Игры в темноте

      Вечерний сумрак уже давно растекся по городу густыми чернилами, когда Чимин, уставший после долгого рабочего дня и мечтающий лишь о горячем душе и мягких объятиях подушки, наконец добрался до своей квартиры, но вместо привычного щелчка замка и облегчения от возвращения в безопасное пространство, его встретила зловещая тишина подъезда и тонкая полоска мрака, зияющая в проеме незапертой двери. Сердце в груди тут же сбилось с ритма, пропустив один глухой удар, он осторожно, стараясь не издать ни единого скрипа половиц, перешагнул порог собственного дома, мгновенно окунувшись в вязкую, кромешную тьму прихожей, где даже знакомые очертания мебели сейчас казались чужими и угрожающими. В воздухе висело странное ощущение чужого присутствия, которое, казалось, затаилось где-то в глубине квартиры и наблюдало за ним из каждого темного угла, пока он бесшумно стягивал обувь, чувствуя, как холодок страха неприятно липнет к взмокшей спине.       Из гостиной, заливая коридор дрожащим синим светом, доносилось едва слышное шипение помех старого телевизора, который он не включал уже несколько месяцев, и этот факт заставил волоски на руках Чимина встать дыбом, пока он, стараясь дышать через раз, делал шаг за шагом навстречу этому гипнотическому свечению. С каждым мучительно долгим сантиметром тишина становилась все более плотной и звонкой, она давила на барабанные перепонки, смешиваясь с бешеным стуком его собственного сердца, и в тот момент, когда его пальцы уже почти коснулись холодного косяка двери, ведущей в гостиную, он резко замер, интуитивно пытаясь уловить хоть какой-то звук – дыхание, шорох одежды, – который мог бы выдать местонахождение незваного гостя. Но вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь тихим электрическим треском на грани слышимости, словно сама квартира затаила дыхание, и тогда, зажмурившись на секунду в тщетной попытке унять дрожь, он шагнул вперед в ледяной свет гостиной.       Тени в гостиной, казалось, жили своей собственной жизнью, танцуя в такт помехам на экране телевизора, и когда глаза Чимина, наконец, полностью привыкли к этому призрачному полумраку, он увидел ее – неестественно неподвижную, широкоплечую фигуру, которая сидела на простом деревянном стуле посреди комнаты, словно ожидая именно его. Поза этого человека была до жути небрежной и одновременно пугающе доминантной: он сидел верхом, развернув стул спинкой вперед, обтянутые плотной черной тканью широко расставленные ноги обрамляли сиденье, а скрещенные предплечья покоились на спинке стула, будто он провел в этом положении целую вечность, терпеливо наблюдая за дверным проемом. Мертвенный свет телевизора выхватывал из мрака детали его обмундирования – плотный тактический костюм, покрытый ремнями, подсумками и пластинами бронежилета, которые тускло поблескивали металлическими пряжками, и тяжелые армейские ботинки на массивной подошве, прочно упирающиеся в паркет, словно он был готов в любую секунду сорваться с места. Но самым ужасающим, тем, от чего кровь в жилах Чимина застыла, а дыхание перехватило спазмом ледяного ужаса, было лицо незнакомца, вернее, его полное отсутствие, потому что на месте человеческих черт красовалась маска, представляющая собой идеально вылепленный человеческий череп из плотного материала, с пугающе реалистичными скулами, провалами глазниц и ровными рядами зубов, замерший в холодной усмешке, а сквозь прорези в этой костяной личине на Чимина смотрели абсолютно живые, прищуренные глаза, горящие хищной сосредоточенностью.       