Архитекторы Пепла

Дождь над Лондоном шёл уже третьи сутки. Он лил не переставая, словно сама природа оплакивала то, во что превратилась магическая Британия: тяжёлые холодные струи обрушивались на мостовые с упорством, граничащим с одержимостью. Косые, хлёсткие потоки воды безжалостно били по шпилям Министерства, смывая с выщербленного, покрытого копотью камня следы вчерашнего сражения. Где-то внизу, в Косом переулке, сквозь серую пелену ливня тускло горели факелы — их зажгли последователи «Тени Рассвета», патрулирующие улицы нового порядка. Их силуэты двигались размеренно, как хорошо отлаженный механизм, несущий смерть любому, кто посмеет выглянуть из дома после комендантского часа. Воздух стал тяжёлым от влаги, промозглого холода и того особого, липкого страха, что поселился в городе вместе с новой властью. Драко Малфой стоял у высокого, от пола до потолка, окна в личных покоях Лорда, прижавшись лбом к холодному стеклу, на котором тут же оседал конденсат от его дыхания. За спиной потрескивал камин, отбрасывая пляшущие оранжевые тени на стены, затянутые тяжёлым чёрным бархатом, который поглощал звуки и свет, делая комнату похожей на гроб — роскошный, но всё же гроб. Бывший кабинет министра магии, переделанный под резиденцию Скорбящего, теперь напоминал алтарь, где вместо икон висели карты военных действий и списки казнённых. Здесь пахло озоном после недавней магической вспышки, старой кровью, въевшейся в щели между каменными плитами, и чем-то ещё — тем неуловимым пряным ароматом, что всегда сопровождал Гарри. Магическая энергия Лорда витала в воздухе, оседая на коже Драко липким, тягучим возбуждением, заставляя волоски на руках вставать дыбом, а внутри разливалось странное, почти болезненное тепло. Каждый вдох приносил эту силу, и Драко чувствовал, как она просачивается сквозь поры, смешивается с его собственной магией, искажая, перекраивая, делая их чем-то единым. Он ненавидел это чувство. И одновременно жаждал его — как наркоман жаждет дозу, как умирающий от жажды глоток воды, даже зная, что она может оказаться ядом. — Ты слишком долго смотрел на него сегодня, — раздался голос позади — глухой, низкий, идущий словно из самой тьмы, сгустившейся в углах комнаты. Драко не обернулся. Он знал: Гарри всё ещё в маске — тяжёлой, из полированного обсидиана, с узкими прорезями для глаз, которые скрывали ту самую молнию, изменившую мир. Скорбящий не снимал её при посторонних. Даже при своих генералах, проливавших кровь по его приказу. Даже при тех, кто убивал детей и стариков, шепча его имя как молитву. Только при Драко. Только когда они оставались вдвоём в этой комнате, запертой сотней заклинаний, Гарри позволял себе снять чёрную маску — и тогда Драко снова видел лицо мальчика, который когда-то не смог произнести «Авада Кедавра». Теперь это лицо принадлежало монстру. Но Драко всё равно хотел его. — Он пялился на тебя, — тихо ответил Драко, прижимаясь лбом к холодному стеклу и чувствуя, как дрожь пробегает по позвоночнику — не от холода, а от ревности, что сворачивала внутренности тугим узлом. — Этот выскочка, Торн. Ты что, не заметил? Я видел, как он смотрел. Как на божество. Как на… — Как на цель? — Гарри усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего тёплого — только холодная, расчётливая насмешка человека, привыкшего, что его боготворят. — Торн предан. Он хороший солдат. Лучший из тех, кто пришёл ко мне в первые дни. — Он хочет забраться к тебе в постель, Гарри, — Драко наконец развернулся, прислонившись спиной к стеклу, чтобы видеть лицо — точнее, маску — того, кому принадлежала его жизнь. — Не будь слепым. Ты же видишь, как он смотрит на тебя. Как облизывается, когда ты проходишь мимо. Как задерживается в комнате после собраний, надеясь, что ты позовёшь его остаться. Тишина. Густая, давящая, как вода над утопающим. Драко повернулся полностью, впуская в лёгкие больше этого проклятого воздуха, пропитанного магией Гарри. Гарри сидел в кресле у камина — расслабленно, почти лениво, откинув голову на высокую спинку, но эта расслабленность была обманчивой, как затишье перед бурей. Обсидиановая маска блестела в свете огня, отражая пляшущие языки пламени, и Драко не видел глаз, но знал — те смотрят на него в упор, не мигая, сканируя каждое движение, каждый удар сердца. Чёрные перчатки из драконьей кожи, мягкие, но прочные, сжимали подлокотники с такой силой, что костяшки пальцев, должно быть, побелели. Одежды Скорбящего — простые, без излишеств: чёрная рубашка, брюки, сапоги, но скроенные так, чтобы подчёркивать каждое движение мышц, чтобы при каждом шаге Лорда окружающие видели не человека, а хищника. Драко знал это тело. До последнего миллиметра. До каждого шрама — старого и нового, до каждой родинки, до того, как напрягаются мышцы на спине, когда Гарри злится, до того, как дёргается уголок губ, когда он сдерживает улыбку. Он знал это тело лучше, чем своё собственное. — Подойди, — приказал Гарри. Голос из-под маски звучал глухо, приглушённо, но в нём была сила, от которой у Драко мгновенно пересохло во рту, а колени стали ватными. Магия Гарри ударила в него, как волна — не отталкивающая, нет, а всасывающаяся в поры, текущая по венам, заставляющая сердце биться быстрее, а дыхание становиться глубже и чаще. Это был их проклятый симбиоз. Тёмная энергия, которую Гарри излучал постоянно, для всех остальных была ядом. Она вызывала страх, отвращение, желание бежать не оглядываясь — у тех, кто был слаб, начинались головная боль, тошнота, панические атаки. Но Драко… его собственная магия, деформированная годами войны и отчаяния, издевательств и предательств, настроилась на эту частоту. И теперь присутствие Гарри рядом действовало на него как самый сильный в мире афродизиак — жаркий, неотступный, сводящий с ума. Он сделал шаг. Второй. Третий. Ноги дрожали, каждый шаг давался с трудом, будто он шёл против ураганного ветра. Но это был не ветер. Это была