Демоны снов

      Она открывала дверь незнакомой квартиры, долго, не сразу попадая ключом в замок. Хорошо, что у неё вообще был ключ. Я не соображал, где мы и как сюда попали.       Мы оба смеялись, перебивая дыхание поцелуями. Её губы пахли мятой и ромом. Или, может, это я пах ромом, хотя пил вроде бы виски. Пока она возилась с замком, я держал её за талию, прижимал ближе, вдыхал запах шеи. Хотел её. Всю. Сразу. Целовал и покусывал, жадно, будто был голодным. Рука легла на живот, скользнула ниже, под край её белья. Она выгибалась, будто просила большего.       Когда дверь распахнулась, мы ввалились внутрь, не разжимая объятий. Стены были ни при чём. Комнаты — неважны. Она вскочила ко мне на руки и прошептала:       — Постель там…       Я кивнул, ничего не понял, и пошёл — куда-то, всё равно куда. Главное — она была в моих руках. Обувь падала, я задел что-то, кажется стул. Она снова спрыгнула на пол и повела меня за собой, оборачиваясь. Будто я мог отстать и потеряться.       Кофта полетела на пол. Следом — её майка, та самая. Я чувствовал тепло её кожи. Ладони скользили по спине, по бокам, сжимали грудь. Она вздрагивала, изгибалась, целовала меня по пути — в шею, в скулу, в губы.       Я отвечал грубо, жадно, будто боялся, что сейчас всё закончится. Целовал плечи, грудь, впивался в изгиб шеи.       Она застонала. Настоящее. Звук прошёл по мне током.       Одежда исчезала с нас обрывками. Штаны валялись где-то сбоку, трусы она стянула с меня резко, с коротким смехом, как будто выиграла спор. Я не сопротивлялся.       — Нет более жалкого зрелища, чем голый мужчина, — сказала она, смеясь.       Я не понял, зачем она это сказала — но не стал спорить. Вжимался в неё, чувствовал тепло её бёдер, её губ, груди. Каждое прикосновение било током. Болезненно. Приятно. Потом — кровать.      Она подо мной. Растрепанная. С приоткрытыми губами. Глазами, в которых полумрак. Я вошёл в неё с глухим стоном. В горячую. В живую.       Сколько это длилось — не знаю. Провалы. Обрывки звуков. Её пальцы на моей шее. Мой лоб — на её груди. Её ногти — на моей спине. Сцена без начала и без конца. Только жар, трение, дыхание. Сумбур. Страсть. И в какой-то момент — темнота.

***

Конец августа. Три с половиной месяца после диагноза.