Чимин почувствовал, как пол уходит из-под ног, и сделал крошечный шаг назад, а его пятка глухо стукнула по полу, и в тот же миг, словно сработал какой-то невидимый спусковой крючок, сама атмосфера в комнате взорвалась движением, когда незнакомец резко, одним текучим и полным угрожающей грации рывком, вскочил на ноги, с грохотом опрокидывая за собой стул, и тяжелой, чеканной поступью хищника, загнавшего добычу в угол, двинулся прямо к нему. Времени на размышления не оставалось вовсе, тело сработало быстрее разума, и Чимин, резко развернувшись на пятках с отчаянным, захлебывающимся всхлипом, бросился прочь из гостиной, не разбирая дороги, в сторону спасительной темноты коридора, ведущей к спальне, где была старая, тяжелая задвижка на двери в смежную ванную. Он бежал, не чувствуя под собой ног, слыша за спиной лишь размеренные шаги преследователя, который даже не торопился, прекрасно зная, что в этой квартире его жертве негде укрыться.       Чимин, спотыкаясь о край ковра в кромешной тьме спальни, влетел в комнату, которая сейчас казалась ловушкой, где каждый предмет обстановки норовил предать его, и спасительная дверь ванной была уже так близко, что он почти чувствовал холод металлической ручки под дрожащими пальцами. Он выбросил руку вперед, уже представляя, как закроется внутри, как прижмется спиной к двери и выдохнет, но в то же мгновение чужая ладонь в грубой тактической перчатке сомкнулась на его затылке с безжалостной, стальной хваткой. Рывок был настолько резким и сильным, что крик застрял в горле, а собственные ноги оторвались от пола на какую-то долю секунды, прежде чем его впечатали спиной в твердую, облаченную в бронежилет грудь, и жар чужого тела сквозь слои плотной ткани обжег его даже сильнее, чем ледяной ужас, сковавший конечности.       Тяжелое дыхание обдало его ухо горячей волной, и глубокий, искаженный маской голос, уронил одно слово прямо в самое нутро:       — Попался.       Чимин всхлипнул, ощущая, как чужие пальцы на его горле сжимаются чуть сильнее. Он забился в стальной хватке, словно пойманная птица, тело предательски не слушалось, прижатое к чужой груди с такой силой, что он ощущал каждую пряжку бронежилета, впивающуюся в позвоночник. Из горла вырвался сдавленный крик, больше похожий на отчаянный всхлип загнанного в угол зверька, когда он замотал головой, срывающимся голосом выкрикивая слова:       — Я ничего не знаю! Кто ты!? Я ничего не знаю, слышишь?!       Он попытался брыкнуться, вцепиться дрожащими пальцами в чужое запястье, но чужая ладонь лишь скользнула выше, зарываясь пальцами в его волосы на затылке и чуть сжимая их, не позволяя ему отвернуться, не позволяя спрятать лицо, вынуждая его смотреть прямо перед собой, глаза против воли наткнулись на их отражение в зеркале шкафа-купе. Лунный свет серебрил его собственное бледное лицо с приоткрытыми, влажно блестящими губами, в которых застыл беззвучный не то крик, не то стон, а за его спиной высилась темная громада фигуры, которая подавляла одним своим размером, и единственное, что он мог разглядеть в отражении, – это белую, костяную маску, парящую в воздухе, в то время как все остальное тело незнакомца сливалось с чернильной темнотой комнаты, делая его похожим на саму смерть. Чужое дыхание за его ухом оставалось пугающе ровным, оно обжигало нежную кожу за ухом и скользило вниз по шее, заставляя волоски на теле вставать дыбом и предательскую дрожь предвкушения разливаться по позвоночнику, словно этот хищник не просто держал его, а пробовал на вкус сам его страх, находя в нем нечто пьянящее.       Захват ослаб на какую-то долю секунды – ровно настолько, чтобы Чимин успел сделать один рваный вдох, как вдруг чужие руки резко развернули его к себе лицом. Жесткие пальцы сомкнулись на его щеках, сжимая их до легкой боли, заставляя губы приоткрыться, а подбородок – запрокинуться вверх, и Чимин, лишенный возможности отвернуться, уткнулся расширенными зрачками в холодные, немигающие глаза, горящие в темных провалах костяной маски.       — Где он?       