Заново завоевать

Дождь только что кончился, и набережная блестела, как огромное чёрное зеркало. Фонари отражались в лужах длинными жёлтыми полосами, и казалось, что их свет уходит куда-то в глубину асфальта, в другое измерение. Река дышала холодом — серая, тяжёлая, она медленно катила свои воды к горизонту, где низкое октябрьское небо сливалось с землёй в одну сплошную мокрую стену. Где-то кричали чайки, резко и надрывно, будто чувствовали что-то, чего не чувствовал он. Минхо стоял у перил и смотрел на эту воду уже давно. Телефон завибрировал в кармане, и он достал его — на экране горело сообщение от Хенджина: «Он идёт. Сиди там». Минхо убрал телефон обратно, глубоко вдохнул влажный воздух, пахнущий мокрым камнем, увядающими листьями и железом. Он поправил воротник куртки, потёр ладони друг о друга — не от холода, а от напряжения, которое скручивало внутренности тугим узлом. Он боялся не того, что Джисон откажется говорить, и не того, что пошлёт его. Он боялся, что Джисон посмотрит на него пустыми глазами — теми, в которых не осталось ни боли, ни любви, только усталость и равнодушие. Это было бы хуже всего. Три года прошло с того вечера, когда он позвонил Джисону и сказал: «Нам нужно поговорить». Джисон ответил сразу, будто ждал. Минхо сидел на подоконнике в своей комнате, за окном темнело, и он смотрел, как зажигаются окна в соседнем доме. Джисон слушал молча. Минхо говорил, что ему тяжело, что он не успевает, что чувствует себя виноватым, потому что не может уделять столько времени, сколько Джисон заслуживает. Джисон спросил: «Ты меня разлюбил?» Минхо ответил: «Нет. Но любви недостаточно, если я постоянно пропадаю. Ты заслуживаешь большего, чем я могу дать сейчас». Это было честно, это было больно, и это было глупо — он понял это уже на следующий день, но было поздно. Джисон сказал: «Хорошо, я понял». И повесил трубку. Он не плакал при Минхо, не кричал, не просил остаться. Он просто принял его решение — и исчез из его жизни, как будто его и не было. Минхо думал тогда, что поступает правильно, что делает ему одолжение, что Джисон найдёт кого-то лучше, кто не будет пропадать на сутки, кто сможет быть рядом всегда. А через полгода он понял, что не может спать по ночам. Через год — что каждое утро просыпается с мыслью о Джисоне. Через два — что готов отдать всё, лишь бы услышать его голос ещё раз. Он сам построил эту стену — кирпич за кирпичом, своей глупой уверенностью, что «так будет лучше», своим решением за двоих, своим звонком, в котором он говорил правильные слова, но делал неправильный выбор. А теперь стоял на холодной набережной и не знал, сможет ли разрушить то, что построил. Шаги раздались за спиной — мягкие, быстрые, такие знакомые. Джисон всегда ходил так, будто опаздывал куда-то, даже если никуда не опаздывал. Минхо повернулся и увидел его: Джисон шёл по набережной в длинном тёмно-сером пальто, с шарфом цвета запёкшейся вишни на шее. Волосы были чуть влажными — видимо, он попал под дождь, пока шёл. В одной руке он держал зонт, который так и не раскрыл, в другой — телефон, из которого торчал белый провод наушников. Он приближался не ускоряясь и не замедляясь, глядя под ноги на мокрый асфальт, где отражались фонари. Он не смотрел на Минхо — то ли не замечал, то ли делал вид специально. — Привет, — сказал Минхо, когда Джисон поравнялся с ним. Джисон остановился, поднял голову и посмотрел на него. И в этот момент порыв ветра донёс до Минхо звук из его наушников — тихий, надтреснутый голос, знакомый до дрожи, до боли в груди. «Жаль, что ты уже моя...» Минхо замер, потому что знал эту песню наизусть. Не потому, что слушал её сам, а потому что Джисон — Джисон — ставил её сотни раз. Тогда, три года назад, в его комнате, когда они лежали на ковре и смотрели в потолок. В машине, когда дождь барабанил по крыше. В наушниках, когда они гуляли по этому же городу, держась за руки. Это был его любимый исполнитель. Он включал его везде, где только мог, и говорил, закрывая глаза: «Слушай, Минхо, тут