Unterordnung

Этот кабинет уже осточертел. Он пах пылью, жгучим табаком, который начальник курил не переставая и едва уловимым запахом чернил. Фернандо ненавидел этот запах всеми фибрами души. Он ненавидел высокие окна, через которые уже в восемь утра било солнце, и старую карту на стене он тоже презирал до скрежета зубов. Но больше всего он ненавидел человека за столом. Михаэль Шумахер, фюррер ебучий, сидел с идеально прямой спиной, с идеально поднятой головой и грозным, серьезным лицом. Казалось, что он ненавидит все живое точно также, как и все живое ненавидит его. Черный мундир сидел на нём так, будто сшит на заказ утром, а не выдан три года назад, он был черным, на груди какие-то разноцветные полосочки, сколько бы Алонсо не спрашивал что это, он так и не смог узнать ответа. Если отойти на достаточное расстояние, прищурить глаза и, возможно, ударить головой о стену, можно привидеть красную повязку. Ну точно фашист. Немец перелистывал бумаги без лишних движений, вообще без движений, как будто платил за каждое копеечку. Фернандо стоял у стеллажа с папками, которые давно бы следовало разобрать, но он специально тянул. Помощничек. Его поставили сюда после того, как его отдел расформировали, теперь куча испанцев было разбросано по границам всего мира, смотря у кого где были родственники. Вот у Фернандо, например, оказались родственники в Германии. Испанец без особых перспектив, который умел говорить на четырех языках и неплохо печатал, внезапно оказывается родственником какого-то там фрица и вынужден торчать в этой дыре, пока родная страна не закончит ебать ему мозг. «Будете помогать герру Шумахеру», — сказали ему, как только он прибыл к части. Сказали, а не попросили. Фернандо тогда хотел ответить, что скорее пойдёт чистить конюшни, чем помогать фрицу, но промолчал. Он уже три недели приходил в этот кабинет и каждое утро думал о том, как вывести офицера из себя. — Герр Шумахер, вы сегодня особенно сосредоточены, — сказал Фернандо, облокачиваясь на стеллаж. Он специально выбрал расслабленную позу — одна нога вперёд, руки скрещены, чтобы было видно, он издевается и наслаждается каждой секундой. Он максимально наплевательски относится ко всему, что может произойти. Полная противоположность тому, кто сидел за столом. Шумахер поднял взгляд. Серые глаза без интереса скользнули по Фернандо и вернулись к документам. — У нас много работы. Распоряжения из штаба ждут ответа до обеда. — Вы всегда говорите про работу, — вздохнул Фернандо. Он сделал шаг к столу и остановился так, чтобы оказаться в поле зрения офицера. — Но никогда не говорите про себя. Как вы отдыхаете? Вы отдыхаете? — Это никак не относится к вашим обязанностям. — Я ваш помощник, — Фернандо наклонил голову. — Следить за моральным состоянием начальника — разве это не важно для секретарши? Шумахер не ответил. Он взял следующий лист и пробежал по тексту глазами. Фернандо видел, как напряглась челюсть. Победа! Это забавляло, в самом деле, офицер мог выдержать артобстрел, ну, по его словам, но не мог выдержать вежливого вопроса о его состоянии. — Вы знаете, герр Шумахер, у вас красивая линия подбородка, правда, но если вы будете так напрягать ее, вы станете похожи на скелет. Вам нужно расслабляться. Шумахер отложил ручку. Ровно. Без стука. — Фернандо. У нас есть работа. — Вы всегда так отвечаете. «Работа, работа». Фернандо, сделайте то, Фернандо, принесите это. — Испанец развёл руками. — А когда я предлагаю помочь вам иначе, вы говорите «Fernando, lassen Sie sich nicht ablenken». — Потому что вы ablenkt. — Моя пытаться вам помочь! — Фернандо изобразил искреннее возмущение. Развел руками, резко выпрямился, специально выпучил глаза. — Вам нужно меньше сидеть и больше улыбаться. Können Sie lächeln? — Убирайтесь работать, — сказал офицер тихо. — Как скажете. Фернандо вернулся к папкам. Через минуту он снова глянул на Шумахера. Тот уже углубился в бумаги, и снова всё было ровно — спина прямая, локти под углом в 90 градусов, на лице ни тени эмоций. Душно, глаза сводит. Фернандо вышел из кабинета, сказал, что в туалет, на самом деле покурить. Открыл окно в коридоре, зажег сигарету. На лавочке под окном разговаривали два лейтенанта. Алонсо сразу узнал их. Ферстапен