Чимин замотал головой настолько, насколько позволяла стальная хватка на лице, чувствуя, как чужие пальцы скользят по его скулам, и срывающимся, дрожащим голосом залепетал, отступая на негнущихся ногах назад:       — Я не знаю… Клянусь, я ничего не знаю… Пожалуйста…       Он делал мелкие, неуверенные шажки, пятясь вслепую, потому что не мог оторвать взгляда от этих глаз, которые, казалось, видели его насквозь. Незнакомец напирал – сокращая расстояние ровно настолько, насколько Чимин его увеличивал. Край кровати врезался ему под колени неожиданно, вырвав из груди сдавленный выдох, и он, потеряв равновесие, рухнул на смятые простыни. Перед его лицом оказались чужие бедра, обтянутые плотной тканью тактических штанов, он мог разглядеть каждую складку, каждый ремешок, и от этой вынужденной, унизительной близости его бросило в жар, а пальцы сами собой вцепились в простыни по бокам в тщетной попытке удержать равновесие и остатки самообладания. Чимин уперся локтями в матрас и пополз назад, загребая пятками одеяло, сминая подушки, пытаясь вжаться в изголовье и оказаться как можно дальше. А фигура в маске нависла над кроватью, заслонив собой скупой лунный свет.       Незнакомец лениво поднес одну руку к другой и начал стягивать перчатку, неспешно, позволяя плотной черной ткани соскользнуть с запястья и обнажить горячую кожу.       Вторая перчатка упала на пол следом за первой, и теперь Чимин видел его руки – сильные, с проступающими венами и длинными пальцами. Мужчина потянулся к застежкам бронежилета, и в полной тишине спальни каждый щелчок расстегиваемой пряжки звучал как выстрел, каждый шорох снимаемой экипировки отдавался у Чимина в животе горячей дрожью. Тяжелый бронежилет с глухим стуком упал на пол, за ним последовала разгрузка с подсумками, и вот уже фигура перед ним стала меньше, но не менее опасной. Теперь незнакомец остался лишь в черной облегающей футболке с длинным рукавом, которая подчеркивала каждый мускул, каждую линию плеч и груди, и Чимин, глядя на него снизу вверх с смятых простыней, вдруг осознал, что бежать ему больше некуда, да и не хочется.       Незнакомец уперся коленом в край матраса, и кровать прогнулась под его весом, принимая чужое тело в свое пространство так же безропотно, как и сам Чимин, который вжался спиной в изголовье, чувствуя, как деревянная спинка впивается в лопатки. Второе колено опустилось на простыни уже между его разведенных ног, и фигура в маске хищно нависла над ним, заполняя собой все пространство, весь воздух, который сжался до размеров этой кровати и этого момента.       Чимин загнанно задышал, чувствуя, как грудная клетка вздымается и опускается слишком часто, а сердце колотится, мешая дышать, мешая думать. Адреналин все еще бурлил в крови, заставляя пальцы дрожать, но теперь к нему примешивалось что-то горячее и стыдное, растекавшееся по венам вместе с каждым ударом пульса и оседавшее внизу живота пульсирующим теплом. Он смотрел в эти немигающие глаза, горящие в провалах черепа, и ненавидел себя за то, что его собственное тело предавало его с каждой секундой все сильнее, отзываясь на близость этого безликого существа так, как не должно было.       Мужчина подался вперед, и его пальцы сомкнулись на лодыжках Чимина, который все еще сидел, вжавшись спиной в изголовье и подтянув колени к груди в тщетной попытке защититься. Один резкие рывок – и Чимин сорвался с места с коротким, испуганным вскриком, проехался спиной по смятым простыням, чувствуя, как подушка уходит из-под головы, а его собственные ноги оказываются разведенными в сторону, пока тяжелое тело незнакомца уже устраивалось между ними.       Прежде чем Чимин успел опомниться и сделать хоть один вдох, чужая ладонь перехватила оба его запястья и завела их над головой, прижимая к подушке с такой легкостью, словно он и не сопротивлялся вовсе. Наклонившись ниже, так, что костяная маска оказалась в каких-то сантиметрах от его лица, незнакомец выдохнул все тем же низким голосом, от которого вибрировало в груди:       — Если твой язык не хочет говорить правду, я выбью из тебя ответы.       