слова такие... Ты чувствуешь?» Минхо тогда не чувствовал — был слишком молод, слишком глуп, слишком занят собой. А теперь чувствовал каждое слово, и каждое врезалось в грудную клетку. «Я бы хотел тебя заново завоевать...» Джисон заметил, что Минхо смотрит на провод наушников, и медленно, не торопясь, вытащил один из них. Песня стала громче на секунду, пока он не поставил её на паузу, и набережная снова наполнилась ветром и криками чаек. — Привет, — сказал Джисон спокойно, без тени улыбки. — Ты всё ещё слушаешь его? — спросил Минхо, и голос его прозвучал хрипло. Джисон посмотрел на него долгим взглядом. В его глазах не было злости и не было боли — было что-то другое, то, чего Минхо боялся больше всего. Усталость. — Это мой любимый исполнитель, Минхо, — ответил он тихо. — Ты забыл? — Нет, — сказал Минхо. — Не забыл. Джисон кивнул, будто проверял его на честность, потом перевёл взгляд на реку — тёмную, холодную. — Зачем позвал? Минхо молчал несколько секунд. Ветер трепал его волосы, вода внизу мерно билась о берег, и где-то далеко гудела машина, выезжая с набережной на мост. В голове крутились тысячи слов — объяснений, оправданий, мольбы, — но он знал, что всё это фальшиво. Оправдания больше не работали. Прошло слишком много времени. — Я скучал, — сказал он просто, без прикрас. — Не так, как скучают по чему-то привычному. Я скучал по тебе, Джисон. По твоему голосу, по тому, как ты щуришься, когда врёшь, по тому, как читаешь вслух глупые новости, которые сам находишь. По твоим рукам, по твоему дыханию рядом. Я каждый день просыпаюсь и думаю, что напишу тебе, а потом понимаю, что не имею права. Джисон не прерывал, смотрел на воду, и Минхо продолжил, потому что остановиться уже не мог. — Ты помнишь наш последний звонок? — спросил он. Джисон медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то живое. — Помню, — ответил он. — Ты сказал, что я заслуживаю большего. — А я думал, что говорю правильно. Думал, что так будет лучше для тебя. Что ты найдёшь кого-то, кто не будет пропадать, кто сможет быть рядом всегда. А потом я понял, что не могу без тебя. Не через месяц, не через полгода — через год понял, что совершил самую большую глупость в своей жизни. Ты был лучшим, что со мной случалось, а я взял и выкинул это своими руками. Джисон слушал, и его лицо не менялось, но пальцы, которыми он сжимал телефон, побелели. — Я не спал ночами, — продолжал Минхо. — Я прокручивал тот разговор в голове сотни раз. Я представлял, как звоню тебе снова и говорю, что ошибся. Но не звонил, потому что решил, что ты уже забыл, что у тебя новая жизнь и я не имею права врываться в неё. А потом Хенджин сказал, что ты ни с кем не встречаешься серьёзно. Что ты просто живёшь своей жизнью. И я понял, что если не попробую сейчас, то буду жалеть об этом до конца жизни. Джисон сделал шаг к перилам и опёрся на холодный металл, глядя на реку. Ветер снова бросил прядь волос ему на лицо, и он медленно, рассеянно убрал её за ухо. — Знаешь, что я делал после того звонка? — спросил он. Голос его был ровным, но на дне его тлело что-то, как уголёк в золе. — Я сидел на кухне и смотрел на телефон. Я не плакал — я просто сидел и понимал, что ты решил за меня, что для меня лучше. Ты не спросил, хочу ли я меньшего, но быть с тобой. Ты просто сказал: «Ты заслуживаешь большего» — и решил, что это правильный ответ. — Я не хотел сделать тебе больно, — сказал Минхо. — А сделал, — ответил Джисон, и впервые в его голосе прорезалась горечь. — И дело не в том, что ты позвонил. Дело в том, что ты решил за нас двоих. А на четвёртый день после того звонка я включил пепла — ту самую песню — и слушал её, пока не заболела голова. И знаешь, что я понял? Минхо не ответил, и Джисон продолжил. — Я понял, что ты никогда не хотел меня завоёвывать. Ты даже в первый раз не хотел. Я сам пришёл, сам поверил, сам влюбился. А ты просто взял то, что дали, а когда тебе показалось, что это требует усилий, — выбросил. — Это не так, — сказал Минхо, и голос его дрогнул. — Я