магия Гарри, которая одновременно притягивала и отталкивала, создавая поле напряжения, от которого волосы на голове Драко шевелились. Колени дрожали не от страха — от желания, такого острого, что оно граничило с болью, такой нестерпимой, что хотелось кричать. От близости Гарри перехватывало дыхание, а в паху тяжелело и ныло. Гарри протянул руку — лениво, собственнически, не сомневаясь ни секунды, что Драко подойдёт и возьмёт её. Драко встал между его коленями, чувствуя жар, исходящий от тела Гарри, и глядя на чёрное стекло маски, в котором отражался его собственный искажённый силуэт. — Сними, — прошептал Драко. Голос сорвался на хрип, и он ненавидел себя за эту слабость, но ничего не мог поделать. Рядом с Гарри он всегда превращался в комок нервов и желания. Медленно, почти театрально, Гарри поднёс пальцы к застёжкам на затылке. Щелчок. Ещё один. Ещё. Обсидиановая маска отделилась от лица с тихим шипением спадающего напряжения, и Драко наконец увидел его. Зелёные глаза светились изнутри — не тьмой, нет. Тем, что было глубже тьмы, той первозданной пустотой, из которой рождаются звёзды и чёрные дыры. В них отражались миллионы смертей, и боль, и ярость, и обещание вечности. Шрам, бледный на смуглой коже — Гарри почти не бывал на солнце в последние годы, но его кожа почему-то потемнела, будто впитывала магию, — тянулся от лба до скулы, пересекая бровь и оставляя её навеки приподнятой в насмешливом изгибе. Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, победитель Тёмного Лорда, спаситель мира, который же он и сжёг дотла. Он же — Скорбящий, Архитектор Пепла, человек, поджёгший Министерство собственноручно и смотревший, как оно горит, с улыбкой на губах. — Ты ревнуешь, — сказал Гарри, и его губы — полные, чувственные — изогнулись в опасной, почти хищной улыбке. — Мне это нравится. Твоя ревность пахнет горелым миндалём. Горько и сладко одновременно. — Я хочу вырвать ему глаза, — выдохнул Драко, и в его голосе не было ни капли шутки. — За то, как он смотрел на тебя. За то, как он смотрит. За каждый его взгляд, каждый вздох в твою сторону. Гарри схватил его за бёдра — рывком, резко, не спрашивая разрешения — и притянул к себе, заставляя оседлать свои колени, широко расставленные, чтобы Драко мог устроиться удобнее. Драко ахнул — не от грубости, к грубости он давно привык, — а от того, как магия Гарри обожгла его сквозь одежду. Этот ток пробегал между ними всегда при касании, электрический разряд чужой силы, которая почему-то стремилась к его телу, как молния к громоотводу. Пальцы Гарри впились в бёдра Драко, и даже через плотную ткань брюк он чувствовал обжигающий жар этих ладоней. — Ты не тронешь Торна, — Гарри говорил тихо, почти ласково, но пальцы сжимали бёдра Драко с такой силой, что Драко уже знал — завтра утром на его бледной коже расцветут синяки в форме отпечатков пальцев. — Он нужен мне. Его отряд — лучший в северных графствах, его методы допроса приносят результаты, а его фанатичная преданность заражает остальных. Он — инструмент. Хороший инструмент. А ты… — Гарри замолчал, и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах. — Ты нужен мне больше, — закончил он, и в голосе его впервые за вечер мелькнуло что-то настоящее, не спрятанное за маской власти и жестокости. — Докажи, — прошептал Драко, упираясь ладонями в широкие плечи Гарри, чувствуя под тканью рубашки твёрдые мышцы, каждый бугорок которых он изучил наизусть. — Докажи, что я тебе нужен. Не словами. Зелёные глаза вспыхнули — буквально, в глубине радужки загорелись багровые искры, и Драко на секунду испугался, что перешёл черту. Но потом Гарри улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Драко подкашивались колени, даже когда он сидел. В следующее мгновение мир перевернулся. Драко оказался на полу — на медвежьей шкуре перед камином, такой мягкой и пушистой, что она казалась живой. Спина коснулась ворса, а запястья уже были прижаты к полу над головой — Гарри держал их одной рукой, не сильно, но так, что вырваться было невозможно. Гарри нависал сверху, тяжёлый и горячий, прижимая Драко всем телом к полу, и его магия заливала комнату, как чернила заливают чистый лист пергамента, — неостановимо, окончательно, бесповоротно. Драко застонал — громко, не стесняясь, выгибаясь под Гарри, вжимаясь в него бёдрами. Он знал, что комнаты звукоизолированы — Гарри сам наложил эти чары после того, как один из генералов услышал слишком много. Знал, что никто не войдёт — дверь заперта заклинанием, которое открывается только по воле Скорбящего. Но главное — он знал, что Гарри хочет слышать его. Гарри нужны были эти звуки — подтверждение того, что Драко здесь, что он чувствует, что он поддаётся. — Ты пахнешь страхом и похотью, — Гарри склонился к его уху, касаясь губами мочки, проводя по ней языком, и от этого прикосновения по спине Драко пробежала судорога. — Но страх — не твой. Ты боишься за меня, Драко? Думаешь, этот ничтожный фанатик может отнять у тебя то, что принадлежит тебе по праву? Думаешь, я позволю кому-то встать между нами? — Никто, — выдохнул Драко, выгибаясь навстречу, чувствуя, как твёрдый член Гарри упирается в его бедро даже сквозь одежду. — Никто не смеет… — Никто не посмеет, — согласился Гарри, и в его голосе была абсолютная уверенность бога, который знает: его воля — закон. Он рванул рубашку Драко — дорогую, шёлковую, бледно-серую, из тех, что шили на заказ в Париже у портного, обслуживавшего французскую магическую элиту. Пуговицы разлетелись по комнате, звякнув о каменный пол и мебель, — крошечные перламутровые кружочки, которые теперь валялись в пыли. Грудь Драко обнажилась, бледная, почти прозрачная в свете камина, соски сразу затвердели от холодного воздуха и ещё большего холода, который источала магия Гарри. И Гарри припал к его груди губами — не нежно, нет. Жестоко. Он кусал сосок, прикусывал его зубами, пока Драко не вскрикнул от резкой, острой боли, а