий стук, а следом — приглушенное лошадиное ржание.       Отставив чайник, Ли подошел ближе и прищурился, пытаясь разглядеть в сгущающихся сумерках повозку. Сначала решил, что кто-то из горожан привез нового больного, но дорогую лакированную карету, запряженную двумя белыми лошадьми, мог позволить себе только один человек.       Он спустился вниз и встретил Хенджина у двери.       — Buenas tardes, aunque ya es tarde, — сказал Минхо, пропуская гостя внутрь.       Сегодня тот выглядел куда проще обычного: черный костюм и распахнутое темно-синее пальто. Неизменной осталась только белая шелковая лента в волосах.       — Минхо, — Хенджин приторно улыбнулся. — Извини за внезапный визит. Позволишь?       Он переступил порог.       — Через несколько дней Día de Todos los Santos. Подумал, неплохо было бы привезти в госпиталь каштаны. Ну и… — замолчав на пару секунд, он небрежно махнул рукой и сбросил с лица слащавую маску. — Честно говоря, просто хотел заехать. Посмотреть, как тут дела. И… на него.       Минхо понимающе кивнул.       Сквозняк быстро пробрался под одежду, заставив его поежиться. Не желая разговаривать у открытой двери, он жестом указал на лестницу.       — Ты как раз вовремя. Феликса сейчас лучше не оставлять одного. После вчерашнего ему тяжело.       Хенджин снял пальто и пошел следом.       — Что случилось? — он нахмурился.       Ли внезапно остановился на середине лестницы и обернулся.       Хван имел право знать. Все-таки был не чужим в этих стенах и Чонину нравился. Но заставлять Феликса снова переживать вчерашнее и произносить это вслух, особенно перед человеком, чье общество давалось ему так тяжело, было бы слишком жестоко.       Опершись о перила, Минхо коротко пересказал все, что произошло. Хенджин слушал молча. Лишь опустил взгляд и задумчиво прикусил безупречно гладкую губу, хмурясь сильнее с каждым словом.       — В судьбу я не верю, но то, что ты приехал именно сегодня - большая удача, — закончил Минхо, отталкиваясь от перил.       Рассказ занял всего несколько минут, хотя по ощущениям прошла вечность.       Хенджин медленно выпрямился.       От прежней заговорщической ухмылки не осталось и следа. Теперь перед Минхо стоял не избалованный сын богатого землевладельца, а серьезный, знающий человек, на которого действительно можно было положиться.       — Господи… Я даже не знал, что он болен, — наконец произнес он. — Этот мальчишка каждый раз расчесывал моих лошадей, когда я приезжал… постоянно меня забавлял. И ничего нельзя сделать? Ты же врач. Возможно, лучший во всей Галисии.       Минхо тяжело выдохнул и незаметно сжал кулак за спиной.       — Этого недостаточно. Я не могу сделать сверх возможного, как бы ни хотел. Надеюсь, отец сможет хоть чем-то помочь.       — Я дам денег. Скажи сколько нужно, и я привезу.       — Не в деньгах дело, — вздохнул Ли, шагнув на ступень выше. — Их у меня достаточно, но не все можно купить.       Он продолжил подниматься.       — Тогда что нужно? Могу ли я чем-то помочь?       Оказавшись на втором этаже, они остановились у кабинета. Минхо скользнул взглядом к двери, убедившись, что Феликс не вышел на голоса, а после шепотом ответил:       — Ты им нравишься. Просто побудь рядом. По себе знаю - это лечит, хотя в пособие по медицине не запишешь.       — Ты сказал… им? — глаза Хвана округлились.       — Не делай вид, что не знал.       — Знал. Вернее… никогда не слышал этого вслух. Только в собственных мыслях.       На его губах появилась едва заметная улыбка.       — Пейте меньше вина, сеньор, — цокнул Минхо. — Оно дурно влияет на голову, а ваша стоит целое состояние.       Развернувшись, он быстрым шагом направился к двери, пока Хенджин не затянул его в очередной долгий разговор.       — До тех пор, пока ты не выставишь свою на торги, доктор!       Следом прозвучал короткий смешок.       В кабинет они вошли почти одновременно.       Чонин стоял у окна, безуспешно пытаясь ровно сложить выстиранную простыню, но края никак не сходились. Посмеиваясь над его неловкостью, Феликс сидел за столом и отсчитывал капли лекарства, которое мальчику предстояло принимать трижды в день. Но, заметив вошедших, сразу замер. Одна капля упала ему на брюки.       — Señorito Хенджин! — воскликнул Чонин. Бросив простыню прямо на пол, он подлетел к старшему и закружил вокруг него, словно любопытная лисица. — Вы приехали! Вот это да! — он тут же попытался заглянуть в карман его пиджака. — А привезли что-нибудь?       — В этот раз не подумал, чико, — улыбнулся Хенджин, потрепав его по торчащим волосам. — Только каштаны в повозке.       На мгновение привычная веселость потухла. Стоило взгляду задержаться на мальчике, как в глазах проступила плохо скрытая грусть.       Моргнув, Хван сунул руку в карман брюк и протянул Чонину зажатые в кулаке монеты.       — Хотя знаешь… держи. Завтра сбегаешь на рынок и купишь все, что захочешь.       — Каштаны тоже очень даже хорошо. Люблю жареные, — радостно закивал мальчишка, принимая деньги.       Монеты горкой легли на маленькую ладонь, едва не падая на пол. Их было примерно столько же, сколько простой рабочий получает за неделю.       — Oh, Dios mío! — Чонин выпучил глаза. — Это же очень много! Тут всему приюту хватит!       