Роуд-муви двух Макларен

— А почему мы едем в другом направлении? Ты точно ничего не напутал? — Что? — Оскар, не отнимая рук с руля, на долю секунды Шаровой молнией повернул голову, — Ландо, у тебя карта вверх ногами. Конечно, никто не просил Норриса брать с собой километровый кусок бумаги, испещренный символами и дорожными обозначениями, но у человека была твердая позиция — если уж путешествовать, то как в классических американских фильмах, с картой наперевес и умным видом, будто он действительно настолько надежный источник, что Оскар выключит навигатор. В салоне повисла тишина, какая бывает только между людьми, достаточно долго знающими друг друга, чтобы не бояться выглядеть идиотами. Ландо, впихнувший карту на колени, теперь уже с телефоном в одной руке и банкой энергетика в другой, медленно, как будто исполнял пируэт, развернул телефон на сто восемьдесят градусов. Экран послушно перевернулся, и синяя точка маршрута, до этого уползавшая куда-то в сторону ***, дрогнула и поползла обратно. — Ну, — сказал Ландо после паузы, — теперь мы хотя бы знаем, где ***. — Мы знали это и до того, как ты взял на себя навигацию. — Я и не взял. Это ты поручил мне эту миссию и сказал: «Ландо, держи телефон и следи за маршрутом, это несложно». Я и следил. — За маршрутом в Австралию, судя по траектории. Ландо фыркнул, отхлебнул энергетик и, не найдя подстаканника (вечная беда прокатных машин), зажал банку между колен. Оскар проводил этот манёвр коротким взглядом, оценивающим, скорее с профессиональным любопытством, будто смотрел в зеркало заднего вида в болиде. М-да, формулу из человека не искоренить. — Смотри на дорогу, Оск. — Я смотрю. — Ты смотрел на мои колени. — Я смотрел на банку, которая вот-вот прольётся на сиденье, за которое мы оставили депозит. — Ах да, деньги, — Ландо закинул ноги на торпеду, потому что сидеть нормально ему было заунывно, а может, потому что длинные ноги требовали пространства. — Знаешь, что я думаю? — Что? — Представь, будто мы контрабандой везем несколько тонн шоколада или, нет, еще лучше, прячемся от шерифов после ограбления банка, и нам нужно срочно… Дальше Ландо уплыл в дебри, пересказывая сюжеты «Одиннадцати друзей Оушена», «Карты, деньги, два ствола» на грани с «Форсажем» и закосом на «Матрицу», потому что чем больше он вверялся своей фантазии, тем более расширялись зрачки Пиастри, хотя с виду он еще сохранял спокойствие. Какая-то нотка безумства все-таки в пространстве осела. Оскар в итоге промолчал. За окном проплывали поля, сначала аккуратно расчерченные, как по линеечке, а потом дикие, заросшие, с пробивающейся сквозь зелень ржавчиной заброшенных фермерских построек, заунывно тянувшие заупокойную мессу. Солнце садилось не то чтобы красиво, скорее устало, выцветая в серо-розовый, как старая футболка, которую жалко выбросить, и от этого мир на долю секунду озарился сиянием, небосвод будто проткнули стрелой Зевса. — Мы опаздываем, — заметил Оскар. — Мы опаздываем с того момента, как ты решил, что можно доехать от *** до *** без нормальной карты. — У меня была нормальная карта. А у тебя были руки и глаза. — Понимаешь, Оск… Мои глаза, — торжественно объявил Ландо, — заточены на более скоростные объекты, когда доля секунды уже в печонках сидит, а сзади в спину тебе дышит Макс. А не на медленные стрелки навигатора. — Это многое объясняет. — Что именно? — Твой старт в Майами в 2025. Ландо поперхнулся энергетиком, что дало Оскару примерно полторы секунды злорадного удовлетворения: за это время случается удар сердца, или, скажем, разрыв между третьим и пятым местом на квалификации. Конечно, только