      Сознание возвращается медленно, как будто выныривая из вязкой, мутной воды. В голове — туман, мысли путаются, скользят, как мыло в душной ванной. Вкус во рту — мерзкий, сладковатый, с привкусом химии и дешёвого алкоголя. Всё тело — будто не моё: ломкое, затёкшее, скрученное неправильным сном. Простыня сбилась под спиной, подушка мокрая от пота. Свет сквозь шторы режет глаза, будто солнце мстит лично мне.       Нос заложен, кожа липкая, а желудок ворочается, словно внутри живёт что-то недовольное. Я не помню, сколько выпил, что принял и в какой последовательности. Пульс дрожит в висках, сердце будто срывается в спринт каждый раз, когда я пытаюсь встать. Руки слегка трясутся. Лежать больше невозможно — но и двигаться противно.       И при всём этом я возбуждён. Сложно поверить, что в таком состоянии вообще можно испытывать возбуждение — но это так. Сон? Или, скорее, воспоминание. Как я смог вспомнить? Я ведь даже на следующий день почти ничего не помнил, а теперь — вспомнил.       Почему? Потому что это было последнее светлое, счастливое событие в моей жизни? Мозг, проедаемый опухолью, не смог позволить ему кануть в небытие? Лучшее, что было в жизни? Пожалуй, нет. Наверное, нет. Но точно лучшее за последние три месяца. Череда случайных связей и… шлюхи. Сколько их было? Он не помнит. Да и не хочет вспоминать. Интересно, не разучился ли он целоваться, чувствовать душу партнёра? Что вообще с его собственной душой? Кажется, она умерла в тот вечер, когда он признался сестре и матери о своей болезни.       Ужасный был день. Как и все три прошедших месяца. Ничего из этого не хочется вспоминать. Ничего, кроме того вечера с ней. Нет! Всё останется здесь, а я уйду в могилу. Сколько мне осталось? Меньше девяти месяцев? Будто беременность, только вынашивать приходится собственную смерть. И аборт не предвидится. Стоп. А что если…преждевременные… искусственные… роды?       Я резко сел, распахнув глаза, игнорируя тошноту и головную боль. Почему раньше не подумал об этом? Уйти самому. Хороший вариант. Особенно сейчас, когда боль становится постоянным спутником. Избавить себя от мучений. Уйти в своём уме — пока ещё осталась хоть какая-то часть самого себя.       Я встал с кровати и направился в душ. Возвращаться в мокрую постель не хотелось. У меня появился план. Я уйду сам — как человек. Не сегодня. Послезавтра начинается сентябрь, а ещё через пару дней — день рождения. Тридцать три. Возраст Христа. Как раз успею привести дела в порядок. И себя тоже. Не для кого-то — для себя. Чтобы уйти таким же человеком, каким жил. Каким хотел быть…       Вода стекала по голове, телу, ногам. Впервые за долгое время она словно действительно очищала. Изнутри тоже. Возможно, потому, что в голове, наконец, появились мысли. Строились планы. Вот что значит быть живым? Думать. Строить планы. Принимать решение. Пусть даже ты просто решаешь, как умереть — всё равно это твоё решение.       Как именно это будет — я ещё не решил, но одно знаю точно: я хочу быть абсолютно трезв. Дам себе пару недель, чтобы организм полностью очистился. За это время мне будет чем заняться. Наведу порядок в квартире, подстригусь, обновлю гардероб.       Тело каким-то чудом ещё держит форму — будто в память о годах тренировок. Но я сильно похудел. По ощущениям, килограмм на десять. Пора приодеться. С иголочки. Так, чтобы глядя на меня, сказали: «Ммм, краше только в гроб кладут».       Впереди — встречи. Целый список. Прежде всего — нотариус. Нужно уладить этот вопрос. Потом — родные, друзья, знакомые. Все, с кем я хочу попрощаться. Оставить нормальное, человеческое последнее воспоминание. В виде простой беседы. Без трагедий, без слёз. Я — цельный, настоящий, живой. От самых близких людей до почти случайных. Именно в таком порядке, насколько хватит сил.