любил тебя, Джисон. Я люблю тебя до сих пор. Я просто испугался. Испугался, что не потяну, что ты ждёшь от меня слишком многого, что я не стану тем, кого ты заслуживаешь. И вместо того чтобы попытаться, я решил, что лучше сбежать. Как последний трус. Джисон смотрел на него долго — так долго, что Минхо начал считать удары своего сердца. Раз, два, три, десять, двадцать. Ветер стих, и на набережной стало тихо, даже чайки куда-то улетели. — Ты прав, — сказал он наконец. — Это было трусливо. Он отвернулся к реке, и Минхо видел только его профиль — острый подбородок, нос, который он морозил на холоде, и шарф, который он намотал так, что он закрывал половину щеки. — Я не знаю, что ты хочешь услышать, Минхо, — продолжил Джисон. — Что я простил? Не простил. Что я скучал? Скучал. Долго. Почти год. А потом перестал. Не потому, что разлюбил, а потому что устал ждать человека, который даже не попытался меня удержать. Ты позвонил, сказал правильные слова и исчез. Ни одного сообщения за три года, Минхо. Ни одного. Ты вычеркнул меня из своей жизни, даже не дав мне слова сказать. Он повернулся к Минхо, и теперь в его глазах появилось что-то живое — не любовь, не злость, а что-то среднее, тяжёлое, как эта река за их спинами. Сожаление. — Ты знаешь эту песню, — сказал он, кивнув на наушники, которые всё ещё держал в руке. — Ты помнишь, какая там следующая строчка? Минхо замер. Он знал. Он помнил всё. «Не прошло и полгода, как я влюбился в тебя заново...» — Ты опоздал на два с половиной года, — тихо сказал Джисон. — Я перестал ждать. Я перестал верить. Я научился жить без тебя, и знаешь что? У меня получается. Минхо стоял и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Не потому, что Джисон сказал что-то жестокое — он сказал правду, и эта правда была тяжелее любых оскорблений. Он был прав. Минхо опоздал. Он выбрал свою гордость, свои страхи, свою глупую уверенность, что «так будет лучше», и потерял его. — Я не прошу тебя простить меня, — сказал Минхо глухо. — Я не прошу вернуться. Я просто хотел, чтобы ты знал: я понял. Я был идиотом. Ты был лучшим, что случалось со мной, и я потерял это по своей глупости. И если ты скажешь, чтобы я ушёл и больше не появлялся, я уйду. Но я хотел, чтобы ты услышал это от меня лично, не в звонке, не в сообщении — здесь, глядя тебе в глаза. Джисон молчал. На набережной снова подул ветер, и фонари качнулись на своих столбах, отбрасывая длинные танцующие тени. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я услышал. Он надел наушники обратно, и его пальцы замерли над кнопкой «плей» на секунду — всего на одну секунду, которая растянулась в вечность. Минхо слышал только своё дыхание и стук сердца. Потом песня заиграла снова. «Жаль, что ты уже моя...» Джисон развернулся и пошёл прочь. Его шаги быстро затихали в мокром октябрьском воздухе. Фонари провожали его жёлтым светом, тень скользила по лужам, длинная и хрупкая. Минхо смотрел, как он уходит — всё дальше, всё меньше, пока он не свернул за угол и набережная не опустела совсем. Он не окликнул его. Не побежал следом. Не потому, что не хотел, а потому что понял: нельзя требовать второго шанса у человека, которому ты даже первого не дал как следует. Он стоял у перил и слушал, как ветер доносит обрывки той самой песни — уже чужой, далёкой, уходящей вместе с ним, — и смотрел на пустую набережную. «Я бы хотел тебя заново завоевать...» Минхо закрыл глаза и вдохнул холодный воздух, пахнущий рекой и потерей. А потом достал телефон и написал Хенджину одно сообщение: «Он ушёл. Но я не отстану. Поможешь?» Ответ пришёл через минуту: «Ты дурак, Минхо. Но помогу. Просто дай ему время». Он убрал телефон в карман, поднял воротник куртки и пошёл в сторону города, оставляя за спиной мокрые фонари, холодную реку и человека, которого он, возможно, потерял навсегда — но не хотел в это верить. Может быть, не всё потеряно. Может быть, он сможет завоевать его заново. Не сейчас, но когда-нибудь. И он готов был ждать столько, сколько потребуется.