потом до Оскара стало доходить, что с одной стороны, он, конечно, подловил Ландо, а с другой, выставил себя в странном свете, запоминая такие подробности. И не важно, что спроси кто про то, в каком году Франко заработал первые в карьере очки, он бы покрутил у виска, но зато стоило кому упомянуть, что постил Норрис в Инстраграм в 2018-м году и под какими постами можно найти его — Оскара — комментарии, это уже другое дело… — О, ты сегодня остер, Пиастри, — Ландо вытер малиновые губы рукавом толстовки. — Точно. Я бы сказал, «колкий», резкий, как нос болида, края вот этой железной банки, угол карты или шикана, вот эта, с быстрым переходом из восьмого в девятое, в венгерском Хунга… Хунгаро. «Он точно взял именно энергетик?» — Хунгароринге. Да не такой уж и резкий. Просто вписаться надо. — Боже, Оскар, ты невозможен. Я пытаюсь в поэзию, знаешь ли, сравнения, а ты включаешь своего Оскара-инженера. Прошу прощения, очень серьезного Оскара-инженера, мистер Пиастри. Ландо улыбнулся так ярко, что уголки его губ должны были пересечь границы там, где кончается линия челюсти и порезать Оскара сильнее, чем солнце, нещадно бившее в глаза и все еще борясь с луной за право оставаться на небе. — Наверно, все же поэзия это не твое. Карты, кстати, тоже. На это Ландо не нашёлся с ответом, что случалось с ним редко, потому что легче было передвинуть гору Эверест к великому государству Монако, чем прекратить его словесные пристрастия, и потому он просто замолчал, глядя в окно. — Ладно, — сказал он наконец. — Один-ноль в твою пользу. Но я запомню. Я всё запоминаю, Оск. — Я знаю. «Я знаю, что ты забываешь абсолютно все спустя мгновение, потому что сразу отвлекаешься на бесконечный поток мыслей. Вспомни, что стало с нашим Тамагочи, идиот». Дорога сузилась, асфальт стал хуже, пошли трещины, заделанные дёгтем, потом и они исчезли, уступив место гравию, который зашуршал под колёсами, словно перебирали сухие листья. По обочинам встали высокие, в человеческий рост кусты, с тяжёлыми тёмно-зелёными листьями, которые в сумерках казались почти чёрными. Изредка среди них мелькали ярко-розовые, неестественные пятна кипрея, как неоновая вывеска в заброшенном городе. Потом пошли деревья, сначала поодиночке берёзы и молодые дубы, чьи кроны ещё не нависли над дорогой, а потом лес шагнул вплотную, обступил машину с обеих сторон, и ветви сомкнулись над крышей, превратив дорогу в туннель, по которому свет фар скользил, как жёлтая вода. Пошли какие-то просёлочные ответвления, которые навигатор — теперь уже правильно ориентированный — предлагал, на удивление, игнорировать. Но Оскар, повинуясь не столько указаниям, сколько инстинкту, свернул на одно из них. Ландо оторвался от окна и подозрительно уставился на телефон, потом на дорогу, потом снова на телефон. — Это не туда. — Там был указатель. — Какой? — Деревянный, с надписью «К лесу». — И что? — Ландо развернул телефон экраном к Оскару, будто тот мог читать и вести машину одновременно. — Навигатор говорит прямо. — Пьер сказал, что снял дом «около леса». Неподалёку, за пределами города. Мы выехали из пригорода полчаса назад, и это первая табличка с указанием леса. Если она говорит «К лесу», значит, нам туда. Ландо помолчал, переваривая логическую цепочку. Она была абсурдной, но в мире, где они оба жили, абсурд часто оказывался единственной работающей валютой, потому что иначе жизнь теряла краски, и воспринимать реальность становилось сложнее. — Знаешь, — сказал он наконец, — иногда мне кажется, что твой мозг двадцать четыре на семь работает как у гоночного инженера. Ты берёшь какие-то там данные, прогоняешь