самая нарядная комната южной анфилады

лови, лови в пустые руки

и в сутки совершай дела

Мише приходится делать много вещей, которые Саше категорически не нравятся. Обычно это обходится дорого. Например, после перевода петербургского РУОПа в центральный аппарат МВД Миша целый месяц во время визитов в Петербург ночевал где угодно, только не в Сашиной квартире — один раз даже на лестнице, откуда Анечка в порыве сочувствия забрала его к себе в коммуналку. Ломать то шаткое равновесие, которое между ними за три года всё-таки установилось, у Миши вообще выходит неплохо. С восстановлением дела обстоят заметно хуже. Понятно, что необходимый ущерб нужно как-то компенсировать и делать вещи, которые Саше нравятся. Досадно, что за пределами Думской сведений о его «нравится» крайне мало — такими вещами Саша теперь предпочитает с Москвой не делиться, и искать их приходится самостоятельно, по косвенным признакам. Последняя такая находка досталась Мише во время добровольно-принудительного визита Саши в Москву, когда тот внезапно наотрез отказался ехать на встречу в администрацию президента. На вопрос, что он в таком случае предлагает делать, Петербург раздражённо буркнул: — Да хоть пять часов по кольцу кататься. Миша плюнул и правда сделал круг по МКАДу. Потом ещё один. И ещё. Первый час Саша молча смотрел в окно, потом благосклонно принял кофе из бумажного стаканчика, а в итоге и вовсе оттаял настолько, что выключил радио на середине сюжета про матч с Финляндией шесть-ноль и следующие полчаса пересказывал его Мише сам. Всё, от чего по льду северной столицы начинали расходиться трещинки, Миша старался замечать и использовать — от французских диджеев в новом клубе до Александра III вместо «Врага капитала». Любовь к поездкам на машине на этом фоне была буквально подарком судьбы. Глупо не воспользоваться. Так что до посадки ещё минут двадцать, а Миша уже второй раз переставляет машину под недовольный свист гаишника. Для полноты картины ещё и двигатель глохнет: после правительственных «Чаек» три педали всё ещё кажутся издевательством, но научиться ездить на механике хочется хотя бы из принципа. Над аэропортом висит низкое серое небо, мокрый асфальт у обочины блестит бензиновыми разводами. Миша отбивает пальцами по рулю заевший в голове ритм и смотрит, как из стеклянных дверей вываливаются первые пассажиры с разными сумками и одинаково усталыми лицами. У стены скучает таксист с картонкой в руках. У выхода женщина в светлом плаще торопливо машет, бросается к мужчине с потёртым портпледом и так неловко пытается одновременно обнять его и вручить букет, что несколько роз падают на асфальт. Мужчина смеётся, целует её в щёку и забирает цветы вместе с ручкой чемодана. Миша на такие жесты пока не решается, хотя наломать Сашиной любимой сирени можно хоть с ближайшего куста. Основная толпа успевает разойтись прежде, чем в дверях наконец появляется Петербург. Даже издалека понятно, что выглядит он неважно и пребывает не в лучшем расположении духа. — Ну как? Саша падает на пассажирское сиденье, захлопывает дверь и перебрасывает дорожную сумку назад. Ремень цепляется за подлокотник. — А ты как думаешь? — он дёргает ремень с такой силой, что сумка едва не трещит по швам. — Ей повезло, что Кумарин жив. С методами, которыми Казань решила бороться с питерскими ОПГ, Миша бы, пожалуй, поспорил. Но они так хорошо отвлекают Сашу от столичных инициатив в области государственной безопасности, что тандем выходит прекрасный, и в суверенное государство Москва старается лишний раз не лезть. Себе дороже, да и Камалии он и так должен по гроб жизни. — И что в итоге? Саша морщится, откидывается на