потом тут же зализывал укус языком — горячим, влажным, дразнящим. Этот контраст — боль и ласка, грубость и нежность — сводил с ума, разрывал сознание на части, заставлял хотеть ещё, сильнее, грубее. — Раздевайся, — приказал Гарри, отстраняясь ровно настолько, чтобы Драко мог двигаться. Он сел на пятки, всё ещё прижимая запястья Драко к полу, но потом отпустил, давая свободу. — Я хочу видеть тебя. Всего. Сейчас. Драко не стал медлить. Пальцы дрожали, когда он расстёгивал брюки, — мелкая, противная дрожь, которая никак не хотела униматься. Он стянул их вместе с бельём, извиваясь на шкуре, задевая пятками ворс, и наконец остался полностью голым — бледным, уязвимым, дрожащим не столько от холода, сколько от предвкушения. Он знал, как Гарри любит смотреть на него — голого, распростёртого на медвежьей шкуре, полностью открытого перед человеком, который мог уничтожить целый город одним щелчком пальцев. Знал, что Гарри рассматривает его как произведение искусства, — и эта мысль заставляла кровь приливать к щекам и не только к ним. Это осознание делало его только твёрже. Член стоял, упираясь в живот, головка блестела в свете камина, и Драко не пытался этого скрыть. — Красивый, — протянул Гарри, и в его голосе слышалось что-то животное, первобытное. Хищник, оценивающий добычу. — Мой. Он навис снова, прижимая Драко к шкуре всем телом — тяжёлым, горячим, мускулистым. Одежды Скорбящего были грубыми — кожа, металл заклёпок, плотная шерсть мантии. Они царапали обнажённую кожу Драко, оставляя красные полосы на боках и груди, и этот дискомфорт только подстёгивал желание, делал его острее, извращённее. — Повернись, — велел Гарри, отодвигаясь ровно настолько, чтобы Драко мог перекатиться. Драко послушно перевернулся на живот, утыкаясь лицом в мягкий мех, который пах дымом, потом и чем-то звериным. Он слышал, как Гарри возится сзади — расстёгивает ремень, тянет ткань брюк, — слышал тяжёлое дыхание — не только своё, но и Гарри. И когда на его ягодицы легла горячая ладонь — сухая, жёсткая, мозолистая от рукояти палочки и меча, — он зажмурился от предвкушения, впиваясь зубами в мех, чтобы не застонать раньше времени. — Ты знаешь, что будет дальше? — спросил Гарри, проводя пальцем по ложбинке между ягодицами — медленно, дразняще, не касаясь того места, куда так хотелось Драко. — Да, — выдохнул Драко в мех, чувствуя, как его член пульсирует от каждого прикосновения, как яйца тяжелеют и подтягиваются. — Скажи, — потребовал Гарри, нажимая пальцем чуть сильнее, но всё ещё не проникая. — Ты… — Драко сглотнул, язык не слушался, горло пересохло. — Ты возьмёшь меня. Жёстко. Так, что я буду кричать. Так, что буду молить о пощаде и просить ещё в одном и том же крике. — Именно, — Гарри наклонился, и его горячее дыхание коснулось затылка Драко, шеи, плеч. — А потом, когда ты уже не сможешь стоять на ногах и слова будут путаться, я сделаю это снова. И ты будешь благодарить меня за каждый толчок, за каждую секунду, за каждый миг, когда я внутри тебя. Ты будешь благодарить меня за то, что я выбрал тебя. Магия между ними пульсировала, как второй пульс — сильнее, глубже, навязчивее. Драко чувствовал, как энергия Гарри проникает в него — не физически, но через кожу, через воздух, через сам факт близости. Его член был твёрдым до боли, упираясь в мех шкуры, оставляя на ворсе влажное пятно предэякулята, и каждая секунда ожидания превращалась в пытку, в сладкую томительную агонию. Гарри щедро смазал пальцы — откуда-то из воздуха материализовался флакон из тёмного стекла, который он явно держал под рукой, в кармане или в складке одежды. Драко не видел, но чувствовал: прохладное масло с пряным запахом лаванды и чего-то терпкого коснулось его входа, и он непроизвольно сжался, закусив губу от неожиданности. — Расслабься, — голос Гарри стал тише, мягче — таким он бывал только здесь, только с Драко. — Ты знаешь, как это бывает. Доверься мне. Я не сделаю тебе больно. Не больше, чем ты хочешь. Первый палец вошёл легко — Драко был не новичком в этом, его тело помнило каждое прикосновение Гарри, каждую ласку. Он выдохнул, стараясь расслабить мышцы, и Гарри похвалил его, погладив свободной рукой по спине — длинными, успокаивающими движениями от лопаток до поясницы. Эта нежность в сочетании с тем, что они делали, заставляла сердце Драко биться где-то в горле, а на глаза наворачиваться непрошеные слёзы. Второй палец. Третий. Растяжка была методичной и почти клинической — Гарри делал это так часто, что движения стали отточенными и точными, как у целителя. Но когда он загнул пальцы, ударив по простате, Драко вскрикнул и дёрнулся всем телом, выгибаясь на шкуре, как уж на сковородке. — Тихо, — Гарри убрал руку, оставляя Драко пустым и дрожащим. — Не сейчас. Ещё рано. Терпи. — Пожалуйста, — прошептал Драко, и в его голосе была мольба, которую он никогда не позволил бы услышать никому, кроме Гарри. — Гарри, пожалуйста… не мучай меня… я больше не могу ждать… — Чего ты хочешь? — Гарри скользнул рукой по бедру Драко, сжал ягодицу, раздвинул её, чтобы видеть пульсирующее, раскрытое отверстие. — Скажи словами. Я хочу услышать. — Тебя, — выдохнул Драко, утыкаясь лбом в ладони. — Внутри. Сейчас. Пожалуйста, Гарри, войди в меня. Возьми меня. Сделай меня своим. Гарри убрал пальцы. Драко услышал, как он расстёгивает ширинку, и его член дёрнулся в предвкушении, из головки вытекло ещё немного смазки. Когда головка упёрлась в расслабленное влажное отверстие, он замер, не в силах дышать, чувствуя каждый миллиметр этой близости. — Смотри на меня, — велел Гарри, сжимая его бедро свободной рукой. Драко с трудом повернул голову, встречаясь с зелёными глазами, которые горели в полумраке как два изумруда. Они горели буквально — в глубине радужки плясали чёрные искры, как звёзды на ночном небе, и Драко знал, что его собственные глаза сейчас такие же — серебряные, с вкраплениями тьмы. Магия связывала их, перетекала от одного к