и Леклер, молодые ребята, Шумахер загонял их даже сильнее, чем Алонсо. Фернандо прислушался к разговору. — Я уже не могу, Макс. Он меня прикончит. Этот герр Шумахер в печенках уже сидит! Алонсо узнал голос лейтенанта Леклера. Молодой, звонкий, с обманчивой мягкостью. Шарль всегда казался слишком красивым для этой работы, но работал, говорят, хорошо. Хотя, нашел кого слушать, говорил это ему Шумахер. У него все хорошо работают, он ведь заставляет. — Это его цель, — прорезался голосок Ферстаппена. Грубее, резче, с акцентом, который не получалось скрыть. Алонсо отметил, что это необычайно странно, Макс родом с Нидерландов, но у него явный акцент, хотя его язык близок к немецкому, а вот Шарль с Монако, говорит на французском, что от немцев слегка далековато, но все же акцента у него нет. — Ты видел его замечания к моей карте? Он расписал мне две страницы о том, что я неправильно рисую на тактической карте. — Он заставил меня трижды переписать рапорт о перемещении груза. — Он вчера меня по спине палкой ударил. — Ферстаппен кинул жестянную банку и, видимо, встал со скамейки. Начал передразнивать. — «Лейтенант Ферстаппен, вы сутулитесь. Солдат должен выглядеть как струна». У меня в подчинении тридцать человек, а он меня за осанку по спине хуячит. — Ты заслужил, Макс, — Леклер усмехнулся, Ферстаппен пнул банку и сел обратно на скамейку. — Спасибо за поддержку и понимание, — его слова прозвучали грубовато, но он, видно, не имел цели оскорбить Шарля. — Я бы тоже тебя по спине бил, — Леклер замолчал, а потом в воздух поднялся табачный дым. — У него в кабинете книги расставлены по размеру. Скрепки, ножи, папки, все рассортировано, он помешанный. Его помощник, этот испанец, он псих? Как он там выживает? — Алонсо? Я слышал, как он назвал Шумахера mein kristallklarer Diamant. Алонсо невольно улыбнулся, но улыбка вышла кривой. Ему нравилось, что его репутация опережает его. Но дальше Леклер сказал: — Я не понимаю, как можно работать на такого человека. Он же дышать не даёт. — Ему заняться больше нечем и все, — отрезал Ферстаппен. — А в прошлом году? Он отправил троих солдат на марш-бросок в полной выкладке, потому что они плохо заправили кровати, ты слышал? — Было такое? Пизданутый он какой-то... Леклер хмыкнул с сомнением. — Это ты его защищаешь? — Ты думаешь? Алонсо докурил и сунул окурок в маленькую жестяную банку, которую носил с собой именно потому, что Шумахер терпеть не мог окурки на полу. Он не собирался доставлять офицеру это удовольствие — иметь реальный повод для выговора. Закрыл окно, ведь ему резко захотелось защитить противного немца, и ушел обратно в кабинет. Он даже не удивился когда Шумахер просто кивнул ему, не здороваясь и Фернандо продолжил протирать папки от пыли. Час, два, ему уже и правда было нечем заняться, а у фюррера все не заканчивалась работа. — Герр Шумахер, — начал Фернандо, подходя к столу. — Вы не устали? Может, сделать перерыв? — После того, как закончу с этими отчётами. — Вы всегда так говорите. А потом берётесь за следующие, сколько у вас там отчетов? Шумахер не отреагировал. Фернандо обошёл стол и встал сбоку, опираясь на край. Ближе, чем обычно. Офицер повёл плечом, но не отстранился. — Знаете, что я думаю? — сказал Фернандо. — Вы работаете так много потому, что боитесь остаться наедине с самим собой. С мыслями. — Вы психолог? — Михаэль оторвался от бумаги только чтобы окинуть испанца скептическим взглядом. — Ну... нет, но я очень наблюдательный. Шумахер отложил ручку и повернул голову окончательно. Вблизи Фернандо увидел лёгкие тени под глазами. Офицер спал плохо — это было заметно. И всё равно он сидел прямой, как линейка. — Чего вы хотите от меня? — спросил Шумахер. Голос звучал устало, но без привычной жёсткости. — Хочу, чтобы вы перестали быть таким... — Фернандо покрутил кистью, подбирая слово. — gespannt gesammelt, вам не идет. — Вы считаете, что дисциплина мне не к лицу? — Вам, разумеется, все к лицу, герр Шумахер, но одежду нужно иногда снимать. Шумахер молчал. Фернандо решил, что сейчас последует привычное «hör auf!», и приготовился улыбнуться. Но офицер вдруг спросил: — На что вы намекаете? Фернандо растерялся на секунду. Шумахер никогда не спрашивал, особенно про такие