Чимину судорожно сглотнул, чувствуя, как смысл этих слов расходится по телу горячей волной, и не успел он ничего ответить, даже не успел осмыслить, что именно ему пообещали, как свободная рука мужчины легла на его грудь. Чужие пальцы прошлись по груди, ощупывая каждый выступ ребер сквозь ткань рубашки, спустились ниже – на живот, который дрогнул под этими прикосновениями, – и замерли на поясе штанов. Чимин выгнулся навстречу, не в силах сдержать сдавленный, полный стыда и желания стон, и сам испугался того звука, который сорвался с его губ, потому что в нем не было ни капли протеста — только отчаянное «да».       Незнакомец отпустил его запястье, позволяя им безвольно упасть, но лишь для того, чтобы обеими руками вцепиться в ворот рубашки Чимина и одним рывком рвануть ткань в стороны. Пуговицы с сухим треском разлетелись в стороны, застучали по полу и бесследно исчезли в темноте под кроватью, а обнаженная грудь Чимина вздрогнула от столкновения с прохладным воздухом спальни, и он не успел даже вскрикнуть от неожиданности. Сильные руки уже перевернули его на живот, вжимая лицом в смятые, влажные от его собственного дыхания простыни, и он почувствовал, как чужие пальцы до боли крепко впиваются в его бедра, заставляя поджать колени под себя и поднять таз вверх. Горячая ладонь легла на поясницу и нажала – властно, требуя прогнуться сильнее, – и Чимин повиновался, выгибая спину так послушно, словно делал это сотни раз до этого, чувствуя, как последние остатки стыда сгорают в пламени, которое этот безликий незнакомец разжег внутри него.       Мужчина подцепил резинку его штанов вместе с тканью белья и уверенным движением потянул вниз. Ткань скользнула по бедрам, обнажая их, Чимин приподнял колени, позволяя стащить все до конца и отбросить в сторону, оставляя себя полностью открытым и уязвимым.       В наступившей тишине каждый звук казался оглушительным, и Чимин отчетливо, до мурашек, расслышал, как незнакомец взялся за пряжку собственного ремня. Металлический лязг, сухой шелест кожи, выскальзывающей из петель, – эти звуки ударили по нервам острее, чем любые слова. Чимин затаил дыхание, уткнувшись лбом в скомканную простыню, и вздрогнул всем телом, когда холодная металлическая пряжка коснулась его разгоряченной, теперь уже полностью обнаженной кожи. Мужчина повел ремнем вниз по позвоночнику, заставляя Чимина выгнуться еще сильнее, затем по ягодицам, очерчивая их контур с какой-то издевательской неспешностью. Ледяной металл обжигал, и Чимин дернулся, сжимая пальцами простыни и кусая губы, чтобы не застонать от этого пронизывающего холода, который лишь сильнее разжег жар внутри.       Воздух рассек резкий, свистящий звук, и ремень обрушился на его ягодицы – размашисто и хлестко, обжигая кожу огненной полосой. Чимин дернулся вперед и с его губ сорвался сдавленный стон. Кожа горела, пульсировала горячей волной, и он чувствовал, как по телу разливается странное, извращенное удовольствие, смешанное с острой болью. Незнакомец не торопился – он дал ему прочувствовать этот момент до конца, провел теплой ладонью по пылающему следу от удара, успокаивая или дразня.       Воздух снова рассек свист, и второй удар пришелся чуть ниже первого, заставив Чимина выгнуться и простонать громче – уже не сдерживаясь, позволяя этому звуку вырваться наружу и разнестись по темной спальне. Он чувствовал, как пальцы сами собой сжимают простыню все крепче, а бедра подаются назад, навстречу чужой ладони, которая снова легла на пылающий след – на этот раз собственнически, словно отмечая свою территорию.       