другому, делала двумя половинами одного целого. — Ты мой, — сказал Гарри, и это было не вопросом и не утверждением — это было заклинанием. — Запомни это, когда будешь кричать. Запомни, когда будешь кончать. Запомни, когда утром проснёшься в моей постели. Ты мой, Драко. Всегда был. И всегда будешь. И он вошёл. Одним толчком — глубоким, грубым, не оставляющим места для сомнений. Драко вскрикнул, вцепившись пальцами в мех, разрывая его, чувствуя, как шерсть царапает ладони. Боль была острой, но короткой — магия Гарри заструилась по их связи, обезболивая, расслабляя, превращая дискомфорт в нечто иное, в то, для чего в человеческом языке не было названия. В нечто тёмное и сладкое, как самый дорогой яд. Гарри замер на секунду, давая Драко привыкнуть, ощущая, как его член сжимают горячие, пульсирующие стенки. Потом начал двигаться. Медленно сначала — выходя почти полностью и снова входя, растягивая удовольствие, заставляя Драко чувствовать каждый миллиметр. Это не было любовью. Это было завоеванием, утверждением власти, демонстрацией того, кто здесь хозяин. Гарри брал его жёстко и глубоко, и каждый толчок сопровождался вспышкой магии, от которой у Драко темнело в глазах, перед ними плыли оранжевые круги от камина, смешиваясь с чёрными искрами собственной магии. Он кричал — громко, не сдерживаясь, не пытаясь прикусить губу или уткнуться в мех, и эти крики отражались от каменных стен, возвращаясь эхом, многократно усиленные акустикой комнаты. — Громче, — потребовал Гарри, вбиваясь в него с такой силой, что Драко сдвигался по шкуре, царапая мех ногтями, оставляя полосы на камне под ним. — Пусть слышат. Пусть знают, кому ты принадлежишь. Пусть каждый в этом здании слышит, как кричит Драко Малфой подо мной. — Тебе, — выдохнул Драко, и голос сорвался на всхлип, на полустон-полуплач. — Только тебе… никому больше… никогда… Гарри наклонился, обхватывая его грудь рукой и приподнимая, заставляя выгнуть спину. В этой позе член входил ещё глубже, под другим углом, и Драко почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы — от переполняющих ощущений, от магии, разрывающей его изнутри, от осознания, что никто в этом мире, ни один человек не сможет дать ему такое чувство полноты. Только Гарри. Только его Тёмный Лорд, его палач и его спаситель в одном лице. — Кончай, — приказал Гарри, и это слово ударило по Драко, как заклинание, как Непростительное, которому невозможно сопротивляться. Он кончил с криком — громким, хриплым, почти звериным, изливаясь на медвежью шкуру длинными, пульсирующими толчками. Его тело содрогалось в судорогах оргазма, мышцы живота свело, а пальцы вцепились в мех так, что вырвали клок. Но Гарри не остановился. Он продолжал двигаться — грубо, неистово, вгоняя Драко в состояние, граничащее с обмороком, когда реальность распадается на отдельные вспышки света, боли и наслаждения, перемешанные в один коктейль. Когда Гарри кончил, он вжался в спину Драко всем телом, укусив его за плечо — сильно, до крови, до солёного привкуса на языке. Драко почувствовал жар внутри, горячий и обильный, заливающий его, и это последнее ощущение смешалось с болью от укуса, с запахом меди и пота, с треском умирающего камина. Они лежали так несколько минут — тяжело дышащие, мокрые от пота, опутанные магией друг друга, связанные теснее, чем любыми узами брака или крови. Гарри первым пришёл в себя. Он перевернул Драко на спину осторожно, будто тот был сделан из стекла, и провёл ладонью по его лицу, стирая слёзы, которых Драко не замечал. — Ты плачешь, — тихо сказал он, и в этом шёпоте не было насмешки — только констатация факта и что-то похожее на благоговение. — Это от счастья, — ответил Драко, и его голос звучал хрипло, сорванно, будто он прокричал несколько часов подряд. — От того, что ты есть. От того, что ты выбрал меня. Гарри наклонился и поцеловал его — мягко, почти нежно, в самый уголок губ, туда, где кожа была особенно тонкой. Поцелуй длился секунду, но Драко запомнил его навсегда. — Ты — единственная моя слабость, — прошептал Гарри, касаясь лбом лба Драко. — Никогда об этом не забывай. Если с тобой что-то случится, я сожгу этот мир дотла. И себя вместе с ним. Драко закрыл глаза, чувствуя, как Гарри поднимает его на руки — легко, будто ничего не весит, — и несёт в ванную. Вода будет горячей, почти обжигающей, и Гарри будет мыть его сам — осторожно, почти благоговейно, как самую дорогую вещь в мире, как сокровище, которое не доверят никому другому. Он будет промывать спутанные волосы, оттирать засохшую сперму с живота, целовать каждый синяк, который сам же и оставил. А завтра он снова наденет маску Скорбящего, и мир затрепещет перед его властью. Завтра он будет подписывать смертные приговоры и отправлять людей на верную смерть, и никто не увидит за чёрным обсидианом той нежности, которая сейчас светилась в его глазах. Но сейчас, в этой комнате, запертой от всего мира, были только они. Двое. Две половины одного проклятия. --- Торн проснулся в холодном поту. Простыни промокли насквозь, прилипая к телу, а сердце колотилось где-то в горле, пытаясь вырваться наружу. Ему снова приснился Скорбящий — фигура в чёрном, с лицом, скрытым обсидианом, которая высилась на фоне горящего Министерства, как статуя падшего ангела. Во сне Лорд подходил к нему, касался его плеча своей чёрной перчаткой, и от этого прикосновения тело Торна пронзала такая сила — электрическая, всепроникающая, — что он просыпался с криком, не в силах понять, был ли этот крик экстазом или агонией. Или тем и другим одновременно. Он ненавидел Драко Малфоя — бывшего правую руку самого Тёмного Лорда, выбравшего сторону победителя в последний момент, когда стало ясно, на чьей стороне перевес. Трусливый слизеринец, который не заслуживал стоять рядом со Скорбящим, дышать с ним одним воздухом, находиться в одной комнате. Торн был в «Тени Рассвета» с первого дня — он пришёл к Гарри Поттеру, когда тот ещё только