спинку сиденья и несколько секунд трёт переносицу большим и указательным пальцами. — Не знаю, — наконец говорит он. — По крайней мере, Камалия тоже считает, что прикрывать идиотов ниже её достоинства. Обещала, что если кто-нибудь ещё раз устроит самодеятельность, его закопают свои же. Миша вставляет ключ в зажигание. — Так хорошо же? — Хорошо, — кивает Саша. — Жалко только, что ради этой херни пришлось неделю почти не спать. — Серьезно? — Ну как всегда: то одних ждали, то других, одно и то же по третьему кругу выясняли, — ладони Петербурга сцепляются в замок, он сползает по сиденью ниже и коротко вздыхает. — Надоело. Вблизи Саша выглядит ещё хуже, чем показалось сначала: лицо серое после дороги, под глазами залегли тени, скулы проступают слишком резко. Картина знакомая — едва ли дело только в недосыпе, но прямые вопросы задавать бесполезно, так что Миша выбирает самый безобидный из оставшихся. — Ты ел сегодня? Саша косится на него и вскидывает брови. — Тебя решил с работы дождаться. Езжай давай. До первого светофора едут молча. На мигающий жёлтый Миша, вопреки обыкновению, сбрасывает скорость и медленно тормозит у стоп-линии. Тянется к бардачку. — Держи. Было велено вручить лично. Саша недоверчиво смотрит на свёрток и всё-таки забирает его из Мишиных рук. Отвязывает аккуратную записку с выведенным от руки «Paljon terveisiä — nähdään pian», разворачивает бумагу и, наткнувшись на синюю упаковку, даже не утруждает себя снять фольгу целиком — ломает уголок прямо так. Глаза у него при этом загораются так по-мальчишески, что даже обидно: Вэйно, зараза, со своим «Фацэром» угадал в пять раз точнее, чем сам Москва с «Рот Фронтом». С другой стороны, ради одного этого взгляда стоило съездить на встречу с новым финским президентом. — Что, это и есть твой сюрприз? Насмешка выходит не особо убедительной, потому что Саша бубнит её сквозь полный рот шоколада. Миша смотрит в зеркало заднего вида на то, как он сосредоточенно смахивает с рукава крошки, тут же роняя новые, прячет улыбку и трогается на зелёный. — Нет. Поиск места на парковке у дома Миша умудряется растянуть с трёх минут до десяти: делает пару бессмысленных кругов вокруг квартала, слишком резко отпускает сцепление, заставляя Сашу тихо выругаться себе под нос, и лишний раз окидывает взглядом чужое недовольное лицо. Предыдущие его сюрпризы, вне зависимости от стоимости и масштаба, с удивительной скоростью оказывались выброшены: в лучшем случае — Москве обратно в руки, в худшем — в окно. Этот выбросить будет непросто. До сих пор не до конца верится, что всё удалось провернуть меньше чем за неделю. Повезло, что Камалия мастерски растянула командировку, а сам Саша в годы коммунализации дореволюционного жилого фонда каким-то чудом отбился от лакированных стенок, сервантов и прочих достижений советской мебельной промышленности — выносить пришлось не так уж много. Впрочем, в первый день оптимизма было меньше. Чем дольше Миша смотрел на потемневшие стены, пятна на потолке и перекошенные шкафчики, тем труднее становилось отделаться от мысли, что Саша годами жил среди вещей, к которым не хотел лишний раз прикасаться. — Может, просто переселим его в квартиру этажом выше и будем надеяться, что он не заметит? Свят только хмыкнул и к его переживаниям не проникся. — Да нормально. — Нормально? Рама, которую Нижний дёргал уже добрую минуту, наконец с громким треском поддалась и щедро осыпала всё вокруг засохшей краской. — Ну да, — невозмутимо сказал он. — Кухню перебрать, пол привести в чувство. А так даже проводка нормальная. Не переживай. — А это? Свят прищурился, разглядывая тонкую трещину у окна. — Это вообще ерунда. И