их через какой-то внутренний механизм и выдаёшь решение. Это же как голова нагреваться должна. — Не жалуюсь. — Конечно, лучше пусть нагревается голова, чем сгорает двигатель… и нет, не смотри на меня, не надо напоминать про Нидерланды и 2025-й год! Тишина. Еще тишина. — Ну согласись, что в Италии 24-го мы ахеренно стартовали. — Само собой, — пожал плечами Пиастри, одобрительно. — Хотя Дэну тогда не повезло с механиками… — Да-да, 10 чертовых секунд из-за них впаяли! — даже резко для себя отреагировал Оскар. Поразительно, как же на него влияло обсуждение сплетен с его дорогим тиммейтом. — Одни мы тащим эти гонки, Оззи, — Ландо театрально помахал ладонью перед лицом и показательно вздохнул. Машина катилась по узкой дороге, обсаженной с обеих сторон какими-то кустами, которые в сумерках казались выше и темнее, чем были на самом деле. Фары выхватывали из мрака то покосившийся забор, то брошенный велосипед, прислонённый к дереву так давно, что ствол успел его частично поглотить. — Мы точно едем на вечеринку? — спросил Ландо. — Или это начало фильма ужасов? Потому что если второе, я голосую за то, чтобы мы не разделялись. В фильмах ужасов всегда убивают тех, кто разделяется. — Мы не разделимся. Ты всё равно не умеешь читать карту. — Я умею! Я просто держал её… по-своему. — Держать ее вверх-ногами и удивляться, почему стрелка показывает вправо, хотя мы едем по-другому, это еще надо уметь. Ландо засмеялся. Смех у него был неожиданно громким для замкнутого пространства салона: он заполнял его целиком, как пена от шампанского заполняет бутылку, добираясь до самого горлышка. Оскар поймал себя на том, что уголки его губ ползут вверх, и не стал этому сопротивляться. — Ладно, — сказал Ландо, отсмеявшись, — давай поговорим о чём-нибудь серьёзном. Раз уж мы здесь, в лесу, где нас, судя по всему, никто не найдёт, даже если какой-то американский психопат решит напасть на нас или лось случайно выскочит на дорогу. — Например? — Например… — Ландо задумался, постукивая пальцами по колену в такт какой-то мелодии, которую слышал только он. — Кем бы ты стал, если бы не был гонщиком? — Не знаю. Пошел бы работать инженером. Банальный ответ, да? — Ну ты явно вжился в эту роль, Оск, Ландо насупился и покачал головой. — Хотя тебе бы еще подошла профессия какого-нибудь преподавателя или, нет, спасателя на пляже, бывают же в фильмах все эти накаченные парни с умным видом и с голым… Ландо прокашлялся. Оскар отчего-то повернул голову в сторону, ощутив легкий жар на лице, видимо, от температуры в салоне или уровня стыда за приятеля. — А ты? — переменил он тему. — О, я вел бы стримы, играл в игры… — То есть был бы безработным? — Я не договорил! — раздосадовался Ландо, — Или… барменом. — Нет ощущения, что ты всем этим и сейчас занимаешься в свободное время? Ладно вспомнил видео, гулявшее по бескрайнему океану сети Интернет, где он будучи пьяным запускает пальцы в волосы другого парня и в целом купается во внимании, и как-то подозрительно притих, пока вновь не ощутил приступ словоблудия. — Давай сменим тему. Например, почему ты вообще сел за руль? Нет, не сегодня, а вообще. Что заставило тебя выбрать гонки? Знаю, обсуждали уже сто раз, но вдруг что поменялось. Оскар сбросил скорость, потому что дорога стала гравийной, и шины зашуршали, как сухие листья под ногами. — Никто не заставлял, — сказал он наконец. — Просто однажды я сел в карт и понял: вот оно. Единственное место, где я не думаю. Вернее, думаю, но по-другому, движениями, телом, мышечной памятью. Как будто мозг отключается, и остаётся только тело, и только оно знает, что делать. — И ты не