собирал своих последователей, когда их было всего несколько десятков отчаянных, голодных, злых магов, уставших от старого порядка. Он убивал, пытал, сжигал дотла старый мир, чтобы построить новый. Своими руками. Своей магией. Своей кровью, которую проливал не раз и не два. И что он получил в награду? Драко Малфоя, который даже на собраниях сидел слишком близко к Лорду — на расстоянии вытянутой руки, а иногда и ближе. Который имел наглость касаться руки Скорбящего, когда подавал ему свитки, — якобы случайно, якобы невзначай, но Торн видел, как замирали пальцы Малфоя на запястье Лорда на долю секунды дольше, чем требовалось. Который смотрел на остальных — на него, на других генералов — так, словно они были насекомыми под его ногами, грязью на его идеальных ботинках из драконьей кожи. Торн оделся дрожащими руками, натягивая форму — чёрную, с серебряной эмблемой «Тени Рассвета» на рукаве. Вышел из своей комнаты в штабе организации — бывшем здании Министерства, перестроенном под нужды новой власти, где вместо кабинетов чиновников теперь были казармы, допросные и личные покои Скорбящего на верхнем этаже. Коридоры были пусты в этот час — глубокая ночь, когда даже патрульные сменяются, а факелы горят вполнакала, отбрасывая длинные, чудовищные тени на стены. Но в кабинете Скорбящего горел свет. Торн шёл на свет, как мотылёк на пламя, как самоубийца на край крыши, — зная, что это убьёт его, но не в силах остановиться. Он знал, что не должен этого делать. Знал, что Лорд не любит, когда его беспокоят без вызова, особенно ночью, особенно без доклада о чрезвычайной ситуации. Но жажда — жгучая, безумная, нечеловеческая — гнала его вперёд, заставляла ноги переступать одна за другой, скользить по каменному полу, приближаться к запретной двери. Дверь была приоткрыта. Торн заглянул внутрь — сначала одним глазом, потом, когда сердце пропустило удар, и вторым — и замер, превратившись в статую. Скорбящий сидел в кресле у камина без маски. Гарри Поттер. Тот самый. Шрам, зелёные глаза, тёмные волосы, которые отросли и теперь падали на лоб, скрывая половину лица. Но что-то неуловимо изменилось с тех пор, как Торн видел его в последний раз без маски, — взгляд стал тяжёлым, как ртуть, как свинец, как сама смерть. А на коленях у него сидел Драко Малфой. Голый. Бледная, почти светящаяся в темноте кожа, тонкие руки, обвившие шею Гарри, идеальная линия спины, изогнутой как лук. Торн видел это слишком хорошо — факелы горели ярко, камин тоже, и ничто не скрывало от него этой картины. Они не заметили Торна — или сделали вид, что не заметили. Гарри водил руками по спине Драко, медленно, почти лениво, и его пальцы оставляли на бледной коже красные следы — то ли от нажатия, то ли от магии. Драко запрокинул голову, обнажая длинную шею, и Гарри впился в него губами — там, где бешено бьётся пульс, где кожа особенно тонкая, и Торн видел, как дёрнулся кадык Малфоя, как приоткрылись его губы в беззвучном стоне. Торн должен был уйти. Он знал, что должен развернуться, убраться в свою комнату, запереться там и сделать вид, что ничего не видел. Но он не мог. Ноги приросли к полу, глаза вцепились в эту сцену, как когти, и он просто стоял, смотрел и умирал внутри. Гарри поднял голову, и его взгляд встретился с глазами Торна через щель в двери. Зелёный огонь ударил в мозг Торна — не заклинание, нет. Просто осознание. Скорбящий знал, что он здесь. Скорбящий знал с самого начала. Скорбящий хотел, чтобы он смотрел, — иначе дверь не была бы приоткрыта, иначе комнаты были бы запечатаны так, что и мышь не прошмыгнёт. — Иди сюда, — позвал Гарри, и голос его был спокоен, ровен, но от этого спокойствия кровь в жилах Торна превратилась в лёд, а сердце пропустило ещё один удар. Толкнув дверь, Торн вошёл. Колени дрожали так сильно, что он боялся упасть. Драко даже не обернулся — продолжал сидеть на коленях Гарри, прижимаясь к нему всем телом, обвив его шею руками, и в его позе было что-то нарочитое, демонстративное. Театральное. Как будто он знал, что за ними наблюдают, и наслаждался этим. — Ты шпионил за мной, Торн, — сказал Гарри, поглаживая бедро Драко длинными, ленивыми движениями, от которых на коже оставались розовые полосы. — Это нехорошо. Очень нехорошо. — Лорд, я… я не хотел… — голос Торна сорвался, превратился в хрип. Он опустил взгляд, уставился в пол, но краем глаза всё равно видел бледные ноги Драко, его ступни с идеальным педикюром, обхватившие бёдра Гарри. — Я знаю, чего ты хотел, — Гарри улыбнулся, и улыбка эта была страшной — в ней не было ни капли тепла, только холодная, хищная насмешка хищника, играющего с добычей. — Ты хотел быть на его месте. Ты хотел, чтобы я смотрел на тебя так же. Чтобы я касался тебя. Чтобы я… — Он замолчал, давая тишине сделать свою работу. Торн молчал. Потому что отрицать было бессмысленно. Потому что Гарри Поттер, Скорбящий, видел его насквозь, читал его мысли, чувствовал его желания — так же легко, как открывал книгу. Гарри перевёл взгляд на Драко. Тот наконец повернул голову, и на лице его играла ленивая, кошачья усмешка — опасная, самодовольная, победительная. Он смотрел на Торна сверху вниз, хотя физически был ниже — сидя на коленях Гарри, он всё равно возвышался над стоящим Торном. — Видишь, — обратился Гарри к Драко, поглаживая его по спине. — Твой выскочка пришёл сам. Что мне с ним сделать? Убить? Искалечить? Отправить в северные выработки? Драко соскользнул с колен Гарри с грацией хищника и встал — голый, нисколько не смущённый своей наготой, ни единым жестом не пытаясь прикрыться. Он был красив той опасной, почти пугающей красотой, которая бывает у змей и ядовитых цветов. Он подошёл к Торну вплотную, и тот почувствовал запах секса и магии, исходивший от блондина, — тяжёлый, пряный, вызывающий головокружение. — Я хочу, чтобы он смотрел, — тихо сказал Драко, не отводя взгляда от глаз Торна. Его голос был мягким, почти ласковым, но в нём сквозила такая