Следующие удары посыпались один за другим – такие же размашистые, обжигающие, – и каждый из них отдавался в теле Чимина новой волной боли, которая тут же переплавлялась в удовольствие, растекающееся по венам жидким огнем. Он уже не считал их, не пытался сдерживать стоны, которые становились все громче, все отчаяннее с каждым ударом, и в какой-то момент почувствовал, как его начинает трясти – мелкой дрожью, от переизбытка возбуждения, которое стало настолько острым, что граничило с болью. Пальцы, сжимающие простыню, побелели от напряжения, дыхание сорвалось на частые, рваные всхлипы, а по телу волнами прокатывался жар, от которого кружилась голова и разъезжались колени, и Чимин, уткнувшись лицом в влажную ткань, чувствовал, как возбуждение пульсирует внизу живота тяжелым, невыносимым давлением, требуя разрядки.       Чужая рука скользнула под его подбородок, заставляя приподнять голову от простыни, и холодная кожа ремня обвилась вокруг его шеи – туго, застегиваясь где-то сзади с тихим металлическим щелчком. Свободный конец ремня незнакомец намотал на кулак и потянул вверх, заставляя Чимина прогнуться в спине еще сильнее и запрокинуть голову, как натягивают поводок, принуждая послушного пса принять нужную позу. Чимин всхлипнул, чувствуя, как кожаный ремень врезается в горло ровно настолько, чтобы напоминать о себе при каждом вдохе, и от этого унизительного жеста возбуждение скрутилось в животе тугим узлом.       Мужчина резко натянул ремень, и Чимин, захрипев, вскинулся вверх, припечатываясь взмокшей спиной к твердой груди. Кожаный поводок на шее держал его, не позволяя дернуться вперед, а чужая рука уже скользнула по его животу, поднимаясь выше к груди, и горячие пальцы прошлись по чувствительным соскам, задевая их кончиками. Чимин всхлипнул, запрокидывая голову на чужое плечо, и тело его выгнулось навстречу, прося еще, пока мужская ладонь спускалась ниже – по ребрам, по дрожащему животу, – пока не сомкнулась вокруг его истекающего смазкой члена. Первое же грубое движение вырвало из груди Чимина сдавленный стон, и он забился в чужих руках, но ремень держал его на месте, а безжалостная ладонь задавала ритм – быстрый, рваный, выбивающий из легких воздух и мысли, оставляя только это пожирающее его изнутри наслаждение.       Чимин уже чувствовал, как напряжение внизу живота скручивается в тугую спираль, готовую вот-вот разорваться, как его дыхание превратилось в частые, рваный всхлипы, а бедра сами собой начали подаваться навстречу каждому резкому движению чужой ладони. Он был на самом краю, еще секунда – и он бы сорвался в ослепляющее все изнутри освобождение, как вдруг чужие пальцы сомкнулись у основания его члена и сжались, перекрывая саму возможность разрядки. Чимин захрипел, дергаясь в стальной хватке ремня на шее, и из его груди вырвался, полный муки и мольбы стон. Незнакомец не двигался, лишь держал его на грани, позволяя пульсации и сладкой судороге прокатиться по телу и угаснуть, не получив выхода, и дыхание Чимина сорвалось в жалкий всхлип.       Он все еще дрожал, все еще не мог выровнять дыхание после жесткого отказа в разрядке, когда позади него раздался металлический звук расстегиваемой молнии, он дернулся и ремень на шее снова врезался в горло. Он не успел даже осмыслить происходящее, как почувствовал, как незнакомец повел бедрами, и горячая, влажная от смазки головка коснулась его ягодиц. Мужчина провел членом медленно, скользя между ягодиц, и Чимин ощутил, какой он горячий, а обильная смазка делала движения легкими, скользящими. Он проскулил, уткнувшись затылком в плечо незнакомца, когда тот начал двигаться – размеренно, проезжаясь всей длиной между его сжатых ягодиц, размазывая смазку по разгоряченной коже и заставляя Чимина дрожать от предвкушения и жгучего желания, которое пульсировало в каждой клеточке его тела.       