Читдей

Коннор написал ему в 6:24 утра, когда Хадсон был в процессе выполнения двенадцатого флага дракона. Всё тело тряслось, один из Эирподсов умер, а телефон был вне досягаемости. Он выругался, заставляя свои пылающие ноги медленно опуститься, пока пятки надёжно не коснулись пола. С усилием оторвав влажную руку от железа, он кое-как вытер пот с глаз, повернулся и потянулся к телефону. Он тапнул на уведомление, и на экране появились фото и текст. Он задержался на фото так долго, как только мог: Коннор в короткой белой майке, с загорелой кожей и длинным высунутым языком позировал перед зеркалом в ВеХо Эквинокс. Этот интерьер Хадсон на тот момент уже знал наизусть; у него в галерее хранилась стопка почти ежедневных фотографий Коннора перед этим же самым зеркалом. Когда любопытство взяло верх, он переключился с фото на сообщение. Сегодня делал в основном пресс/кардио. 5 километров для разогрева, 100 подъёмов ног на турнике — пальцы ног к турнику, колени к груди, махи лёжа на спине — может, потом жим лёжа, может, ещё один круг. Что у тебя? Хадсон посмотрел на время на верхней панели телефона. Через два часа у него была встреча. Каждая секунда, которую он тратил, глядя на это сообщение, означала, что он сделает меньше повторений. Он вытер руку о вспотевшее бедро и напечатал ответ. Треня на всё тело, 30 минут на дорожке, 3×10 разводок, 3×10 подъемов на бицепс, 6×10 приседаний, 20 флагов, потом может опять на дорожку. Он заблокировал телефон и сделал глубокий вдох. У него оставалось ещё 8 флагов, а затем остальная часть тренировки. Телефон снова пиликнул уведомлением до того, как Хадсон успел его отложить, и он тут же разблокировал его, словно дрессированный пёс. Скинь фотку? Потом. Я щас урод Не может быть Позвони мне позже? Может быть Пошёл ты Чмок Хадсон отбросил телефон в сторону и вернулся к упражнениям, сжимая руки на весах. Второй наушник издал печальный предсмертный писк, давая понять, что следующие полтора часа он проведёт в тишине.

***

Он упустил момент, когда тренировки в зале начали занимать всё больше времени его жизни, от 45-минутных сессий, которые он втискивал между сменами, и до двух часов утром и одного часа вечером почти каждый день. Порой тренажёрка расслабляла, помогала сосредоточиться. Она напоминала, что он человек, у которого есть тело, и что он существует в реальной жизни, а не только в двухмерном пространстве на экране. Иногда занятия обостряли его ум и омолаживали тело. Иногда он снова чувствовал себя тринадцатилетним, и плечи вопили от боли так же, как когда отец велел ему сделать ещё одно повторение и в следующий раз лучше фиксировать локти. Или семнадцатилетним, когда тренер по волейболу говорил, что если он подрастёт ещё на пару сантиметров и будет задерживаться после тренировки минут на двадцать, чтобы побегать, то сможет стать центровым. Обычно же он был двадцатичетырёхлетним, и у него перед глазами всегда было тело Коннора — на съёмках, в тренажёрном зале или в квартире Хадсона. Красивый, сильный и непременно улыбающийся, он всегда говорил, что Хадсон способен на большее, что он гордится им. Иногда это помогало. Иногда.

***

Читдей? Перед Хадсоном стояла запотевшая упаковка карамельного мороженого Хало Топ, которую он использовал в качестве подставки для телефона. Он смотрел на маленькое голубое облачко, на «доставлено» под ним и ждал, когда оно изменится. Он перекатывал ложку во рту, терзал её зубами, пока не появился привкус металла. Он мог начать есть в любой момент. Ему просто хотелось сначала посмотреть, что ел Коннор. Если тот вообще ел. Наконец статус поменялся на «прочитано», и появились три точки. ДА Слава БОГУ Хадсон улыбнулся с ложкой во рту и взял телефон. Что у тебя? Суши из места, куда мы ходили, когда ты был здесь в прошлый раз. А у тебя? Хадсон сфотографировал наполовину растаявшее мороженое и отослал Коннору. У них не было вкуса, который я хотел:/ Бедный малыш Хадсон закатил глаза и открыл крышку, погружая ложку в жидкую массу. Мороженое Хало Топ, если его вообще законно было называть мороженым, было самым отвратительным, что он когда-либо ел. У него был вкус аспартама и отчаяния. Но через две минуты Хадсон уже соскребал ложкой остатки со дна. Он потёр уголок глаза — в голове ломило болью от холода. Господи, ему что, пять лет? Он сожрал мороженое, которое даже не было вкусным. Он засунул большой палец в рот, крепко прижимая его к мягкому нёбу. Завтра он вернётся к говяжьим биточкам, пресным овощам и литрам воды комнатной температуры. А через три недели у него будет новый читдей, который по правде говоря даже не будет настоящим читдеем, потому что понятия о «вредной» пище у него изменились. Он так устал от греческого йогурта с мёдом, от газировки с добавлением клетчатки и пасты из нута с её зернистой текстурой и странным послевкусием. Он хотел настоящего жирного мороженого, сладкой Колы и фетуччини альфредо. Он хотел гамбургер с булочкой. Телефон зажужжал, и на экране появилось новое сообщение. Я бы хотел есть с тобой Ты хотел сказать «тебя»? Иди в жопу, чувак Скоооооро Спустя секунду он был удостоен нового фото с нижней частью лица Коннора, участком загорелой груди и зажатым между губами сашими с лососем. Обещаешь? Хадсон собрался печатать ответ, но его скрутило спазмом, и он опёрся о стол. Желудок болел, тело прошибло холодным потом. Грёбаное Хало Топ.