оказался прав. Нижний Новгород вообще обладал потрясающим талантом удивлять Москву в самые нужные моменты, в этот раз — тем, что одинаково уверенно разбирался в шпаклёвке стен, циклёвке паркета и ещё десятке вещей. Мише оставалось выполнять указания и мотаться по Петербургу за краской, мебелью и бесконечными необходимыми мелочами. В вопросах интерьера он никогда особенно себе не доверял; зато достать лучшие материалы, включая Сашину когда-то обожаемую карельскую берёзу, — это пожалуйста. Всю неделю беспокоиться было некогда. Теперь время на это внезапно находится — нескольких шагов от машины до подъезда оказывается более чем достаточно. Всю дорогу связка ключей раз за разом взлетает у Миши в ладони, звякая о Садовое и Бульварное при приземлении. На последнем лестничном пролете ключи едва не выскальзывают из пальцев, Миша чертыхается себе под нос и сжимает их в кулаке. Ну, с Богом. Замок щелкает. Миша честно пытается подождать хотя бы минуту — не выходит. — Ну как тебе? Саша обивает ботинки о порог, ставит сумку на пол, стягивает куртку и пытается пристроить её на крючок поверх Мишиной джинсовки. Джинсовка тут же падает. Следом начинает сползать куртка. Несколько секунд уходят на борьбу с ними обеими, после чего Саша сдаётся, сгружает всё на лавку и только тогда поднимает взгляд. — Что как мне? Миша отступает в сторону, освобождая обзор. Саша смотрит на него ещё секунду, явно не понимая, чего от него хотят. Потом медленно оглядывается по сторонам. — О. На этом отзыв заканчивается. Ничего более содержательного Москва не дожидается — Саша просто проходит мимо, даже не сняв ботинки. На кухне открывает и закрывает шкафчики, вытягиваясь на носочках за верхними дверцами, зачем-то проверяет кран, останавливается у отливающего тёплым блеском масляной пропитки стола и хмурится. — Тебе ни разу не пришло в голову меня спросить? Вопрос справедливый. Но неделю назад Миша решил рискнуть и поставить на то, что Петербург за самоуправством всё-таки увидит то, ради чего оно затевалось. Теперь оставалось только смотреть, сыграет эта ставка или придётся звонить Анечке с вопросом о свободной койке. — Тогда бы не получилось сюрприза. Саша ещё несколько секунд молча сверлит его взглядом. Потом тихо фыркает и отворачивается. На этом, слава Богу, вопрос оказывается исчерпан: Петербург возвращается к осмотру квартиры, а Миша позволяет себе выдохнуть и отлепляется от дверного косяка, чтобы пойти за ним следом в гостиную. Саша проводит ладонью по книжной полке, спинкам новых кресел, подлокотнику дивана. Пальцы задерживаются на гладком дереве, на пробу продавливают обивку, разглаживают складку на шерстяном пледе. Смешно, что за столько лет ничего не изменилось. Одного взгляда Петербургу всегда мало — обязательно нужно потрогать. За те несколько секунд, что Миша позволяет себе отвлечься на эту мысль, Саша успевает пересечь всю комнату и замереть у противоположной стены. Миша подходит ближе и останавливается у него за спиной. «Неву в сумерках» он выкупил у частника почти наугад — по смутному воспоминанию, что что-то такое висело у Саши над рабочим столом еще до революции. Оторвавшись от тонких шпилей и розовых бликов, Петербург на секунду сталкивается с Москвой взглядом и тут же отводит глаза. Выражение лица уловить не выходит, но это и не нужно. Прячется — значит, доволен. Будет Зилант-Пожарским ящик пива. — Пойдем, еще кое-что покажу. Не дожидаясь ответа, он ловит Сашину ладонь и тянет его к спальне. Петербург позволяет себя увести и даже не пытается выдернуть руку — только закатывает глаза и хмыкает: — Мне не настолько понрави— Осекается на полуслове. Застывает на пороге. Миша