Незнакомец схватился за свободный конец ремня и толкнул Чимина вперед, заставляя его оторваться от своей груди и снова упереться дрожащими руками в матрас. Ремень натянулся, врезаясь в горло, и Чимин, чтобы не задохнуться, задрал голову назад, прогибаясь в спине еще глубже и чувствуя, как от нехватки кислорода все ощущения вспыхнули с оглушительной силой. Каждое прикосновение, каждый шорох, каждый удар собственного сердца стали ярче, острее. Мужчина сзади него собрал влажную смазку со своего члена, два горячих, скользких пальца без предупреждения вошли в Чимина, растягивая, заполняя, и он застонал в голос – протяжно, чувствуя, как тело само подается назад, навстречу этому жадному вторжению, выпрашивая больше.       Пальцы внутри него двигались с ленивой уверенностью, одно точно движение – и Чимин выгнулся дугой, чувствуя, как по позвоночнику прокатилась обжигающая судорога, а перед глазами поплыли темные круги. Ремень на шее натянулся, перехватывая дыхание, и от этой смеси удушья и наслаждения мир сузился до одной точки, в которую упирались чужие пальцы, заставляя его дрожать, всхлипывать и подаваться бедрами назад, вымаливая еще.       Незнакомец убрал пальцы и вошел одним глубоким толчком, заполняя собой до предела, и Чимин вскрикнул в голос, чувствуя, как тело насаживается на твердую плоть. Когда бедра мужчины впечатались в его ягодицы, хватка на ремне ослабла, чтобы Чимин по инерции качнулся вперед, соскальзывая с члена почти до самого конца, но тут же ремень снова натянулся, возвращая его обратно, насаживая до основания с такой силой, что из горла вырвался захлебывающийся стон. Мужчина задал этот ритм, позволяя Чимину соскальзывать вперед и возвращая его обратно рывком поводка, и каждый раз член входил глубоко, заполняя его целиком, выбивая из легких воздух и мысли.       Он одной рукой управлял ремнем, а другой жадно скользил по телу Чимина, сжимая ягодицы, оставляя на коже красные следы от пальцев, впиваясь в талию с такой силой, словно боялся, что его добыча исчезнет. Незнакомец натягивал Чимина на себя, заставляя принимать каждый толчок еще глубже, еще резче, вбиваясь в него с ритмом, от которого кровать скрипела и билась изголовьем о стену.       Мужчина сделал последний, резкий толчок, отпуская ремень. Чимин, лишенный опоры и обессиленный, рухнул грудью на кровать, загнанно дыша, не в силах пошевелиться. Позади него послышался звук расстегиваемой пряжки, ремень ослаб на шее и соскользнул прочь, и Чимин впервые за долго время вдохнул полной грудью – жадно, до головокружения, – и мир на мгновение поплыл перед глазами от хлынувшего в легкие кислорода.       Незнакомец перехватил его запястья и завел их за спину, Чимин почувствовал, как знакомая кожа ремня обвивается вокруг его запястий – крепко, фиксируя руки в беспомощном положении. Сильные руки взяли его за талию, словно он был тряпичной куклой, – и одним плавным движение перевернули и поменяли их местами. Чимин оказался сверху, а мужчина откинулся спиной на изголовье кровати, устраиваясь удобнее, и теперь он сидел у него на бедрах, чувствуя, как чужие пальцы крепко, до синяков, впиваются в талию. Незнакомец одним резким движение насадил на себя, и Чимин выгнулся, застонав в голос, запрокидывая голову назад.       В этой позе, сидя сверху, Чимин, казалось бы, должен был чувствовать себя наездником, но на деле он не ощущал ни капли контроля – ни над своим телом, ни над происходящим, ни над собственным голосом, срывавшимся на стоны при каждом движении. Связанные за спиной запястья лишали его возможности опереться или отстраниться, и он был полностью во власти того, кто держал его за талию и направлял, задавая ритм, глубину, темп – все. Чимин с трудом приоткрыл отяжелевшие веки и посмотрел вниз, в эти глаза, горящие в темных провалах костяной маски, в это застывшую ухмылку черепа, которая сейчас казалась ему не угрожающей, а дьявольски возбуждающей. Он чувствовал, как дрожат бедра, как перехватывает дыхание, и глядя в глаза незнакомца осознал, что готов кончить прямо сейчас, только от одного этого взгляда.       