боялся? Ну, сидеть впервые в кокпите? Мчать на трёхстах километрах? — Боялся. Но я думаю, что это уже давно не тот страх, от которого в голове сотни мыслей, как скоро ты врежешься в ближайшую стену и не откажет ли двигатель прямо на старте. Это скорее чувство, когда ты хочешь ехать быстрее, — Оскар, сам того не заметив, стукнул кулаком по рулю, — быстрее и быстрее, пока мир не сожмется в струйку потока воздуха, как будто ты паришь в пространстве. Ландо кивнул, пытаясь серьезно вслушиваться, но со стороны он более походил на человека, у которого на лице написана детская наивность и беззаботность. Еще он заметил, что в полумраке салона профиль Оскара казался вырезанным из тёмного картона: нос, губы, подбородок, подсвеченные огоньками приборной панели. — А я, — сказал он тихо, — боюсь только одного. Что однажды проснусь, а гонок нет. Что всё это — шум, адреналин, светофоры, подиум — закончилось. И я остаюсь один, без всего этого, и не знаю, кто я такой. Потому что без гонок я… не знаю… просто парень, который слишком громко смеётся и слишком много болтает, всем докучает и мешает, — Ландо, считая, сгибал пальцы, — говорит лишнего, не заслужил титула, должен лишний раз не… — Эй, ты не просто парень. — Да? А кто? Оскар замедлил машину почти до остановки. В свете фар метнулась какая-то ночная птица или летучая мышь, или просто тень от ветки. Он повернулся к Ландо и встретил его взгляд. — Ты Ландо Норрис, — сказал Оскар. — Человек, который умеет делать так, что даже проигрыш выглядит как победа. Человек, который заходит в поворот шире, чем нужно, и всё равно оказывается впереди. Человек, который… который заставил меня понять, что гонки — это не только борьба с самим собой, но и борьба с кем-то, кто сегодня - твой главный враг, а завтра - лучший человек. И от этого они становятся только важнее. Кхм, я так считаю. Ландо смотрел на него не мигая. Потом медленно, как если бы боялся спугнуть, положил руку на плечо Оскара. — Ты только что произнёс самую длинную речь в своей жизни, Пиастри. — Я знаю. — И она была… охрененной. — Я старался. — Я запомню её. И когда мы будем старыми, толстыми и лысыми, сидеть где-нибудь в паддоке как бывшие пилоты и комментировать молодых, я напомню тебе этот момент. — Я не буду лысым. — Будешь. У тебя уже залысины. — Это не залысины. Это высокий лоб. — Это залысины, Оскар. Я вижу их каждый день на брифингах. — Тогда ты тоже будешь лысым. И с этой бородкой, будто у тебя станок сломался. Ландо расхохотался и убрал руку, но не далеко: она легла на подголовник, и пальцы почти касались затылка Оскара. Тот тронул машину, и они покатили дальше. — Знаешь, о чём я ещё думаю? — сказал Ландо, когда отсветы фар снова замелькали по деревьям. — О чём? — О том, что мы могли бы просто не приехать к Пьеру. Вообще. Могли бы ехать и ехать, пока бензин не кончится, а потом сидеть на капоте и смотреть на звёзды. Ну, как это бы бывает в дурацких фильмах. — В дурацких фильмах после этого обычно идёт дождь. — Или появляется маньяк с бензопилой. Но знаешь, я готов рискнуть, звучит не так уж и плохо! Черт, в этом что-то есть. Представь, ночь, автострада, мы вдвоем, рядом Джек-потрошитель, Оно, призраки, страшные крики, мы мчимся на всех трехста, за нами погоня, облава, шерифы. Ты начинаешь дрожать от страха, а я героически беру управление машиной на себя и спасаю нашу шкуру. Репортеры, интервью, все говорят: «О боже, мистер Норрис, и вы нисколько не испугались?», а поправлю пиджачок, киваю в твою сторону и говорю пафосно «Любой на моем месте поступил бы точно так же». Ты плачешь, говоришь, какой я крутой и классный, и все в этом духе (Оскар закатил глаза) Ну и кто потом скажет, что я не Чемпион? Оскар покосился на него. Ландо смотрел вперёд, в темноту, рассекаемую светом фар, и на губах у него играла та самая полуулыбка, которую Оскар ловил краем глаза на протяжении трёх лет в боксах, на брифингах, на подиумах, в зеркалах заднего вида. И вдруг он понял, что именно эту улыбку искал глазами в толпе после каждой гонки, этот изгиб губ, эти крапинки в карих глазах, эту дурацкую, неуместную, невозможную нежность, которая пробивалась сквозь весь шум и всю суетность их жизни. — Мы почти приехали, чемпион, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Чувствую. Вон там, за поворотом, свет. — Может, это маньяк с фонарём. — Тогда я поговорю с ним о том, чтобы заменил моего попутчика. Ландо снова засмеялся, и если его смех был песней, Оскар бы предпочел, чтобы она никогда не заканчивалась. Машина выкатила на поляну. Впереди, среди сосен, светился огнями дом: сразу стало слышно, как где-то рядом, в кустах, трещат цикады, а издалека доносится плеск, видимо, бассейна. Деревянные балки, огромные окна, из которых лился жёлтый свет, вырезая на траве длинные прямоугольники, пока над трубой вился дым, и ветер доносил его сюда. Смутно знакомая музыка, искажённая расстоянием и открытыми окнами, долетала обрывками: бас, кусочек припева (песню явно выбирал Кими под эгидой Бермана), чей-то смех (Оскар ставит сто баксов, что это Бортолето ловит шутки Нико), наслаивающийся на бит, ругань (кажется, Макс и Джордж, потом Шарль увел Макса и стал выслушивать его недовольства). На импровизированной парковке — сдесяток машин, явно дорогих, но покрытых слоем пыли с просёлочной дороги и ночной мглы. Чья-то собака, рыжая и лохматая, тем временем, выбежала на свет фар и замерла, наклонив голову, словно спрашивая, что они тут забыли, но быстро вернулась в вольер, будто не найдя ничего интересного. — Вот видишь, — сказал Оскар, глуша мотор. — Не маньяк. — Жаль, — вздохнул Ландо. — Я уже настроился. Они обязательно обсудят, откуда у Норриса нездоровая фиксация на маньяках. Когда он побреет эту несчастную бородку, разумеется. Они вышли из машины и ощутили всеми легкими, что ночь пахла сосной, жареным мясом и чем-то лесным, влажным, что просачивается в душу, действует как бальзам. От дома донёсся чей-то крик: кажется, Гасли заметил их и орал что-то про «опоздавших идиотов» с акцентом, который с годами в Англии так и не стал менее французским. Ландо обошёл машину и встал рядом с Оскаром, плечом к плечу, глядя на освещённые окна. — Ну что, Оззи, пойдём? — Пойдём. — И помни, — Ландо ухмыльнулся, — если внутри нас попытаются разделить, мы держимся вместе. Как в фильме ужасов. — Как в фильме ужасов, — согласился Оскар, и сам не заметил, как по-доброму закатил глаза. Вдруг Ладно невесомо коснулся его запястья, и в моменте Оскара прошибло током, потому что это было сродни крыльям мимо пролетавшего комара. — Нет, ты не подумай… — начал вдруг по-ребячьи мямлить Ландо, отдернув руку, но Оскар как-то сам того не ожидая ходко сцепил его пальцы со своими, и, не поднимая взгляда на приятеля, потянул его к дому, пока Норрис, путаясь в собственных ногах, пытался за ним успеть. И они пошли к дому. Два гонщика Макларен. Два соперника. Два человека, которые только что, кажется, поняли что-то очень важное, но ещё не знали, что с этим делать, как взрастить тот колючий цветок, распустившийся в недрах души и плеядами усыпавший их взгляды. Впрочем, у них была вся ночь впереди, и дорога обратно. И ещё много дорог, которые когда-нибудь приведут их туда, куда не заведёт ни один навигатор.