***

В основном Хадсон был в порядке. Когда не был голоден, или у него не ныли мышцы, или он не упивался жалостью к себе, он прекрасно осознавал, что он великолепен, ебабелен и в лучшей форме, чем когда бы то ни было. В конце концов, люди, которые не горячи, не в форме и не вызывают зависти, не получают контракты с Пелотон. Между съёмками его тело всё ещё было пропитано потом и водой, которой он себя обрызгивал, и он делал крошечные глотки из охлаждённых бутылок, которые ему предоставили. Он помнил, как Коннор говорил, что не пил воду часами перед афтепати Оскара, так что его мышцы выступали даже через рубашку. Когда съёмки закончились, он вливал в себя ледяной Эвиан, пока его не затошнило.

***

Новое фото поджидало его, когда он закончил упражнения с весами на скамье. Коннор был не в знакомом ВеХо Эквинокс. Он был дома, стоя перед зеркалом в полный рост, в домашнем трико, опущенном так низко, что Хадсон видел изгибы V-образных линий на его бёдрах и дорожку тёмных волос под поясом. И под всем этим — вопрос. Когда я снова увижу тебя? Хадсон моргнул, прочитав, а затем вернулся к фото, увеличивая его, чтобы полюбоваться размахом плеч Коннора, мощью его бицепсов и плоским животом. Он закрыл фото, перемотал переписку к сообщениям вчерашнего дня, селфи из спортзала и режиму тренировок. Они постоянно обменивались цифрами. Повторения, веса на скамье для пресса, новые личные рекорды в беге на милю. Но ему всегда хотелось более интимных цифр. Он вернулся к предыдущему сообщению и решил спросить о них. Сколько ты сейчас весишь? Какой у тебя процент подкожного жира? Какой у тебя объём талии? Он знал, что Коннор ему скажет, и знал, что его ответы не помогут. Неважно, какими они были, каким-то образом это приведёт к ещё более долгим занятиям в спортзале и поиску дальнейших исключений из его уже и так весьма строгой диеты. Он не стал спрашивать о цифрах. Вместо этого напечатал, 10-го?

***

Хадсон не ненавидел тренировки. Это было неправильное слово. Но иногда он бы предпочёл заниматься чем угодно, только не этим. Бывали дни, когда он открывал глаза и думал о красном мясе в холодильнике, а затем о резкой боли в левом бедре и застоявшемся запахе пота в спортзале, и ему хотелось просто перевернуться на другой бок и проспать тысячу лет. Он это не ненавидел. Это просто была его работа. Его дело. Каждый набранный килограмм, каждый мускул, округлости которого он добивался, были выматывающими, скучными и ни разу не прикольными. И как только Хадсон преодолевал очередной рубеж, он тут же ставил перед собой следующую цель, новое невозможное достижение. Он не был как Коннор, который наращивал мускулы, словно его тело было вылеплено из глины, который мог варьировать питание от веганского до высокобелкового, как будто вкус и текстура пищи были вторичны по отношению к содержащимся в них питательным веществам. Он не был как Коннор, и в этом была вся проблема. Через несколько недолгих месяцев весь интернет откроет свои неумолкающие рты и будет пожирать глазами каждый сантиметр их тел. Будет ставить их фотографии рядом — год назад и сейчас — сравнивать каждую новую деталь и решать, какая версия лучше, потому что правильного ответа не существовало до сих пор. Он станет убеждать себя не смотреть — и всё равно будет смотреть. Неважно, сколько усилий Хадсон прилагал, когда весь мир эхом повторял мысли в его голове: что он мог только облажаться.

***

В основном Хадсон был в порядке. Но случались дни, когда он не был.

