Синий платочек

Августовский Харьков пах гарью и поздними яблоками. Вокзал гудел, как развороченный улей: крики, мат, детский плач, команды военкомов. Паровозы выплёвывали клубы дыма, смешанного с пеплом от только что сожжённых архивов. Джейн стояла на перроне, вцепившись в шинель Майка. Ей было двадцать, ему — двадцать три. И мир, каким они его знали, кончался прямо сейчас, за полосатой будкой стрелочника. — Не плачь, — сказал Майк, хотя его собственный голос дрожал. — Слезами тут не поможешь. Он снял с её волос выбившуюся прядь, заправил за ухо. На миг прижался губами к виску — так, чтобы никто не видел, кроме них двоих. Вокруг творилось светопреставление, а для них — последняя минута тишины. — Ты же вернёшься? — спросила Джейн шёпотом, хотя вопрос был глупый. Все девушки спрашивали. Все парни обещали. — Вернусь, — Майк усмехнулся краем губ, той самой своей усмешкой, от которой у неё всегда теплело в груди. — Я ж лётчик. Мы везучие. Он полез во внутренний карман гимнастёрки и достал синий платочек — шёлковый, с вышитыми по краю васильками. Джейн узнала его: она сама вышивала эти цветы прошлой зимой, когда Майк приезжал в отпуск. Тогда ещё никто не думал о войне. — Сбереги, — он вложил платок в её ладонь и сжал её пальцы поверх. — Как талисман. Как… ну, как обещание. Что я вернусь. А когда вернусь, мы станцуем под него на нашей свадьбе. Хорошо? — Хорошо, — выдохнула Джейн, чувствуя, как слёзы душат её. Платок пах Майком — машинным маслом, табаком и чем-то родным, от чего разрывалось сердце. Она быстро сунула его за пазуху, прижала ладонь к груди. Так они и стояли: он — в шинели, она — в стареньком пальто, а между ними — синий платочек, как третье живое существо. — Пиши чаще! — вдруг выкрикнула Джейн. — Про полк свой пиши, про небо, про товарищей. Мне всё равно что, главное — пиши! — А ты мне пиши, что там у вас в тылу. Что вышиваешь. Что по ночам не плачешь. — Майк оглянулся на вагон. Дверь уже открыли, солдаты забирались внутрь, кто-то курил, высунувшись из окна. — Мне пора. — Майк… — Ничего, — он перебил её, схватил за плечи, притянул к себе и поцеловал. Крепко, по-свойски, как целуют на войну — в запас. — Мы с тобой ещё попляшем. Я слово даю. Свисток. Толчок. Колёса заскрежетали по рельсам. Джейн бежала за вагоном, спотыкаясь о чемоданы и чужие ноги. Майк высунулся из окна по пояс, ветер трепал его волосы, на губах застыла улыбка — та самая, которую она пронесёт сквозь четыре года войны, две похоронки и тишину в почтовом ящике. — Сбереги! — прокричал он на прощание. — Синий платочек сбереги! — Сберегу! — закричала Джейн в ответ. И заплакала. Громко, взахлёб, не стесняясь чужих взглядов. Выла не как девушка — как женщина, которая только что похоронила всё, кроме надежды. Поезд ушёл в серую мглу. Перрон опустел. Где-то гармонист доигрывал «Синий платочек» — ту самую песню, под которую они ещё станцуют. Обязательно станцуют. Джейн разжала кулак. На ладони лежал смятый, тёплый ещё от Майкиного сердца синий лоскут. Она поднесла его к лицу, вдохнула — и запомнила этот запах навсегда. А она уже поклялась: будет ждать.