легонько касается его между лопаток, и он всё-таки делает пару шагов вглубь комнаты — таких неуверенных, словно ожидает, что отшлифованные доски под ногами вот-вот провалятся. Поворачивается к Москве. — Ты что, — голос спотыкается. — Эрмитаж обнес? Сложно представить, кто в возрождённой России ненавидит Михаила Юрьевича сильнее, чем сотрудники государственных музеев. Шуре Думскому такое и не снилось. — Как можно, Александр Петрович, — Миша прижимает руку к груди и притворно ахает. — Всего-то Павловский дворец. И не обнёс, а договорился. Саша продолжает стоять, словно заворожённый. Приходится обойти его и без особых церемоний плюхнуться на край кровати самому — просто чтобы продемонстрировать, что окружающая действительность никуда исчезать не собирается. Этого хватает, чтобы Петербург наконец отмер и осторожно подошёл ближе. До кровати он едва дотрагивается — кладёт руку на резную стойку у изголовья и медленно проводит большим пальцем по золочёной вставке. — Знаешь, — говорит он после долгой паузы. — Она ведь ужасно неудобная. — Не припомню, чтобы ты когда-либо жаловался, — Миша устраивается поудобнее среди подушек. — Передумал насчёт «парижской работы высшего уровня»? Могу обратно отвезти. Шторы плотные — иначе в белые ночи спать невозможно, — но сквозь них всё равно просачивается закат, размывая комнату в мягких сумерках. Золотистый отблеск цепляется за Сашины волосы, ложится на висок и скользит по изгибу шеи к расстёгнутому вороту рубашки. В этом свете Петербург выглядит почти так же, как выглядел когда-то в дрожащем пламени свечей. И глаза на Мишу поднимает под стать — без единой льдинки. — Ты поехавший, Москва.

***

Вдвоем в новой — старой — кровати они оказываются совсем не так, как Шура ожидал. Точнее, как это вообще происходит, Шура понятия не имеет, а имеет только Мишину руку на своем лице и жгучую боль от пощечины. Выдёргивает она его из чего-то тёмного и вязкого, где не было ни времени, ни мыслей, ни необходимости дышать. Возвращение этой необходимости отзывается хриплым бульканьем в легких. — Блять, ты совсем… — язык ворочается с трудом. — Ты совсем охуел, Московский? Оттолкнуть Мишу не получается: стоит только сдвинуться, и под рёбрами вспыхивает такая резь, будто кто-то только что с размаху всадил туда нож. Следом боль разливается дальше — в грудь, в затылок, в плечи. Руки немедленно наливаются свинцовой тяжестью, но внутри этой тяжести что-то непрерывно дрожит, мелко и неотвязно. Выбраться хочется не из Мишиных рук — из собственной кожи. — Господи, Саш. Миша — втрое бледнее обычного — сопротивления будто вовсе не замечает, только плотнее прижимает ладонь к щеке. — Саш, не отключайся. Смотри на меня. Слышишь? Хочется засмеяться и напомнить Москве, что драма его тут совершенно ни к чему, потому что все это далеко не первый и едва ли последний раз, и умереть от передозировки он при всем желании — а желание бывало — не сможет. Еще сильнее хочется услышать это от Миши. Не выходит ни того, ни другого: темнота возвращается так быстро, будто кто-то щелкает выключателем. Второе пробуждение оказывается в разы хуже. Сердце несётся так, что каждый удар болезненно встряхивает грудную клетку изнутри, простыня под спиной насквозь мокрая, мышцы то и дело сводит мелкими судорожными спазмами. Мир вспыхивает отдельными обрывками ощущений и в целое не складывается. Есть только больно и страшнострашнострашно. — Пусти, — горло болезненно сжимается. — Не надо, отпусти. Миша. Миш, пожалуйста. Тон из приказного почти сразу срывается в умоляющий, но Москва не отпускает — наоборот, прижимает крепче, не дает вывернуться, удерживает, пока Шура не перестаёт