тонкие шуточки. Он либо приказывал прекратить, либо игнорировал, чтобы прекратить. — Ну, — сказал Фернандо, быстро приходя в себя. Он решил идти ва-банк. Это было весело. — Я ни на что не намекаю... Но вы могли бы, например, поцеловать меня. Или я вас, это неважно. Сделайте что-то, что не вписывается в ваш распорядок. Он ждал, когда офицер нахмурится, или вскрикнет его имя с упреком. Но вместо этого Шумахер сидел и смотрел на него. Помощник уже начал чувствовать себя некомфортно. Испанцев, конечно, не сжигали во время Гитлера, но Шумахер, судя по глазам, готов был разводить костер. — Хорошо. Хорошо? Что хорошо? Ничего не хорошо, кто съел фюррера?! — Что — хорошо? — Делайте.— Фернандо, кажется, задержал дыхание. И испугался. Вот за что он собирался его сжечь, за гомосексуализм. Алонсо не мог точно сказать, сжигали ли фрицы геев, но Михаэль мог бы придраться на ровном месте. — Сделайте для меня что-то, что не вписывается в мой распорядок, — ровно повторил Шумахер, ну точно хочет его прикончить, у него вон зажигалка в кармане и бензин в свободном доступе. — Вы много раз говорили, что я должен расслабиться. Что вам нужно помочь мне. Wirket. — Я... — Фернандо усмехнулся, но усмешка вышла натянутой. — Это была шутка, герр Шумахер. Шумахер не ответил сразу. Он смотрел на Фернандо ещё секунду, потом медленно опустил взгляд на стол. Его пальцы, лежавшие на подлокотнике кресла, чуть заметно дрогнули. — Понятно, — сказал он очень тихо. Он взял ручку. Сделал движение к бумагам, но не донёс, замер. Потом резко отвернулся к окну, насколько позволяло кресло. Фернандо видел его профиль — прямой нос, сжатые губы, и вдруг заметил, что уши офицера стали красными. Не от смущения. Фернандо знал, как выглядят люди, которых смутили. Нет, он знал, как выглядит смущённый Михаэль. Он обычно улыбался, бормотал "danke, danke", пытался скрыть лицо. Сейчас краска заливала мочки, поднималась выше, и Шумахер не двигался, только дышал чаще обычного. Он выглядел словно его ударили. Фернандо стоял и смотрел. Немец не произнёс ни слова, чем пугал сильнее. Он просто сидел, отвернувшись, и перекладывал бумаги с места на место. Бессмысленное движение, которого Фернандо никогда от него не видел. ... Тупой. Шумахер согласился нарушить свой порядок, сделать то, чего от него не ждали потому что испанец попросил перестать быть машиной хотя бы на минуту. А Фернандо сказал, что это была шутка. Фернандо никогда не думал, что Шумахер способен на обиду. Фернандо вообще никогда не думал. Немец казался существом из стали и регламентов, которому всё равно на чьи-то насмешки. Но сейчас у него дрожали губы, и Фернандо видел, как пальцы сжали ручку слишком сильно. Глаз он не видел. «Mierda», — подумал Фернандо, чуть не сказав вслух. Он обошёл стол, взялся за спинку кресла и развернул его на сто восемьдесят градусов. Шумахер поднял голову. В его глазах не было гнева. Фернандо не успел разобрать его глаза, потому что наклонился и поцеловал его. Несколько коротких мокрых поцелуев пришлись в губы немца. Фернандо отстранился на два сантиметра, посмотрел в глаза офицеру. Тот не моргал. Плохо! Он жив вообще? Он, наверное, злится. Фернандо сполз на колени, сгорая от стыда. — Герр Шумахер, я повел себя как идиот, lo siento, por favor. — он положил голову на колени офицера. Шумахер не сопротивлялся. Он вообще никак не реагировал — просто сидел с приоткрытым ртом и смотрел на Фернандо как на чужака. Еще секунд 10 Фернандо молился. Он не знал молитв богам, поэтому молился Михаэлю. Судя по тому, что Михаэль все еще не двигался – Фернандо отличный заклинатель и хуевый молитвенник. Шумахер наконец медленно поднёс руку к губам, провёл пальцами по нижней губе, словно проверяя, не померещилось ли ему. Потом опустил руку. — Warum haben Sie das getan? — Вы же разрешили... — Алонсо почувствовал себя провинившимся мальчишкой. Снова впервые за 7 лет. Офицер посмотрел на дверь, потом на стол, потом снова на Фернандо. Его пальцы сжимали подлокотники кресла, и он явно не знал, что делать дальше. Человек, привыкший всё контролировать, потерял контроль. — Закройте дверь, пожалуйста. — Шумахер всё ещё не смотрел на него. Уши оставались красными, щеки теперь тоже. Дверь была настеж распахнута.