Хенджин отмахнулся с легкой улыбкой.       Минхо даже задержал на нем взгляд, пытаясь понять, настоящее ли это смущение или ему просто показалось.       — Правильно мыслишь, сорванец, — фыркнул Хван, убирая руки в карманы и незаметно подошел ближе к столу, за которым все еще сидел Феликс с пузырьком лекарства. — Угостишь сестренку и друзей.       — Menudo regalo! — Чонин просиял и запрыгал по кабинету, будто еще вчера не лежал с приступом чахотки. Под его ногами жалобно заскрипели старые половицы. — Нужно только спрятать их в карман куртки. Там дырок нет, — он вдруг повернулся к Минхо и состроил жалобный взгляд. — Утром же можно на рынок?       — Можно. Только не бегом.       — Обещаю!       Мальчишка пулей вылетел за дверь, спеша скорее спрятать деньги. Вместе с ним из комнаты исчезла и та непринужденная живость, которая разбавляла неловкость.       Они остались втроем с распахнутой дверью, тишиной и странным чувством, будто каждый здесь лишний, но Минхо ощущал себя особенно неуместно рядом с этими двумя.       Взгляд вернулся к Феликсу.       Тот неотрывно смотрел на Хенджина, словно больше никого в комнате не существовало. В глазах больше не было страха, только нервное постукивание подошвой по полу выдавало его нервозность.       К счастью, долго молчать не пришлось. Меньше чем через минуту Хенджин заговорил первым.       — Здравствуй… Феликс. Ты просил как-нибудь заехать и привезти каштаны, а я, прочитав твое вчерашнее письмо, еще утром заказал два мешка, — он хрипло фыркнул, неловко привалившись бедром к краю стола. — Угодил?       Лекарь не ответил, хотя уголки его губ искривились в подобии улыбки. Такой слабой, что Минхо списал все на тень от лампы.       Значит, Феликс сам позвал Хенджина. И, что бы это ни значило, сейчас совсем не выглядел недовольным его приездом.       Этого было достаточно, чтобы Минхо с облегчением выдохнул и направился на кухню допивать давно остывший кофе. Но стоило сделать шаг к двери, как Феликс поднял на него взгляд.       — Я не дал Чонину лекарство, — он посмотрел на склянку в своей руке.       — Давай сюда, — Ли подошел, забрал микстуру и ненадолго коснулся ладонью его плеча. — Сам его поймаю и залью прямо в глотку. А то ты слишком нежничаешь, когда начинаешь уговаривать.       На кухне Чонин уже уплетал третий пирожок с капустой. Минхо, как и обещал, ловко влил ему лекарство между двумя укусами, после чего наконец сделал глоток мерзкого кофе, тут же поморщившись. Остывшим он ощущался, как грязная жижа из лужи, смешанная с одуванчиками.       Просидев несколько минут в спокойствии, он вылил остатки в ведро. Экономить дорогие зерна — дело хорошее, но до пыток над собой он еще не дошел.       Заполнив журнал у себя в комнате, Минхо вышел в коридор и прислушался к тишине, однако смог различить только лай бродячих собак с улицы.       Подойдя к окну, он заметил, что повозка Хенджина все еще стоит у госпиталя, а кучер сидит на крыльце и лузгает семечки, собрав возле своих ног стайку птиц.       Хотелось домой.       Не в дом возле кладбища и не в комнату при госпитале, а в библиотеку. Он и сам не заметил, когда начал считать ее своим домом. Хотя дело было вовсе не в ней. Это могла быть таверна, гостиница, вагон поезда или даже церковь. Главное — чтобы там был Джисон.       Дверь рядом тихо скрипнула, заставив его вздрогнуть и повернуть голову.       В полумраке стоял Хенджин, подсвеченный теплым светом лампы из кабинета. Поймав взгляд врача, он молча поманил его рукой и указал на лестницу.       — Феликс выглядит уставшим, — почему-то прошептал Хван, когда они оказались ближе. — Я предложил заварить ему ромашковый чай.       — Тогда зачем идешь вниз? — Минхо спускался вместе с ним. — Кухня наверху.       — Знаю. У меня в повозке свои чаи. Всегда вожу. Вдруг в гостях предложат, а я чужим травам не доверяю.       — Дальновидно и одновременно заморочено.       — Mi muerte sería una gran pérdida para el mundo. Люди жадные. Вдруг потравят? — серьезно сказал Хенджин и замедлил шаг, оставив лестницу позади. — Мы с Феликсом поговорили… немного.       Минхо кивнул.       — И как?       Хенджин усмехнулся, почесав затылок. Лента давно развязалась, и несколько мягких прядей упали ему на лицо.       — Надеюсь, хорошо. Он меня не прогнал. Спасибо, Минхо.       — Что? Qué me agradeces? — спросил Ли, не сумев сохранить спокойствие на лице. Брови удивленно поползли вверх.       — Феликс сказал, что после разговоров с тобой ему легче слушать сердце, а не страхи и предрассудки, — Хван неожиданно протянул руку. — Я знал, что ты хороший мужчина. Пусть пока не получил того, чего хочу, но сегодня я счастливее, чем когда-либо.       — Ох… — не ожидая такого признания, Минхо даже смутился, но тут же показательно закатил глаза, чтобы скрыть неловкость. — Не говори глупостей, Хван. Я ничего не сделал, — впрочем, руку он все-таки пожал.       — Хорошо, — Хенджин кивнул и внимательно посмотрел на темные круги под глазами врача. — Тебе нужен отдых. Иди домой, доктор, а я останусь с ним на всякий случай. Он не против.       — Тебя не будут искать?       — Если только отец. Хотя вряд ли. Это меньшее, что я могу сейчас сделать.       