жестокость, что у Торна свело желудок. — Хочу, чтобы он видел, что никогда не получит и крохи того, что есть у меня. Ни крохи. Ни взгляда. Ни прикосновения. Ни даже мысли о том, что он может занять моё место. — Жестокий, — усмехнулся Гарри, поднимаясь с кресла. В его голосе слышалось одобрение. — Ты жесток, Драко. Мне это нравится. Он подошёл к Драко сзади, прижимаясь к его спине, обхватывая за талию. Их тела смотрелись вместе как единое целое — тёмное и светлое, грубое и изящное, могучее и хрупкое. Гарри обхватил рукой горло Драко, не сжимая, просто держа, — собственнический жест, означающий «это моё». Драко запрокинул голову, прижимаясь затылком к плечу Гарри, и закрыл глаза. — Раздевайся, Торн, — приказал Гарри. — И сядь в кресло. Не двигайся. Ты будешь смотреть. Только смотреть. Это всё, что тебе позволено. Торн подчинился. Он стянул с себя одежду дрожащими руками — рубашка, штаны, сапоги, всё упало на пол беззвучной кучей. Он сел в то самое кресло, где минуту назад сидел Гарри. Кожа кресла ещё хранила тепло его тела — горячее, почти обжигающее. Торн вдохнул запах — озон, кровь, мужской пот, магия и что-то ещё, неуловимо сладкое, — и почувствовал, как его член начинает твердеть, подниматься, прижиматься к животу, выдавая его с головой. Драко рассмеялся — тихо, зло, с удовлетворением. — Видишь? — обратился он к Гарри, кивая на стоящий член Торна. — Ему нравится. Ему нравится быть униженным. Ему нравится, когда им командуют. Ему нравится, когда его заставляют смотреть на то, что он никогда не получит. — Заткнись, — бросил Гарри, но без злости, скорее с ленивой усмешкой. Он повернул Драко к себе лицом и поцеловал — глубоко, собственнически, жадно, так, что язык проник в рот, и Драко застонал, обвивая руками шею Гарри, прижимаясь к нему всем телом. Этот стон — низкий, горловой — разорвал тишину комнаты и ударил Торну прямо в пах. Торн смотрел. Он не мог отвести взгляд, хотя каждая секунда этой пытки врезалась в его сознание раскалённым железом. Гарри развернул Драко спиной к себе, толкнул его вперёд, заставляя опереться руками о письменный стол. Тот самый стол, за которым Скорбящий подписывал смертные приговоры. Тот самый стол, на котором лежали карты военных действий и списки имён, отмеченных красным. Драко послушно выгнулся, подаваясь назад, подставляясь, и это движение было таким откровенным, таким вызывающим, что Торн непроизвольно сжал подлокотники кресла. — Смотри, — повторил Гарри, обращаясь к Торну. — Смотри и запоминай. Ты никогда не получишь этого. Никто не получит. Только он. Он вошёл в Драко так же грубо, как в прошлый раз, — одним резким, глубоким толчком, и Драко вскрикнул, громко, на грани боли и наслаждения, выгибаясь ещё сильнее, вцепляясь пальцами в край стола. Стол заскрипел под их весом, чернильница подпрыгнула и опрокинулась, разливая чёрную жидкость по пергаментам. Гарри двигался резко, глубоко, и каждый толчок заставлял Драко вскрикивать снова и снова, и эти крики были музыкой для Торна — прекрасной и мучительной одновременно. Торн сжимал подлокотники кресла так, что трещали костяшки пальцев. Его член стоял колом, пульсируя в такт сердцу, упираясь головкой в живот, и он ненавидел себя за это возбуждение, презирал свою плоть за то, что она откликается на то, что его душа отвергает. Но тело не слушалось разума. Тело хотело того же — быть на месте Драко, чувствовать внутри себя силу Скорбящего, кричать от каждого толчка, царапать стол в поисках опоры. — Он хочет тебя, — выдохнул Драко между стонами, поворачивая голову так, чтобы видеть Торна. В его глазах плясало безумие — наслаждение собственной властью, удовольствие от чужой боли. — Посмотри на него, Гарри. Посмотри на его лицо. Он готов кончить просто от того, что смотрит. Просто от того, что видит тебя во мне. — Пусть, — Гарри ударил особенно сильно, вбиваясь в самое сердце Драко, и тот вскрикнул, царапая столешницу ногтями, оставляя глубокие борозды в старом дереве. — Пусть смотрит. Пусть знает. Ты — мой. Только ты. Никто другой никогда не займёт твоё место. Даже если он будет молить на коленях. Даже если отдаст всю свою магию. Даже если продаст душу. Драко кончил первым — с криком, изгибаясь под Гарри, как натянутый лук, который вот-вот лопнет. Его тело содрогалось в сильных, долгих спазмах оргазма, и Гарри продолжал двигаться, вбиваясь в расслабленную, податливую плоть, не давая Драко опомниться. Когда он кончил — глубоко внутри, с рыком, от которого у Торна заложило уши, — Драко почти потерял сознание. Его ноги подкосились, и Гарри удержал его, прижимая к себе одной рукой за талию, пока второй поглаживал по волосам. А потом повернулся к Торну. — Иди к себе, — сказал Гарри, и в голосе его не было ничего, кроме холода. Ни гнева, ни раздражения, ни даже пренебрежения — просто пустота. Такая же чёрная, как его маска. — И никогда больше не подходи к этой двери без вызова. Если я ещё раз замечу тебя здесь без приказа — ты умрёшь. Долго и мучительно. Я лично прослежу за этим. Торн вскочил, натягивая одежду дрожащими руками, путая рукава, не попадая в штанины. Он почти бежал по коридору, спотыкаясь о собственные ноги, и в ушах у него звенело — от криков Драко, от смеха Гарри, от собственного унижения, которое разъедало его изнутри, как кислота. Но хуже всего было другое. Он кончил в штаны, даже не коснувшись себя. Просто от того, что смотрел. Просто от того, что видел. И теперь по его бедру стекало тёплое, липкое, и это было самым унизительным моментом в его жизни — хуже, чем любые пытки, хуже, чем поражения, хуже, чем всё, что с ним случалось раньше. А в комнате за его спиной Гарри уложил Драко на медвежью шкуру и принялся расчёсывать его спутанные волосы длинными, медленными движениями, распутывая узлы кончиками пальцев, без расчёски, но удивительно терпеливо. Драко мурлыкал под этими ласками, как сытый кот, и на его губах застыла довольная улыбка. — Ты был прав, — сказал