***

Коннор сказал, что его не нужно встречать в аэропорту, а Хадсон ответил, что только идиот будет платить 70 долларов за нафиг никому не нужный Убер. Так что сейчас он стоял в зоне прибытия международного аэропорта Ванкувер, выискивая в толпе пассажиров единственного человека в солнечных очках в серый, дождливый день. Он почесал руку над тем местом, где утром обнаружил новую растяжку. Она была пару сантиметров в длину, красная и выделяющаяся, непохожая на серебристые полоски на бёдрах. Он опустил пассажирское окно, когда заметил фигуру, одетую в ярко-голубую джинсу и направляющуюся прямо к нему. — Привет, — Коннор улыбнулся, подойдя к двери, и его зубы прикусили никотиновую жвачку. — Чёрт, я не знал, что здесь такие симпатичные таксисты. Хадсон закатил глаза несмотря на то, что его губы изогнулись в улыбке. — Пожалуйста, залезай в салон, пока не начался дурдом.

***

Как всегда, они даже не пересекли коридор. Дверь закрылась, замок щёлкнул, и Хадсон схватил Коннора за грудки и прижал к ближайшей стене. Губы Коннора были сухими после полёта и жадными, стоило им коснуться губ Хадсона. — Скучал по тебе, — пробормотал Хадсон ему в рот. — Да уж, заметно, — Коннор толкнулся бёдрами в то место, где под джинсами Хадсона уже был твёрдый бугорок. Их руки шарили по пуговицам и застёжкам, пока куртки не упали на пол и ширинки не были расстёгнуты. Хадсон схватил Коннора за запястье и повёл через кухню и гостиную в спальню. Коннор поцеловал его шею, снял футболку через голову. — Блять, ты выглядишь потрясно, — выдохнул Коннор, сжимая плечи Хадсона и скользя руками вниз до живота. — Твои руки просто бомбические. Хадсон застонал, прикусывая обветренную верхнюю губу Коннора, засовывая руки под рубашку, которая до сих пор была на нём. Он очертил выдающиеся кубики пресса, крепкие мышцы в районе талии, чёткие изгибы грудных мышц. Он знал все эти линии наощупь, наизусть, он помнил их с закрытыми глазами. Кончики пальцев искали перемены — больше твёрдости, меньше мягкости, больше рельефности. — Хочешь подбросить монетку? — спросил Коннор, когда Хадсон наконец отстранился. — На предмет? — На предмет того, кто будет сверху. Помнишь, как в прошлый раз? — Ой, иди нахер, — фыркнул Хадсон. — И нет. Я подготовился для тебя перед тем, как поехать в аэропорт. — Боже мой, — засмеялся Коннор, как только Хадсон залез на кровать, увлекая его за собой. — Ну надо же, ты скучал, скучал по мне. Хадсон засмеялся, поцеловал Коннора, стащил его рубашку через голову и снова поцеловал его. Его указательные и большие пальцы впились в кожу на бёдрах Коннора — единственное место, где он мог отыскать хоть какую-то мягкость.

***

— Сейчас вернусь, — сказал Коннор. Хадсон лишь хмыкнул. Он почувствовал, как другая сторона кровати отпружинила, когда Коннор встал, и услышал мягкую поступь босых ног по полу в коридоре. Хадсон закрыл глаза и вздрогнул, когда кондиционер обдул его потоком ледяного воздуха. Желудок заурчал, но он притворился, что не слышал этого. Телефон пиликнул, заставляя его распахнуть глаза. Он потянулся к прикроватной тумбочке, взял его и взглянул на экран. Там было лишь одно уведомление, логотип которого заставил его на минуту задуматься. Ох. Ему действительно не стоило открывать его. Он посмотрел на дверь. Где-то в другом конце коридора лилась вода. Он вернулся к телефону — яркому, доступному и соблазнительному. Он открыл уведомление.