биться и беспорядочно молотить его коленями. — Тише, тише. Сейчас пройдет. Ничего не проходит. По нервам снова прошивает короткой вспышкой, такой резкой, что его едва не складывает пополам. Цветные пятна перед глазами плывут и распадаются. Миша одной рукой резко встряхивает его за плечо, не давая закрыть глаза, второй — перехватывает левое запястье. — Так, — сквозь удушающую пелену слова кажутся далекими, пробиваются с трудом. — Надо дышать, Саш. Давай, вдох. Миша демонстративно вдыхает сам, медленно и глубоко. Шура пытается повторить, но воздух застревает на полпути и вырывается обратно раньше, чем успевает наполнить легкие. — Отлично, — почему-то всё равно одобряет Москва. — Ещё раз. Вдох. Он снова вдыхает сам и начинает считать: — Раз, два, три, четыре… выдох. Паника раз за разом перехватывает горло, заставляя срываться раньше времени, хватать воздух жадными короткими глотками и тут же давиться им, но Миша не сбивается со счёта ни разу. Начинает сначала снова и снова, пока в какой-то момент тело наконец не цепляется за предложенный ритм. Шура не замечает, когда Москва замолкает. Просто в какой-то момент обнаруживает, что дышит сам. Миша ещё немного держит пальцы на его запястье. Потом отпускает и улыбается — устало, все еще белый как мел, но уверенно. Проводит рукавом по Шуриному лбу, стирая пот, осторожно убирает с виска влажные волосы. — Ну, все. Одной рукой он придерживает его за плечи, другой поправляет подушки и мягко подтягивает выше, устраивая поудобнее. — Уже только лучше будет, зорюшка. Хочется что-нибудь ответить, но не получается. Слабость накатывает снова — на этот раз не страшная, просто тяжелая и непреодолимая. Пока веки не смыкаются совсем, Шура смотрит на серо-сиреневый закат над рекой — все-таки правильно, что решил перевесить сюда, — и краски на полотне потихоньку расплываются. Последними в сознании остаются Мишины руки, которые теперь медленно-медленно его укачивают, словно кораблик на волнах. Когда он в следующий раз открывает глаза, за окном уже светло. Во рту сухо до тошноты. С минуту приходится полежать, глядя в потолок и собираясь с силами, потом Шура перекатывается на бок и выбирается из многослойной крепости из одеяла, пледа и покрывала. На кухню он добирается медленно, придерживаясь ладонью за косяки. Воду наливает прямо из-под крана и пьёт маленькими глотками. Потом подставляет лицо под холодную воду. Капли стекают по вискам и шее за ворот футболки, постепенно прогоняя дурноту из головы. По пути обратно в комнату Шура задевает бедром прикроватную тумбочку, и та отзывается тихим стеклянным звоном двух ампул из-под налоксона. Следом обнаруживается и Москва — уснувший на второй половине кровати, не раздеваясь и поверх одеяла, щекой уткнувшись в подушку. За пять лет Шура так и не смог определиться, напоминает ли ему Миша себя из Союза. Иногда — определенно да, особенно на работе, и в такие моменты не хочется видеть ни его самого, ни его коллег. Иногда — скорее самодовольную версию себя из восемнадцатого века, особенно если застать его смеющимся над чем-то с Камалией. Сейчас кажется, что он не стал ни на день старше с восемьсот пятьдесят первого. Матрас тихо скрипит, когда Шура осторожно забирается под одеяло. Тело всё ещё кажется чужим и тяжёлым; он долго устраивается, подтягивает одеяло к подбородку. А потом всё-таки поддается порыву — вытягивает руку поперёк кровати так, чтобы кончики пальцев почти касались Мишиных. Волосы у Москвы рассыпаны по подушке. Тень от ресниц лежит на щеках тонкими полосками, и в утреннем свете можно пересчитать каждую бледную веснушку. Шура любуется. По-другому не выходит. Никогда не выходило.