***

      Солнце ярко светит, но уже не жжёт — сентябрь всё расставляет по местам. На террасе пиццерии возле университета шумно: за соседними столами первокурсники болтают, фотографируются, смеются слишком громко. Всё как всегда в начале сентября. Воздух наполнен запахом томатного соуса, тёплого теста и дешёвого парфюма.       Я и Трэвис сидим за столиком у самой ограды, под большим тканевым зонтом. Перед каждым высокий стакан с молочным коктейлем и пицца. Квадратная, с толстыми краями. Все как в студенческие годы. Будто и не прошло с тех пор больше десяти лет.       — Ты хорошо выглядишь, — говорит Трэвис, откусывая кусок с краю. — Хотя и сбросил, наверное, кило десять?       Усмехаюсь, не поднимая глаз:       — Оставь свои комплименты, я с тобой не пересплю.       Говорю спокойно, с прежним тоном — тем самым, уже казалось утраченным, с которым подколы звучали легко и несли за собой дружбу, а не раздражение. Трэвис улыбается натянуто. Шутку не поддерживает.       — Не думал вернуться к тренировкам?       Я снова усмехаюсь, но на этот раз молча отмахиваюсь.       Ненадолго повисает тишина. В ней нет неловкости, просто оба едят. Заняты процессом, как будто действительно проголодались. На мгновение кажется, что всё как прежде: обычный день, обычная пиццерия, пара друзей, говорящих о чём-то неважном.       Я расслаблен. Ни злости, ни горечи. Во мне — странная, почти прозрачная спокойность. Все хорошо, все как должно быть.       — Мы же именно тут познакомились с Леркой и Инэт, — неожиданно оживился Трэвис, облокотившись на стол. — Ты тогда опрокинул Лерке на грудь точно такой же коктейль, как сейчас пьёшь.       — Ну да, — я чуть улыбнулся, не отрывая взгляда от пиццы.       — А ты разве забыл?       — Как-то вылетело из головы.       — И как ты догадался отдать ей свою футболку?       — Не знаю, — я пожал плечами. — Само собой получилось. Но согласись, красиво вышло.       — Красиво — только потому, что ты был в отличной форме, — фыркнул Трэвис. — Помню, как девчонки сразу слюни пустили.       — Трэв, не подлизывайся. Тебе всё равно не достанется мой одуванчик.       — Ха! Точно! Одуванчик. У тебя ещё остался тот магнитик?       — Да, — тихо ответил я, уже без усмешки. — Висит на своём месте. Всё на своём месте.       День рождения прошёл и оставил после себя ощущение правильности.       С самого утра я поехал к сестре. Зашёл в кофейню у её дома, взял два ароматных кофе и свежих, ещё тёплых круассана. Она была удивлена такому визиту. Мы пили кофе, пока шли пешком к её работе, болтали и шутили. Совсем как раньше — легко и весело. Я то и дело бросал на неё взгляды, любовался. Смеялся над её шутками и старался запомнить свои чувства, будто смогу унести их с собой...       Прощались мы, как обычно, приобнявшись. Разве что Ника чуть дольше задержала объятие, уткнувшись носом мне в плечо. А потом порывисто развернулась и убежала, бросив через плечо:       — С днём рождения, братик!       Я вернулся домой и прорыдал несколько часов подряд. Иначе не получалось — ком в горле не отпускал. Переоделся, купил букет цветов, небольшой торт и поехал к маме.       Легкости не получилось. Там уже мама прорыдала своё у меня на плече. И в какой-то момент я даже малодушно пожалел, что приехал. Но всё же так надо было. Кое-как успокоилась, и мы выпили чай. Уходил от неё ближе к шести, сказав, что хочу ещё встретиться с друзьями и немного повеселиться.       Но, по правде говоря, ни с кем больше встречаться не хотелось.       Несколько часов на ногах, встреча с сестрой, слёзы — чужие и свои — всё это вымотало. Я пришёл домой, скинул куртку на спинку стула, не включая свет, и почти сразу рухнул на кровать. Глаза закрылись сами собой. Пара часов сна — резкий провал в темноту и такое же резкое возвращение. Как будто что-то дернуло. Посмотрел на часы — почти девять. Встал, умылся ледяной водой и понял: хочу в зал.       К одиннадцати он был почти пуст. То, что нужно. Полумрак, тишина, редкий металлический звон — эхо чужой работы. Всё родное. Всё на своих местах. Пространство дышит иначе, когда нет людей, которые сюда приходят «для формы» или «на лето». Это мой храм. Здесь я не зритель, не пациент, не человек с диагнозом. Я — просто я.       Разминка пошла, как по маслу. Мышечная память — вещь упрямая. Стоило лишь начать двигаться, и оно вспомнило, зачем. Не ради внешности. Не ради чужих взглядов. Это всегда было глубже. Здесь я приводил себя в порядок. Закалял не только тело. Здесь я становился тверже, и снаружи, и внутри. Каждое движение, каждое повторение — как удар по страху. Как будто я снова хозяин своему телу. Себе самому. Пот льётся, дыхание ровное, мышцы горят, а мысли кристально чистые. Все как нужно.

***

      Прошло пару недель. Я стою перед зеркалом, выпрямившись. Белая рубашка сидит идеально — чёткий ворот, ровные плечи. Пиджак новый, с тонкой линией талии и свободным движением в плечах. Джинсы тёмные, сдержанные, ни намёка на небрежность. С иголочки, как и хотел.       Лицо гладко выбрито. Волосы коротко подстрижены, аккуратно уложены. Глаза смотрят в отражение спокойно, с долей удовлетворения. Никакой бравады, просто — порядок. Снаружи и внутри.       Перед выходом я оборачиваюсь. Квартира — будто из каталога. Всё на своих местах, всё чисто до стерильности. Пыль вытравлена, грязь выжжена. Воздух свежий, как утренний лес. На кухонном столе даже ваза с цветами для свежести. Ничего особенного, но этот штрих не про красоту, а про заботу. О себе.       Я ещё раз окидываю взглядом всё вокруг. Внутри ровно. Спокойно. Запираю дверь. Выдыхаю. И выхожу.