***

Коннор вернулся в комнату, зарылся носом в чёлку Хадсона, обнял его поперёк бёдер. — Я хочу пить, — пробормотал он. — Я купил тебе Ла Круа. Хадсон выпрямился, потому что сама мысль о том, что Коннор пойдёт на кухню и снова оставит его одного, внезапно стала невыносимой. Он достал для них две банки из холодильника, отдал Коннору последний чистый стакан из серванта и налил себе в кофейную кружку. Хадсон присел на стул за кухонным столом, глядя как дёргается кадык Коннора, когда тот пьёт. На кухне было светлее; были видны пушистые светлые волосы на животе Коннора и вена на левом бицепсе. — Так забавно, — сказал Хадсон. — У моих весов есть приложение. — А, да? — сказал Коннор, отставляя стакан. — Для меня это слишком, я не могу иметь так много всего в своём телефоне. — Ну конечно, — сказал Хадсон, перекатывая кружку в руках. — Но всё равно это удобно. Оно присылает мне уведомления каждый раз, когда ими пользуются. С измеренным весом и всем остальным. Как только слова прозвучали, он заметил, как порозовело лицо Коннора. — Ох, блять, — Коннор почесал шею. — Так что, ты видел… — Ты на них взвешивался. Да. — Прости, я просто увидел их в ванной и вспомнил, что я забыл взвеситься перед отлётом. — Всё в порядке, — пожал плечами Хадсон. Он взял свою кружку, глядя на прозрачную жидкость в ней, и сказал: — Ты всё ещё тяжелее меня на 3 килограмма. — Да? — сказал Коннор. — Ну, я же повыше. — Едва ли. — Ну и что. Кого это волнует? Меня, подумал Хадсон. Меня это волнует, потому что я голоден и обезвожен, и у меня болят мышцы, и я вымотан уже несколько месяцев, но летом это не будет иметь значения, потому что я буду стоять рядом с тобой. Коннор наклонил голову, прищуриваясь. — Ты правда злишься из-за этого? — Не злюсь, — ответил Хадсон. Он пошевелил языком во рту, потрогал кружку. — Я просто голодный. Он не поднимал головы, гипнотизируя взглядом лопающиеся пузырьки. — Что ты хочешь поесть? — спросил Коннор. — Ничего, — ответил Хадсон. — И в то же время — всё на свете. Краем глаза он увидел движение, затем в зоне видимости появились тёмные от пота кудряшки. Хадсон поднял голову и увидел, что Коннор перегнулся через стол, наклоняясь к нему. — Так, ну давай сузим перечень, — сказал он. — Что прямо сейчас выглядит как хороший вариант? Хадсон попытался вспомнить их последний приём пищи вместе. Прошли месяцы с момента, как они делили на двоих что-то кроме коктейлей и кофе со льдом. — Фо, — наконец сказал он. — Из того места, где они типа немного грубоваты. Коннор улыбнулся и хлопнул его по плечу. — Хорошо, детка. Пошли, возьмём тебе немного супа.

***

— Что думаешь? — спросил Коннор, просматривая огромное меню с размытыми картинками. — Я бы взял бань-ми. — Ты же понимаешь, что это сэндвич, да? — Сказал Хадсон. — Типа, он с хлебом? — Ага. — Думаю, у них есть обычная мясная тарелка. — Нет, я буду бань-ми, — сказал Коннор, захлопывая меню. — Всё равно на следующей неделе был бы читдей. Я лучше проведу свой с тобой.

***

Хадсон заказал как обычно. Говяжий бульон был такой горячий, что обжигал ему язык. Грудинка и вырезка из тонкого края с жирком хрустели на зубах, двойная порция лапши, двойной перец чили. Спринг роллы на гарнир. — Как тебе? — спросил Коннор. Через стол его лицо было затуманено паром, поднимающимся от тарелки Хадсона. Пища вроде этой — это причина, почему мы живы, подумал он. — Замечательно, — ответил Хадсон.

***

— Я когда-нибудь рассказывал тебе, — спросил Коннор, — что когда я был маленьким, у моих родителей в ванной лежал калипер? Хадсон посмотрел на него поверх липкого стола с их пустыми тарелками и каплями бульона. — Типа… прибор, который измеряет уровень подкожного жира? — Да. Мы с Тейлор щипали им друг друга до смерти. Он засмеялся, потирая руки. На нём был свитер Хадсона. За секунду до выхода Хадсон испугался, что он будет маловат Коннору в плечах. Но свитер сел идеально. — Тогда мне это не казалось странным, — продолжил Коннор. — Но сейчас я думаю, что это всё-таки немного странно, м-да. Иметь его дома, даже знать о том, что это, когда ты такой маленький. — Ну да. А ты когда-нибудь, ну… — Да, — быстро ответил Коннор. — Я часто им пользовался. Его глаза взглянули вверх, большие и голубые, как у куклы. — Ты же знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, верно? — Конечно знаю. И он действительно знал. Ему платили за умение улавливать подтекст, он словно слышал, как Коннор умолял его: «…я вижу, что что-то не так, просто скажи мне, я пойму». Но как он мог объяснить… всё? То, что всепоглощающий голод ощущался как мучение и в то же время как блаженство. То, как он даже не помнил ту версию своего тела, которая не была чего-то лишена, будь это сон, углеводы или секс. Тот факт, что он дрочил на те же фотки Коннора, которые мотивировали его ходить в спортзал, и порой оба состояния сливались воедино, что он не мог их различить. Как должен был он это объяснить? — Что ж, ладно, — сказал Коннор. — Хочешь десерт или ещё что-нибудь? — Всё нормально, — быстро ответил Хадсон, не успев толком понять, о чём был вопрос. — Пошли отсюда.