Минхо не стал спорить. Надел пальто, попрощался с Феликсом, который на этот раз даже улыбнулся ему, и вышел из госпиталя, но к кладбищу не свернул. Ноги сами понесли к библиотеке.       В читальном зале стояла привычная этому месту умиротворенная тишина. Несмотря на поздний час, лампа и пара свечей на подсвечнике горели теплыми огоньками, освещая небольшой стол у окна. Там Минхо и нашел Джисона, склонившегося над блокнотом.       Подойдя ближе, Минхо заметил смазанный след чернил на розоватой щеке и сонный взгляд, лениво скользивший по строчкам. Видимо, Хан уснул прямо за столом и проснулся совсем недавно.       Мягко улыбнувшись, он сел рядом, почти не оставляя между ними места. Просто хотелось быть ближе.       — Прости, что не приходил, — тихо сказал Ли, рассматривая профиль младшего в теплом свете лампы.       Джисон отложил перо. Он наверняка слышал, как Минхо вошел, но до последнего делал вид, что занят записями.       С губ сорвался долгий выдох.       — Я знаю почему, — Хан повернулся к нему, посмотрев слегка обеспокоенно. — Чонин приходил утром, рассказал про близнецов и… приступ. Мне жаль, — он сглотнул. — Жаль, что ты узнал об этом вот так.       Смысл дошел лишь через несколько секунд. Минхо медленно моргнул, чувствуя, как напряглось все тело.       — Ты знал?       — Он рассказал мне в один из дней, когда болтался здесь. Я обещал ему молчать.       В глазах младшего промелькнула вина, и Минхо сразу стало не по себе. Джисон имел полное право хранить и свои, и чужие секреты. И уж точно не должен был чувствовать себя виноватым.       — Тогда он сказал, что… у него, в отличие от меня, нет выбора. А я обязан сделать правильный. Не знаю, что это значит.       От этих слов внутри все перевернулось. Потому что Минхо понимал и чувствовал, что Джисон тоже.       Ответа не нашлось. Он молча смотрел на Хана, медленно скользя взглядом по знакомым чертам, словно пытался наверстать эти два пропущенных дня. Хотя не смог бы забыть его лицо и спустя годы. Эта мысль пугала и одновременно разжигала огонь в груди.       Наверное, взгляд Минхо оказался слишком красноречивым. Только так можно было объяснить то, как Джисон смущенно кашлянул и захлопнул дневник, впившись пальцами в кожаный переплет.       — Я сделал ужин, — пробормотал он, отодвигая чернильницу подальше. — Не знал, придешь ли ты, но все равно приготовил. Он на кухне.       — Спасибо, — прошептал Ли, не скрывая улыбки. По дороге сюда он совсем не чувствовал голода, но сейчас был готов съесть все.       Смутившись еще сильнее, Джисон что-то невнятно пробормотал и поднялся первым. Он вышел из-за стола и вдруг, словно сам не ожидая этого, положил ладонь Минхо на плечо. Крепко сжал, задержавшись всего на миг, тихо попросил поторапливаться и исчез за дверью.       Минхо так и остался сидеть, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Потому что Джисон сам к нему прикоснулся. Не украдкой, пока тот спал, а вот так — глядя в глаза.

⸸━━✞━━⸸

      Сквозь зыбкую тишину пробился слабый звук, похожий на неразличимое бормотание. Приняв его за отголосок ускользающего сна, Минхо сфокусировал взгляд на потолке, поморщился и перевернулся набок, ощущая тупую боль в спине после жесткого дивана. Но едва он снова провалился в неспокойную дрему, бормотание повторилось — уже отчетливее.       Минхо резко сел, сжав край одеяла, и прислушался. Из комнаты Джисона доносился голос. Он принадлежал одному человеку, но звучал так, словно раздваивался: то дрожал, срываясь на шепот, то переходил в монотонную, молитвенную речь.       Сон как рукой сняло. Он поднялся, пересек гостиную и постучал кулаком в дверь.       — Джисон.       Ответа не последовало. Бормотание тоже стихло — теперь за дверью слышалось только тяжелое, прерывистое дыхание.       — Джисон, — снова позвал старший. — Ты меня слышишь?       Стало совсем тихо.       Минхо замер, слыша лишь глухой стук собственной крови в ушах.       — Это я… Минхо, — выдохнул он, прижав ладонь к шершавому дереву. — Просто ответь мне. Открой дверь.       По ту сторону что-то глухо рухнуло на пол.       А затем раздался крик.       Не успев ничего обдумать, Минхо дернул ручку и распахнул дверь, лишь на мгновение застыв на пороге. Обычно Джисон запирал ее на ночь.       Горло обжег запах паленой ткани и дыма. Проследив взглядом за дымом, Ли заметил возле кровати язычок пламени: край одеяла медленно тлел, затягивая тесную комнату дымом.       — Maldita sea, — процедил он сквозь зубы.       Он метнулся к огню, схватил с пустой кровати подушку и несколькими сильными ударами сбил пламя, случайно наступив на валявшуюся рядом свечу. Закашлявшись, отбросил подушку, носком перевернул обугленный край одеяла, убеждаясь, что больше ничего не тлеет, и только тогда поднял голову.       Комната почти погрузилась во тьму. Только бледный лунный свет, пробиваясь сквозь мутное окно, ложился на неровный пол. Прищурившись, Минхо быстро обвел взглядом углы.       Джисон сидел на полу у письменного стола, уткнувшись лбом в колени и крепко зажимая ладонями уши. Его мелко трясло, дыхание срывалось, губы еле шевелились, а сам он почти незаметно раскачивался из стороны в сторону.       Минхо медленно подошел и опустился перед ним на корточки.       Желудок скрутился в узел.       — Джисон, — имя прозвучало мягким шепотом. Коснуться его он так и не решился. — Я здесь. Все закончилось. Ты не поранился?       Услышав голос, Хан замер. На вопрос он лишь слабо мотнул головой и еще сильнее вцепился пальцами в волосы, болезненно натягивая пряди и шипя сквозь зубы.       — Querido… — Минхо сам не заметил, как это слово сорвалось с губ. — Посмотри на меня. Просто посмотри.       Он заставил себя проглотить собственный страх, удерживая голос ровным. Осторожно протянул руку, коснулся его предплечья и тут же отдернул ладонь.       Джисон вскинул голову.       В темноте его глаза казались огромными. Радужка почти растворилась в зрачке, и в этом взгляде застыл не просто страх, а ледяной ужас, сковавший каждую мышцу. Несколько долгих секунд Хан всматривался в размытое лицо напротив, а затем судорожно выдохнул и резко подался вперед.       Пальцы с силой впились в бедра Минхо, пригвождая его к месту. Джисон прижался вплотную, прячась за живым телом, словно оно могло заслонить его от чего-то страшного.       Ладонь Минхо сама легла ему на спину, крепко прижимая к себе. Он понятия не имел, от чего Джисон пытался спрятаться, но уже был готов закрыть его собой. Даже не задумываясь.       — Ты чего? Приснился кошмар? — хрипло спросил Ли, когда Джисон уткнулся лбом ему в грудь. Горечь дыма все еще скрипела на языке.       — Нет, — горячее дыхание младшего опалило кожу под тонкой рубашкой. — Они зовут меня.       Пальцы сильнее впились в бедра.       Минхо чувствовал, как больно Джисон сдавливает мышцы, но даже не попытался его остановить.       — Кто зовет, Джисон-и?       — Не знаю… Много голосов. Хотят, чтобы я пришел к ним. И… еще… звон. Постоянный.       Мурашки за секунду пробежали по всему телу, а липкая испарина покрыла шею и спину, хотя в комнате не было жарко.       Минхо крепче притянул Хана к себе.       — Ты не пойдешь, — твердо произнес он, с усилием сглотнув вставший в горле ком. — Я не отдам тебя им. Mientras estés conmigo, estarás seguro.       Рвано выдохнув, Джисон отстранился, но головы не поднял и хватку не ослабил.       — Я не помню, как это произошло, — голос хрипел, будто он кричал гораздо дольше, чем успел услышать Минхо. — Я зажег свечу… Вернее, думал, что зажигаю ее во сне, пока не почувствовал горячий воск на пальцах. Раньше такого не было, — он не отрывал взгляда от груди старшего, словно боялся увидеть что-то в его глазах. — Я сопротивлялся, но тело… не слушалось. Потом ожог, я закричал и… темнота. А дальше помню только твой голос.       Минхо аккуратно погладил его по спине.       Последние дни Джисон наконец начал высыпаться, а в городе воцарилось непривычное спокойствие. Минхо почти поверил, что процессия отступила.       — Как рука? — спросил он, стараясь вытащить младшего из воспоминаний и вернуть его в настоящее.       Разжав пальцы, Хан поднес ладонь к лицу, рассматривая едва заметный красный след.       — Нормально, — пальцы сжались в кулак. — Минхо, ты меня слышишь? Я не управлял собой. Это… проклятие, — последнее слово сорвалось шепотом, и его снова затрясло. — Господь меня наказывает. Я снова согрешил. Непростительно. В моей голове были непозволительные мысли. После смерти отца мне показалось, что все закончилось, но…       Он осекся так резко, будто через силу заставил себя стиснуть зубы.       — Это не наказание, Джисон. Ты ни в чем не виноват.       — Виноват. Я начал думать… хотеть греха. Решил, что раз смерть все равно меня заберет, то можно… Я почувствовал…       Слова путались, перебивали друг друга, словно он боялся не успеть сказать все. В конце его согнул тяжелый кашель. Джисон уперся ладонями в пол, шумно хватая ртом воздух.       — Встань, — сказал Минхо, сам ощущая, как тяжело стало дышать в пропахшей гарью комнате. — Пойдем отсюда.       Джисон без сопротивления позволил поднять себя на ноги и, продолжая кашлять, вышел вслед за ним в гостиную.       Минхо усадил его на диван.       — Я схожу за водой. Тебе нужно попить.       Он уже развернулся к двери, но на запястье сомкнулись холодные пальцы.       Инстинктивно Хан потянул его обратно, но тут же опустил взгляд на собственную руку и резко отдернул ее. Не сказав ни слова, он подтянул колени к груди и уткнулся в них подбородком, сжимаясь еще сильнее.       — Хорошо, — тихо выдохнул Ли, садясь рядом. — Я останусь. Скажи, если что-нибудь понадобится.       На этот раз старший не стал ни придвигаться, ни пытаться его обнять, понимая, чего именно испугался Джисон. Не процессии и не Минхо, а... самого себя.       Что бы ни произошло этой ночью, виноватым он считал только себя, пытаясь удержать тело под контролем, пока оно тянулось само.       Некоторое время они сидели молча — обоим хватало собственных мыслей.       Минхо не знал наверняка, но заранее предполагал, что случится что-то подобное. Наверное, поэтому и не выпил снотворное.       Рано утром умер один из близнецов. К обеду — второй. Никто уже ничего не мог сделать, но это все равно подкосило. Джисону он ничего не рассказал, а вечером даже пытался улыбаться, хотя на душе все равно скребло. Процессия чувствовала смерть. Поэтому накануне Хан казался таким напряженным и дерганым.       Постепенно дыхание Хана выровнялось. Он молча смотрел в стену напротив, сжимая пальцами оголенные под задравшимися штанинами лодыжки, но больше не дрожал. Иначе Минхо начал бы тоже.       