***

      Я вошёл — не шатаясь, не прикрывая глаза от яркого света, не опираясь о стену, не хмурясь. Спокойно. Чисто. Цельно. Белая рубашка, новый пиджак, сидящий как влитой. Прямой взгляд, гладко выбритое лицо, лёгкий аромат дорогого парфюма. Я выглядел так, будто зашёл на деловую встречу или романтический ужин, а не в бордель за проституткой.       — Лиам, вы… хотите посмотреть доступных девушек? — Администраторша сбилась на полуслове.       Обычно она встречала меня привычной, холодной профессиональностью — ни намёка на личное отношение. Но сейчас её отточенная подача дала трещину. Я не был пьян. Ни следа мятого вида или бессмысленного взгляда. Перед ней стоял мужчина. Уверенный, собранный, обаятельный. И от этого у неё сбился ритм. Такие сюда не заходят.       — Нет, — ответил спокойно. — Я хочу взять Сашу.       Наступила короткая, почти физически ощутимая пауза. Я смотрел прямо, не опуская взгляда. Ни заигрывания, ни торга, ни привычной снисходительной бравады. Просто — факт.       — Саша сейчас… занята… — сказала она с легкой заминкой.       — Я подожду. — Сделал шаг вперёд, заложив руки за спину. — И я хотел бы забрать её на всю ночь. Домой.       Вторая пауза. Длиннее. Лицо её оставалось вежливым, но глаза выдали — она удивлена, возможно, даже немного встревожена. Это было вне правил. И уж точно не похоже на прежнего меня.       — Я уточню, возможно ли это, — наконец сказала она, вернув себе привычную маску. — Я провожу вас пока в комнату ожидания. Могу я вам предложить что-то выпить?       — Сок, — ответил я. — Вишнёвый сок.       Администраторша слегка кивнула, а я прошёл мимо неё, оставляя за собой запах чистоты, выверенного намерения и чего-то ещё, что она не могла определить.       Сижу на диване, сок в стакане почти тёплый, вишневый. И почему я чаще всего беру именно его? Кто бы знал ответ. Вроде и не люблю. Как и Александру. Просто из всех, кто здесь работает, я возвращался только к ней. Она мне нравилась. Просто внешне, телом. Хорошо сложена, аккуратная, средний рост, тёмные волосы, выразительные черты. Приятно было смотреть, приятно трогать. И трахать, если уж называть вещи своими именами. Но в этом ли причина моей привязанности? Кто бы знал ответ.       Мне казалось, и я ей нравился. Физически. Она меня поедала глазами, тянулась потрогать. Поначалу. Потом… потом она работала только по сценарию, но глазами и дальше выдавала свое желание.       ...помню, как я вошёл в комнату, где уже был приглушённый, тёплый свет. Всё выглядело так, как нужно: кровать заправлена, в воздухе лёгкий запах парфюма, что-то цветочное, но не приторное. Разделся молча, аккуратно сложив одежду на кресло, и лёг на спину. Удобно, черт побери. Закрыл глаза на пару секунд, прислушался к себе.       Она появилась в дверях почти беззвучно, как всегда. Стала у ног кровати и начала раздеваться. Без театральщины, просто. Как будто это не часть роли, а бытовой жест — скинуть с себя одежду перед душем. Именно так мне и нравилось. Завораживала эта открытость и простота.       Я изучал её внимательно, каждый раз. Хорошо сложенная, тёмные волосы, крепкое тело. Ни излишков, ни недостатков. Чисто, ровно, красиво.       Она подошла ближе, опустилась и взяла в рот. Плавные, глубокие движения. Без спешки, с опытом. Я не закрывал глаза. Смотрел, как двигается её тело, как двигается линия спины. Потом она поднималась, перекидывала ногу и устраивалась сверху.       Двигалась равномерно, без пафоса. Руки, как всегда, упирались мне в грудь. Только для опоры. Ни попыток погладить, ни лишней нежности — она знала, я не позволяю этого. Я уже однажды остановил её руки, и с тех пор она не повторяла. Я никогда не позволял лишних прикосновений. Ни себе, ни ей. Не больше, чем необходимо...       Но все мысли и воспоминания выветрились из моей головы, как только она вошла в холл. Забавно, но, кажется, я первый раз видел ее одетой…