Чимин чувствовал, как его тело плавилось, рассыпалось на атомы под этим пристальным взглядом. Губы сами собой приоткрылись, и с них сорвался сдавленный, почти невесомый шепот:       — Юнги… я больше не могу…       Мужчина сорвал с себя маску одним быстрым движением, отбросив ее куда-то в сторону, и в лунном свете проступили родные, любимые черты – острые скулы, бледная кожа, темные, полные голода и нежности глаза. Юнги одной рукой вцепился в затылок Чимина, притягивая его к себе, и накрыл его приоткрытые губы жадным поцелуем, проталкивая язык в горячий, податливый рот. Чимин застонал прямо в поцелуй, чувствуя, как по телу прокатывается еще более острая волна возбуждения, и подался навстречу, отвечая так же жадно, так же отчаянно.       Юнги продолжал вбиваться в его тело, не сбавляя ритма, и каждое движение отдавалось в Чимине волной удовольствия, от которой сжимались пальцы на связанных за спиной руках. Он лизнул припухшую, искусанную губу парня и толкнулся особенно глубоко, так, что Чимин открыл рот в немом стоне, не в силах вытолкнуть из груди ни звука. Юнги смотрел на него снизу вверх – раскрасневшегося, дрожащего, – и в его глазах плескалась такая темная, собственническая нежность.       — Солнце, – выдохнул Юнги хрипло, поглаживая пальцем затылок Чимина, продолжая двигаться внутри него, — ты сам это затеял.       Парень всхлипнул в ответ на эти слова, чувствуя, как последние остатки сдержанности рушатся, и закивал, не в силах говорить, потому что из него выбивали остатки мыслей. Юнги развязал его запястья, освобождая руки, и ремень соскользнул с кожи, оставляя после себя красные следы, которые еще долго будут напоминать о сегодняшней ночи. Чимин тут же вцепился пальцами в его плечи, прижимаясь всем телом, зарываясь лицом в изгиб его шеи, вдыхая родной запах.       Юнги сместил угол, и каждое его движение стимулировало точку, которая заставляла Чимина дрожать и захлебываться стонами. Тело выгибалось навстречу, пальцы оставляли полумесяцы на плечах Юнги, а из груди вырывались рваные звуки, которые становились все громче. Он вбивался в него снова и снова, не сбавляя темпа, одной рукой придерживая за талию, а второй зарываясь в волосы на затылке, и Чимин чувствовал, как напряжение скручивается в тугую спираль. Он закричал – громко, не узнавая собственного голоса, – когда оргазм накрыл его с головой, выбивая воздух из легких и заставляя тело содрогаться в сладких, неконтролируемых судорогах. Юнги толкнулся в него еще несколько раз и замер, с низким, гортанным стоном изливаясь внутрь, прижимая Чимина к себе так крепко, словно хотел вжать его в собственную грудную клетку.       Они оба лежали на смятых, влажных от пота простынях, пытаясь привести дыхание в норму. Грудь Чимина все еще вздымалась часто и рвано, а по телу разливалась тягучая истома, в которую он погружался, как в горячую воду, чувствуя, как пальцы Юнги лениво перебирают его спутанные волосы.       — Знаешь, – раздался хрипловатый, все еще немного сбитый голос Юнги, — я чуть не рассмеялся, когда ты начал кричать, что ничего не знаешь.       Чимин тихо фыркнул, уткнувшись носом в его горячее плечо, и провел кончиками пальцев по груди Юнги, очерчивая невидимые узоры.       — А я как только увидел тебя в этом костюме, – прошептал он с сытой улыбкой, — хотел сразу встать на колени и отсосать тебе.       Юнги хмыкнул, и его грудная клетка завибрировала под щекой Чимина от тихого, довольного смеха.       — Значит, в следующий раз начнем с этого.       Чимин лишь закатил глаза, но губы его сами собой растянулись в улыбке.