Натужно скрипнули старые пружины дивана. Свесив ноги, Джисон поднялся, позволяя обивке медленно расправиться, и направился к двери своей комнаты.       Ли тут же вскочил следом, но войти не успел — дверь закрылась прямо перед его носом.       Из комнаты все еще тянуло гарью. За дверью слышалось какое-то копошение, глухо хлопнула дверца шкафа, и спустя пару минут Джисон вышел уже в теплых брюках и кофте, с черным пальто в руке.       Все это время Минхо не сходил с места, прислушиваясь к каждому шороху. Теперь тот смотрел на него ясным, отстраненным взглядом, будто запер все чувства глубоко внутри, оставив снаружи лишь пустую оболочку.       — Куда ты собрался? — в голосе против воли прозвучала жесткость.       — Мне нужно к семинаристу, — ответил Хан, натягивая пальто прямо на пороге.       — К Чану? — Ли нахмурился, по-прежнему стоя напротив и тем самым преграждая ему путь. — Прямо сейчас? Зачем?       Услышав имя, Джисон вскинул голову, едва не ударившись макушкой о его подбородок. Только теперь он понял, насколько близко они стояли, и машинально отступил на шаг.       — Ты его знаешь? Чана. Я ведь не говорил, что семинарист и Чан - один человек.       Подозрение в его голосе полоснуло, как лезвие.       Минхо поморщился.       — Мы встречались один раз, — ответил он полуправду, понимая, что рассказ о своем визите к семинаристу сейчас только все усложнит. — Я помню, что вы знакомы, но сейчас ночь. Джисон, ты только что-       — Мне надо покаяться, — твердо перебил тот, ясно давая понять, что решение принято. — Исповедоваться, попросить молитву. Хоть что-нибудь. Может, это поможет. Ты не понимаешь… — голос стал тише, взгляд скользнул в сторону. — Я больше не хочу… уходить.       Последние слова прозвучали шепотом.       Минхо застыл.       — Ты… Джисон-и… Это правда?       Хан молча кивнул.       — Господи… — облегчение прорвалось вместе с выдохом. — Это же хорошо. Я горжусь тобой, querido.       Пальцы Джисона крепче сжали рукава пальто, однако лицо осталось непроницаемым.       — Это не достойно похвалы. Lo que ha de ser, será. Вне моих желаний.       Смысл был ясен. Минхо будто окатили ледяной водой, а затем бросили в раскаленную печь.       «Нет. Не может быть поздно.»       Он смотрел на Джисона и не узнавал человека, который позволил себе сломаться всего на несколько минут, а потом снова собрался по кускам и так невозмутимо говорил слова, похожие на смертный приговор.       — Но ты не можешь сейчас уйти, — проговорил Минхо, медленно отступая к дивану.       Впервые в жизни он оказался в положении полного бессилия, когда желание хоть что-то изменить упиралось в пустоту. Если процессия так хочет забрать его Джисона, пусть сначала попробует пройти через него.       — Не выпустишь меня? — с вызовом бросил Хан, делая шаг навстречу. — Запрешь здесь? Свяжешь? — каждое слово он выплевывал с ядовитой горечью. — Им плевать, Минхо. Если они не получат меня, просто сведут с ума.       Воздух, пропитанный запахом гари, тяжело оседал в легких. Минхо медленно выдохнул и посмотрел ему прямо в глаза, позволяя увидеть все то, что не смог бы выразить словами.       — Что бы ни случилось, я никогда не стану ограничивать твою свободу. Ты можешь идти куда захочешь.       Он подошел ближе.       — Только подумай, что будет, если возле кладбища ты снова потеряешь себя. Они овладеют тобой, и тогда уже ничего нельзя будет сделать, — между ними оставалось достаточно места, но дышать стало тяжелее. — Позволь мне пойти с тобой. Я просто хочу знать, что ты в безопасности.       Каждая секунда молчания растягивалась в вечность.       Сжав челюсть, Хан бросил быстрый взгляд на дверь, словно решал, стоит ли сорваться с места или все-таки согласиться.       В конце-концов, он выдохнул:       — Como gustes. Только потому, что ты уже знаешь, кто он… и знаешь обо мне.       Весь путь они шли молча, хотя Минхо держался так близко, что их локти соприкасались при каждом шаге. На дорогу он смотрел куда меньше, чем на лицо Джисона, освещенное теплым светом фонаря. Несколько раз начинал что-то говорить, но тот лишь коротко кивал.       Холодный влажный воздух лип к коже и одежде, заставляя сильнее кутаться в пальто. Город застыл в мертвом молчании. Под ногами шелестели опавшие листья и чавкала пропитанная влагой земля, источая тяжелый запах почвы и сырости. За пределами Los Errados бесконечный туман сползал с холмов, стелился между деревьями и скрывал под плотной белой пеленой старые кладбищенские кресты.       В домике Чана на отшибе почему-то горел свет. Свечи за окнами превратили их в тусклые маяки для редких путников.       Минхо замедлил шаг.       — Ты уверен?       — Мы уже пришли, — пробормотал Джисон и первым свернул на извилистую тропинку к крыльцу.       После короткого стука дверь быстро открылась. Чан встретил их вовсе не в ночной одежде, а в простой рубашке и брюках. В волосах застряла деревянная стружка, но, стоило ночному воздуху ворваться в дом, она тут же соскользнула вниз.       Семинарист сразу посмотрел на Джисона, уже собираясь что-то сказать, однако заметил за его спиной Минхо и озадаченно нахмурился. Выглянув наружу, он убедился, что больше с ними никого нет, и отступил в сторону.       — Проходите быстрее. На улице холодно… и нечего по ночам здесь делать.       Разувшись, Джисон сразу прошел на кухню, на ходу снимая пальто. Минхо молча последовал за ним.       Большой стол был завален деревянными обломками, брусками, опилками и инструментами. С прошлого визита здесь ничего не изменилось.       Чан отодвинул в сторону несколько заготовок, вытер руки сухой тряпкой и посмотрел сначала на одного, потом на другого.       — Что привело вас сюда? — переведя взгляд на Джисона, он заметно смягчился. — Джисон, ты в порядке?       — Мне нужна молитва, — тихо ответил тот. От прежней решимости не осталось почти ничего. Голова покорно опустилась. — И причастие… если ты готов нарушить ради этого церковные правила. Обещаю, что все объясню. Я согрешил. Вернее, только думал о грехе, но меня наказывают даже за мысли, — он поднял глаза и почти беззвучно добавил: — Я вляпался сильнее, чем когда-либо, Чан. Я устал бороться. Что бы ни делал, становится только хуже. Прошу… покажи, как правильно. Помоги.       Чан застыл.       Отбросив тряпку, которую до сих пор сжимал в руке, он обошел стол и остановился напротив младшего, положив обе ладони ему на плечи.       — Почему ты пришел среди ночи? — пальцы крепко сжались.       — Меня настигло то, о чем я тебе не рассказывал. Не хотел волновать, но… кое-что изменилось.       Чан поднял взгляд на стоявшего позади Минхо.       Тот выдержал его спокойно.       Видеть их рядом было больно. Понимать, что Джисон доверяет семинаристу то, что самому Минхо приходилось собирать по крупицам — еще больнее. Но сейчас это не имело значения.       Даже Santa Compaña он воспринимал как болезнь. А лечению позорная ревность только помешает.       — Почему он с вами, сеньор медико? Он болен?       — Не так, как считает медицина, — уклончиво ответил Ли, не сводя взгляда с затылка Джисона. — Я не мог отпустить его одного. Простите за поздний визит. Я заплачу вам.       — Никаких денег, — бросил семинарист, отходя в сторону и скрещивая руки на груди. Под кожей предплечий выступили темные бугорки вен. — Впредь не хочу этого слышать.       Но Минхо не было дела до задетого эго мужчины. Он смотрел только на младшего и видел, как тот сильно сжал кулаки, втянул голову в плечи и то и дело косился на единственное окно.       Рука сама легла ему между лопаток и медленно скользнула вниз, осторожно задержавшись на талии. Еще недавно Джисон просто отшатнулся бы, а сейчас лишь вздрогнул и растерянно на него посмотрел. Не отстранился.       Чан понял все по одному этому жесту. Он негромко прокашлялся, привлекая внимание.       — Я поговорю с ним наедине, — взгляд задержался на ладони врача. — А вы, если не против, подождите здесь.       — Почему я не могу присутствовать? — Ли шагнул вперед. — Я могу не слушать разговор, но должен…       — Минхо, — тихий голос Джисона заставил его замолчать. — Il faut que je le fasse. Je suis perdu, j’ai peur de te faire du mal. Attends un peu, et je te dirai tout.       Только спустя секунду старший понял, что тот перешел на французский. Все это время он просто смотрел в его влажные глаза и пытался не забывать дышать.       — Bien. Je serai là.       Вместе с Чаном Хан вышел из кухни и скрылся за одной из дверей.       Минхо остался один с чувством, будто вместе с ним из комнаты вынесли весь воздух.       Он медленно сел, вытянул ноги и прикрыл глаза. Из-за двери доносились приглушенные голоса, слов было не разобрать. Да он и не собирался подслушивать.       Минут через двадцать взгляд сам начал цепляться за окружающие мелочи: на столе лежали аккуратно вырезанные фигурки животных, рядом стоял тяжелый стальной подсвечник, явно выкованный руками Чанбина, а над шкафами выстроилась расписная глиняная посуда.       Этим богатством владел творческий человек, совершенно равнодушный к порядку.       Наклонившись к столу, он провел пальцем по древесной стружке и растер ее между подушечками. Наверное, работа по дереву стала для Чана единственной отдушиной, после закрытия церкви.       Когда дверь наконец открылась, вышел только Чан. Шел он медленно, с застывшим, как пустое зеркальное отражение, взглядом. Крест на серебряной цепочке глухо ударялся о грудь при каждом шаге.       Не взглянув на Минхо, семинарист подошел к чайнику, налил себе темный настой, и по кухне сразу разошелся горький запах трав.       — Где Джисон? — спросил Ли, вытянув шею в сторону пустого коридора.       — Останется здесь до утра. Во второй комнате, — Чан сделал большой глоток и поморщился. — Вы можете идти, доктор.       — Куда?       Семинарист поставил кружку возле таза и вопросительно поднял брови.       — Домой. Вы ведь живете по другую сторону кладбища.       — Я не уйду без него.       Чан тихо хмыкнул и несколько секунд задумчиво постукивал пальцами по столешнице.       Минхо не сводил с него внимательного взгляда, но так и не смог понять, о чем именно тот молчит.       После разговора с Джисоном семинарист заметно изменился — стал напряженнее, мрачнее. И, кажется, испуган.       — Это о нем вы тогда спрашивали? — наконец произнес Чан, опускаясь на стул.       Ли открыл рот, пытаясь подобрать ответ, но оказался прерван.       — Не надо, — Чан покачал головой. — Я понял. Но сейчас не готов это обсуждать, — он машинально потянулся к инструменту с острым металлическим концом и с силой вогнал его в стол. — У меня нет лишней комнаты. Если Джисон не против, можете остаться с ним. Но не давите на него.       — Я похож на человека, который станет это делать? Если он попросит уйти - я уйду.       — Просто напоминаю, — голос мужчины почти погас. — Этот мальчик и так слишком многое пережил… чтобы страдать еще и перед смертью.       Последние слова дались ему с трудом. Он опустил голову и так сильно сжал рукоять инструмента, что острие вошло в дерево еще глубже.       Минхо вскочил так резко, что стул с противным скрипом отлетел назад.       — Он не умрет, — процедил он, ударив ладонями по столу. — Если такова воля Господа, я готов ее оспорить.       Они смотрели друг на друга, столкнувшись взглядами в немом сопротивлении. Через несколько секунд Минхо все же понял, что перегнул и со своей стороны поступил неэтично. Он коротко извинился за вспышку, сухо поблагодарил Чана за помощь и направился к комнате.       Дверь была приоткрыта.       Джисон сидел на кровати, свесив босые ступни на вязаный коврик, и смотрел на горящую лампу на подоконнике, чей тусклый огонь четко отражался в его глазах. Вдалеке за окном слабо покачивались деревья, прикрывая широкими стволами начало кладбища.       Когда Ли вошел, младший повернулся к нему.       — Как ты себя чувствуешь? — почему-то шепотом спросил Минхо. — Я не буду расспрашивать, и ты не обязан ничего говорить… — он остановился у двери. — Мне остаться или уйти к себе?       — Останься, — очень тихо ответил Хан.       Так тихо, что Минхо почти решил, будто ослышался.       Вместо объяснений Джисон поправил подушку, освобождая половину узкой кровати и при этом нервно кусал губу, избегая чужого взгляда.       — Bueno… — с облегчением выдохнул старший. — Тогда я попрошу у Чана одеяло и лягу рядом, на полу.       — Подожди.       Хан приподнялся на локтях, щурясь от света лампы.       Их взгляды встретились.       — Я боюсь засыпать, — пробормотал Джисон, смешивая слова в кучу. — Боюсь, что ночью уйду. Чан сказал… даже церковь не защитит от такой тьмы. Он не может изгнать это из меня. Их связь со мной уже не разорвать, — он тяжело сглотнул. В наступившей тишине было слышно, как быстро бьется его сердце. — Не мог бы ты… не уходить далеко?       Эти слова окончательно сломали последнюю преграду внутри Минхо, требующую соблюдать дистанцию.       Ноги сами двинулись в сторону кровати. Он молча подождал, пока Хан заберется под одеяло и подвинется к самому краю, после чего лег рядом поверх покрывала, оставив между ними небольшое расстояние.       Где-то в доме скрипнули половицы, затем хлопнула соседняя дверь. За стеной послышалось сухое покашливание — видимо, Чан укладывался спать.       Здесь же существовали только тишина и их спокойное дыхание.       — Оставить лампу? — прошептал Минхо.       — Да.       И снова наступила тишина. Теперь она стала будто еще плотнее.       Скривившись от тянущей боли в пояснице, Минхо чуть приподнялся и поправил подушку, сместившись чуть ближе к Джисону. Матрас оказался слишком мягким, набитым птичьим пухом — после жесткого библиотечного дивана тело никак не могло к нему привыкнуть.       Успокаивало только тепло человека рядом.       — Они мертвы, Джисон, — негромко произнес Минхо, глядя в потолок. — Души без тел. Поэтому ты им и нужен. Но я уверен, что они не смогут открыть дверь и забрать тебя силой.       Он повернул голову и посмотрел на взъерошенную макушку.       — Не позволяй им поселиться у себя в голове. Оставь там место для… кого-то другого.       Джисон шумно выдохнул, а затем неожиданно придвинулся ближе. Сжав в пальцах край одеяла, он медленно, словно до последнего сомневаясь, наклонил голову и едва ощутимо коснулся виском плеча старшего.       В такой позе Хан замер, не двигаясь ближе, будто все еще не верил, что его не оттолкнут.       — Я не хочу быть таким, — сглатывая, проговорил он. — Не понимаю… зачем Господь создал меня, чтобы потом возненавидеть. Если бы я только выбирал…       У Минхо пересохло в горле.       Если бог действительно создает людей, то ненавидит их не он. Это делают сами люди.       Нужно было произнести это вслух, но не получалось. Пока голова Хана покоилась на его плече, а теплое дыхание ощущалось сквозь ткань рубашки, ни один ответ не казался правильным.       — Не отвечай, — Джисон шевельнул головой, почувствовав, как напряглись мышцы под его виском. — Я не хотел показывать тебе эту сторону себя. Боялся, что ты отвернешься. Теперь… лучше уйди сам, пока не стало поздно.       Минхо стиснул зубы.       — Я никуда не уйду. И если однажды захочешь открыться мне… я пойму, — следующее он добавил почти неслышно: — Yo no puedo tenerte ni dejarte.       — No soy lo que esperaban de mí. Lo sé. Pero no puedo fingir que soy otro, — голос сорвался, будто обожгло горло. — Помнишь мой дневник?       Джисон поднял глаза, но смог увидеть только линию его щеки. Облизнув пересохшие губы, он поймал себя на почти нестерпимом желании коснуться ими теплой кожи.       — Его когда-то подарил мне отец и велел вести, чтобы для потомков осталась история семьи. Так делал прадед, дед, отец… А я записывал туда не скучные события, а вообще все: мысли, мечты, сны, истории, которые придумывал сам. Отец ругался, — он печально усмехнулся. — А когда мне было тринадцать, я познакомился с одним мальчиком… Рамиро.       Незаметно для себя, он положил ладонь на грудь старшего, успокаиваясь под размеренный ритм его сердца.       — Родственник Хванов? — уточнил Ли.       Хан фыркнул и чуть приподнялся, чтобы заглянуть ему в глаза.       — Почему-то меня уже не удивляет, что ты и о нем знаешь. Будто читаешь мысли, — без всякого укора сказал он, снова укладываясь. — Да. Он приезжал из Франции в поместье. Мы подружились, и тогда у меня впервые появились… странные мысли, — голос заметно дрогнул. — Я пытался понять себя, поэтому писал, что хочу касаться его, обнимать, лежать у него на коленях, пока он читает мне книгу на французском и перебирает мои волосы…       И только теперь все встало на свои места.       Вот откуда у Джисона такой чистый французский, правильное произношение и эта мягкая, почти певучая «р», которой невозможно научиться по книгам.       Видимо, разговор с Чаном позволил ему наконец отпустить часть прошлого и открыть воспоминание, которое осталось единственным светлым среди всего пережитого. От этого становилось легче за Джисона, хотя внутри неприятно царапнуло другое чувство — грязное и эгоистичное. Потому что облегчение ему принес Чан, а не он.       — Отец тайком прочитал мои записи, — продолжил младший, не открывая глаз. — Потом сильно избил меня, запретил выходить из дома, встречаться с Рамиро. Мать плакала и отказывалась смотреть мне в глаза. Меня забрали из школы… Только тогда я понял, в чем провинился. Что все мои желания неправильные. Для отца, церкви и всего мира я грешник.       Он замолчал, медленно облизывая пересохшие губы.       Голос оставался пустым, словно право чувствовать боль за случившееся он давно похоронил вместе с тем мальчишкой, которым был.       — Что было потом? — все же спросил Минхо. Ему хотелось понять, как Джисон прожил все это и кем стал после.       Вздрогнув, тот придвинулся ближе, почти касаясь коленом его бедра — уже осознанно, хотя все еще осторожно.       — Священник говорил, что это можно исправить. Чан тогда только начинал учиться. Узнав обо всем, он пришел ко мне ночью в церковь с хлебом и водой. Я несколько дней почти ничего не ел и молился один. Он не принял этот грех во мне ни тогда, ни сейчас, но все равно помог. Потому что насилие тоже грех, а не лечение. А дальше… ты уже знаешь.       Минхо осторожно зарылся пальцами в его волосы. Он невесомо провел по мягким, пахнущим медом прядям и начал бережно массировать кожу головы.       Хан не отстранился. Наоборот, прикрыл глаза и почти незаметно расслабился под его рукой.       — Во Франции я знал людей, которые жили иначе и любили… не так, как принято, — Ли наклонился к его уху. — И некоторые из них были лучшими людьми, которых я когда-либо встречал.       — У тебя тоже был кто-то близкий? Из… таких людей?       — Да. Его звали Лукас. Мы учились вместе, хотя и на разных факультетах. Ему пришлось бежать от семьи, которая выгнала его из дома и собиралась публично выпороть.       — Что с ним стало?       — Тетка из Парижа приняла таким, какой он есть. Именно он помог мне разобраться в собственных чувствах и увидеть многое иначе, — на удивление, слова о прошлом давались легко. — Не все люди плохие, Джисон-и. Среди знакомых есть те, кто примут тебя. А некоторые даже поймут, потому что сами живут с тем же на душе.       Опершись на локоть, Хан приподнялся так, что их лица оказались совсем рядом, и внимательно посмотрел Минхо в глаза, не пытаясь уйти из-под его ладони.       — Например, ты?       У Минхо перехватило дыхание, будто воздух в комнате вдруг раскалился, а источник этого жара лежал сейчас прямо под боком — ближе, чем когда-либо.       — Например, я.       — Je le savais. Solo me faltaba oírlo.       Старший улыбнулся.       — Забыл сказать… мне безумно нравится твой французский.       Щеки Джисона тут же вспыхнули. Надуто поджав губы, он сразу лег обратно, но голову вновь устроил на плече Минхо, словно так было правильнее, безопаснее.       Улыбка Ли стала шире.       — Я только что вывернул перед тобой душу, — неуверенно проговорил Джисон, теребя заусенец у ногтя. — И ты меня не осуждаешь? За то, какой я?       Минхо слегка притянул его ближе.       — Кто угодно может осудить тебя. Но только не я.       Джисон тихо, почти жалобно выдохнул и устало обмяк, будто внутри него окончательно что-то надломилось — не болезненно, а освобождающе.       Возможно, завтра страх снова возьмет верх, и после этой ночи Джисон вновь отдалится.       Но Минхо уже не был уверен, что сможет сделать шаг назад. Притворяться, что все это лишь желание защитить, больше не выйдет.       Он любил Джисона. Окончательно и уже бесповоротно.       Это казалось страшнее любого смертельного диагноза, потому что болезнь тела хотя бы заканчивается. Эта же, похоже, останется с ним до самого конца. И он все еще не знал, что чувствует Джисон. Поверить во взаимность он так и не смог.       В какой-то момент Джисон уснул.       Минхо же еще долго лежал с открытыми глазами, потому что иначе пришлось бы прекратить поглаживать его волосы.