Гарри, и в его голосе звучала непривычная мягкость — та, которую Драко слышал только в минуты абсолютной приватности. — Он хотел меня. Хочет. Будет хотеть. Теперь он знает, что это невозможно. Что я никогда не посмотрю на него так, как смотрю на тебя. Что он для меня — только инструмент. Функция. Ничто. — Он будет страдать, — прошептал Драко, закрывая глаза и чувствуя, как пальцы Гарри массируют его кожу головы, снимая напряжение. — Он будет страдать долго. Может быть, всю жизнь. И каждый раз, когда он увидит меня рядом с тобой, он будет вспоминать эту ночь. И ненавидеть. И хотеть. И ненавидеть себя за то, что хочет. — Да, — согласился Гарри. — А ты будешь смотреть. И улыбаться. Потому что это твоя победа. Ты выиграл его — не в бою, не в интригах. Ты выиграл его тем, что просто существуешь. Что я выбрал тебя. Драко улыбнулся — ту самую улыбку, от которой у Торна подкашивались ноги. Улыбку победителя, который знает, что его трофей никогда не достанется другому, что он в безопасности, что его власть абсолютна. — Я люблю тебя, — сказал он, открывая глаза и глядя в зелёное, полное тьмы и обещаний лицо Гарри. Гарри наклонился и поцеловал его в лоб — долгим, мягким поцелуем, в котором было больше нежности, чем в любом прикосновении к губам. — Я знаю. --- Прошло три недели. Торн превратился в тень. Он выполнял приказы — безупречно, быстро, жестоко, с той холодной эффективностью, которая раньше приводила Скорбящего в восторг. Он лично казнил дюжину пленников — чистокровных и полукровок, стариков и детей, магов и сквибов, — подавлял бунт в северных графствах, приводя к повиновению целые деревни с помощью огня и меча, приводил к присяге новых последователей, обрабатывая их страхом и надеждой. Но каждую ночь, когда коридоры штаба пустели, он стоял у дверей кабинета Скорбящего и слушал. Слушал стоны Драко. Его крики, то высокие, то низкие. Властный голос Гарри, который приказывал, требовал, брал. Звуки их тел — влажные, ритмичные, бесконечные. А потом уходил в свою комнату и плакал. Он не знал, почему плачет — от унижения, от желания, от бессильной злобы или от того, что хотел быть на месте Драко так сильно, что это желание разрывало его изнутри, сворачивало внутренности в тугой узел и не отпускало даже во сне. Может быть, всё вместе. Может быть, что-то большее, для чего у него не было слов. В тот вечер Гарри позвал его сам. — Торн, — сказал он, когда собрание «Тени Рассвета» закончилось и генералы разошлись по своим делам, оставляя в зале только запахи магии, пота и страха. — Останься. Драко, стоявший за правым плечом Гарри, как всегда, на полшага ближе, чем позволял протокол, улыбнулся — криво, предвкушающе, облизнув губы. Он знал, что сейчас будет. И наслаждался этим знанием. Комната опустела. Стук каблуков генералов затих в коридоре. Остались только трое — Скорбящий в маске, его правая рука и фанатик, который мечтал о невозможном. Гарри снял маску — медленно, щелчок за щелчком, и Драко молча наблюдал, как открывается его лицо, как зелёные глаза вспыхивают в полумраке. Драко подошёл к нему и сел на подлокотник кресла, положив руку на плечо Гарри, — жест собственнический, интимный, демонстративный. — Торн, — начал Гарри, и голос его звучал почти устало, без той театральной силы, которую он включал на публике. — Ты хороший солдат. Лучший. Я ценю твою преданность. Правда ценю. Ты сделал для меня больше, чем многие из тех, кто сейчас носит генеральские знаки. — Я готов умереть за вас, Лорд, — выпалил Торн, и в его голосе слышалась такая искренность, что даже Драко на миг стало не по себе. — Я знаю, — Гарри посмотрел на него — прямо, открыто, без маски, без защиты. — Но я не хочу твоей смерти. Я хочу, чтобы ты понял одну простую вещь. Очень простую. И очень важную. Он притянул Драко к себе, усаживая на колени, — легко, будто тот ничего не весил. Тот не сопротивлялся, наоборот, обвил руками шею Гарри и потёрся носом о его щёку, как кот, требующий ласки. Его бледные пальцы запутались в тёмных волосах Гарри, и он тихо, довольно выдохнул. — Драко не просто моя правая рука, — сказал Гарри, глядя прямо в глаза Торну, не позволяя ему отвести взгляд. — Он — часть меня. Без него я не смогу править. Без него моя магия выйдет из-под контроля. Без него… я стану монстром, которого не сможет остановить никто. Даже я сам. Понимаешь? Он не любовник. Не игрушка. Он — мой якорь. Моя связь с реальностью. Моё напоминание о том, кем я был. — Я понимаю, — прошептал Торн, хотя на самом деле не понимал ничего, кроме того, что его сердце разбито на тысячи осколков и каждый осколок вонзается в лёгкие при каждом вдохе. — Нет, — Драко наклонился вперёд, глядя на Торна с высоты колен Гарри, и в его глазах плясал холодный, расчётливый огонь. — Ты не понимаешь. Ты думаешь, что это просто секс. Что Гарри может взять любого, кого захочет, — красивого, покладистого, преданного. Но это не так. Только я могу выдержать его магию. Только моя магия настроена на его частоту. Только я могу успокоить его, когда тьма внутри него становится слишком сильной. Только я. Не ты. Никто другой. — Драко, — предостерегающе сказал Гарри, но в его голосе не было настоящего желания остановить партнёра. — Пусть знает, — Драко улыбнулся, обнажая ровные белые зубы, и в этой улыбке было что-то звериное, готовое к прыжку. — Пусть знает, что он никогда не получит меня. Что он никогда не займёт моё место. Что он будет смотреть и умирать от зависти каждый день, каждую ночь, каждую секунду, пока я рядом с тобой. А я буду рядом всегда. Гарри вздохнул — тяжело, устало, с ноткой раздражения, но не на Драко. Он перехватил Драко за затылок и притянул к себе для поцелуя. Долгого, глубокого, такого, который Драко выдерживал с закрытыми глазами, полностью отдаваясь ощущениям. Торн смотреть не мог — он опустил взгляд в пол, на каменные плиты, на пыль в углах, куда угодно, только не на них. — Торн, — Гарри оторвался от губ Драко, и его голос снова стал ровным, холодным, командным. — Ты свободен. Иди. Торн уже был у двери, когда Гарри добавил — спокойно, будто говорил о погоде: — И запомни. То, что ты видел сегодня — и три недели назад, — это не приглашение. Это предупреждение. В следующий раз, когда ты подойдёшь к моей двери без вызова, я убью тебя. Не потому что зол. А потому что ты нарушил границы. А границы — это единственное, что отделяет нас от хаоса. Торн вышел. Дверь за ним закрылась с глухим, окончательным стуком, и он прислонился к холодной стене коридора, чувствуя, как слёзы — горячие, стыдные, мужские — текут по его щекам. — Жестоко с твоей стороны, — заметил Гарри, глядя на Драко. В голосе не было осуждения — только констатация факта и что-то похожее на гордость. — А ты думал, я буду добрым? — Драко усмехнулся, поправляя волосы, растрепавшиеся во время поцелуя. — Я Малфой. Мы не прощаем тех, кто смотрит на наше. И не делимся тем, что принадлежит нам. Гарри покачал головой, но в глазах его плясали чёрные искры — те самые, что появлялись всегда, когда он смотрел на Драко с чем-то большим, чем просто желание. Он поднял Драко на руки — легко, будто тот ничего не весил, — и понёс к кровати, заваленной чёрными простынями. — Сегодня ты будешь сверху, — сказал он, укладывая Драко на постель, но сам оставаясь стоять, рассматривая его как произведение искусства. — Правда? — Драко приподнял бровь, растягиваясь на простынях с ленивой грацией. — И что заставило Лорда передумать? — Правда, — Гарри лёг на спину, раскинув руки в стороны, полностью открытый, уязвимый — поза, которую он не позволял себе ни с кем, кроме Драко. — Делай со мной что хочешь. Я твой на сегодня. Драко не заставил себя ждать. Он оседлал бёдра Гарри, чувствуя под собой твёрдые мышцы и уже возбуждённый член, который упирался ему в ягодицы. Он наклонился, впиваясь губами в шею Гарри, — кусая, зализывая, оставляя следы, которые будут видны под рубашкой завтра утром, и пусть генералы гадают, откуда они взялись. Гарри застонал — низко, согласно — и схватил Драко за ягодицы, сжимая их с такой силой, что тот вскрикнул от смеси боли и удовольствия. — Грубее, — потребовал Драко, приподнимаясь и насаживаясь на член Гарри, впуская его в себя медленно, чувствительно, до дрожи в коленях. — Я хочу чувствовать тебя внутри. Хочу, чтобы ты оставил след. Гарри перевернул их одним движением, оказавшись сверху, — он не умел долго оставаться снизу, это было не в его природе. Он вошёл в Драко снова — тот был уже влажным от предыдущих ласк, от масла, которое они использовали, — и Драко только выгнулся навстречу, принимая член полностью, до основания, с тихим, удовлетворённым вздохом. — Вот так? — прохрипел Гарри, начиная двигаться — ритмично, глубоко, с каждым толчком посылая волны магии по их связи. — Так достаточно грубо для тебя, Драко? — Да, — выдохнул Драко, царапая спину Гарри ногтями, оставляя длинные красные полосы на смуглой коже. — Да, да, да… сильнее… быстрее… Комната наполнилась звуками — влажными шлепками их тел, стонами, становившимися всё громче, прерывистым дыханием, скрипом кровати. Гарри вколачивался в Драко с ритмом, который тот задавал пальцами, впившимися в его ягодицы, и они двигались как единое целое — две половинки одного проклятия, две стороны одной магии, две души, связанные крепче, чем любыми узами. — Кончи в меня, — потребовал Драко, когда почувствовал, что его собственный орган приближается, — его член забился между их животами, оставляя влажный след на коже Гарри. — Хочу чувствовать тебя внутри ещё долго. Хочу ходить с твоей магией в себе завтра на совещании. Гарри зарычал — низко, животно, нечеловечески — и вжался в Драко, кончая. Горячая жидкость залила его внутренности, и Драко кончил следом, обмякая на простынях, чувствуя, как каждое сокращение его мышц выжимает из Гарри ещё немного, ещё каплю. Они лежали, переплетённые, мокрые от пота и спермы, сбив простыни в комок. Гарри уткнулся лицом в волосы Драко, вдыхая их запах, и прошептал так тихо, что Драко едва расслышал: — Я построю для тебя новый мир. Тот, в котором нам не придётся прятаться. Тот, в котором я не буду носить маску. Ни на лице, ни в душе. — Мы и так не прячемся, — сонно ответил Драко, чувствуя, как веки тяжелеют, а сознание уплывает в тёплую, безопасную тьму. — Мы скрываемся, — поправил Гарри, проводя рукой по его спине, успокаивая, убаюкивая. — Но больше не будем. Я сниму маску. При всех. На следующем большом собрании. И скажу им, кто я. И кто ты для меня. Драко замер, сон как рукой сняло. — Ты серьёзно? — Он приподнялся на локтях, глядя в зелёные глаза, в которых не было ни тени шутки. — Я никогда не был серьёзнее, — Гарри поднял голову и посмотрел в серые глаза, такие близкие, такие родные. — Это моё обещание. Поклясться магией? Я готов. Только скажи. — Не надо, — Драко прижал палец к его губам, чувствуя их тепло, их мягкость. — Я верю. Я всегда тебе верил. Даже когда не должен был. Даже когда все говорили, что ты — чудовище. И в этой комнате, в объятиях Тёмного Лорда, он действительно верил. Верил в новый мир. Верил в их будущее. Верил, что маска когда-нибудь упадёт навсегда. А за стеной, прижавшись ухом к холодному камню, стоял Торн и слушал их тяжёлое дыхание, их шёпот, их обещания. Он не уходил, хотя Гарри сказал ему уйти. Не мог. Что-то приковывало его к этому месту, к этому звуку, к этому страданию. Его лицо было мокрым от слёз, но он даже не вытирал их. Пусть текут. Пусть видят. Всё равно никто не смотрит. Он стоял до тех пор, пока в комнате не погас свет — магические огни погасли, камин догорел, и осталась только тишина. И только тогда, когда тишина стала полной и окончательной, Торн побрёл к себе — пустой, разбитый, сжигаемый изнутри желанием, которое никогда не будет удовлетворено. Архитекторы Пепла строили новый мир. И в этом мире не было места для таких, как он. Только для них. Всегда только для них. Конец.