Paper Dust

      Четыре часа до конца смены — это двести сорок минут. Четырнадцать тысяч четыреста секунд. Я знаю это, потому что однажды, примерно год назад, посчитал. Сидел на этом же стуле, ждал, пока распечатается тираж буклетов для какой-то конференции, и от скуки начал умножать. Четыре на шестьдесят — двести сорок. Двести сорок на шестьдесят — четырнадцать тысяч четыреста. Каждая секунда ощущается отдельно. У них есть вес, форма, температура. Они падают одна за другой, как капли из протекающего крана, и я слышу каждую.       Сегодня суббота, клиентов мало. Только дважды заходили: мужчина с мятым паспортом, который нужно было отсканировать и отправить куда-то по электронной почте, и женщина с кипой рецептов, которые она бережно раскладывала на стекле, придерживая уголки, словно боялась, что они рассыплются. Обычные люди с обычными делами. Их жизни на мгновение касаются моей через холодную поверхность аппарата, а потом уходят. Я остаюсь.       За окном серо. Небо над городом — ровный, без единого шва, лист бумаги, на котором забыли что-либо напечатать. Даже птиц нет. Или есть, но я их не вижу — окно копи-центра выходит в торец соседнего здания, глухую кирпичную стену с ржавым пожарным кронштейном. Мой вид из окна. За два года я выучил каждый кирпич в этой кладке. Знаю трещину на третьем ряду слева, знаю подтёки от дождя, похожие на карту несуществующей страны. Иногда я представляю, что живу в этой стране один, в маленьком доме, где нет ни телефона, ни интернета, ни прошлого. Где не нужно вспоминать.       Без пятнадцати шесть в динамике над дверью что-то щёлкает, и механический голос объявляет, что магазин закрывается. Я выключаю аппараты по очереди. Сначала МФУ — он затихает с долгим, усталым вздохом. Потом промышленный принтер, который урчит напоследок, будто недовольный кот. Резак я просто выдёргиваю из розетки — он не заслуживает церемоний. Переплётчик стоит в углу накрытый чехлом, как мебель в доме, откуда уехали хозяева. Я вешаю ключи от кассы на крючок, надеваю куртку, выхожу. Запах бумаги ещё секунд тридцать держится в носу, а потом его сменяет сырой, октябрьский, пахнущий мокрым асфальтом и прелой листвой уличный воздух. Глубокий вдох. Ещё один. Лёгкие сопротивляются, привыкшие к сухой бумажной взвеси.       До дома двадцать минут пешком. Можно на автобусе, но я всегда иду пешком. В автобусе слишком много чужих лиц, слишком много случайных касаний, слишком громкий смех школьников, слишком всё. Я выбираю тишину. Иду через дворы, мимо детской площадки, где сейчас никого нет, только одинокие качели качаются от ветра вперёд-назад, вперёд-назад. Когда-то, ещё в университете, мы с Саном сидели на таких качелях поздно ночью. Нет, не сидели. Это было не с ним. С кем тогда? Память делает странный кульбит, и на секунду я не могу отделить реальное воспоминание от выдуманного. Проверяю мысленно: Сан, качели, ночь. Было или нет? Я уже не уверен. Он, кажется, смеялся, отталкивался ногами от земли, цепочки скрипели. Или это я смеялся? Или скрип был от ветра? Файл повреждён. Шкатулка памяти всё чаще выдаёт ошибку чтения.       Я дохожу до нашего дома. Девятиэтажка, панельная, серая, с подъездом, в котором вечно пахнет кошками и сыростью. Лифт не работает третий месяц. Поднимаюсь на пятый этаж пешком, шаги гулкие, как в колодце. Ключ поворачивается в замке с усилием — надо бы смазать, всё забываю.       В прихожей горит свет. Чонхо уже дома.       Я снимаю обувь, вешаю куртку на крючок, прохожу на кухню. Он стоит у плиты, помешивая что-то в большой кастрюле. На нём домашняя футболка, немного растянутая у ворота, и спортивные штаны. Волосы чуть влажные — видимо, недавно был в душе. Он оборачивается на звук моих шагов и улыбается тепло, открыто, немного устало. — Уён-а, ты как раз вовремя. Суп уже почти готов. Руки помыл?       Я киваю, прохожу к раковине, открываю кран. Вода шумит. Я смотрю на свои пальцы под струёй и думаю о том, что Чонхо всегда задаёт этот вопрос «руки помыл?» как мама, как заботливый родитель. В этом весь он. Ему важно, чтобы я был сыт, одет по погоде, не забывал принимать витамины. Иногда мне кажется, что я для него — не столько партнёр, сколько проект по спасению утопающего. А я и есть утопающий, просто делаю вид, что плыву.       Мы ужинаем. Суп горячий, с лапшой и кусочками курицы. Вкусно. Я ем медленно, ложка за ложкой, и чувствую, как тепло растекается внутри. Чонхо что-то рассказывает про коллегу, который опять напортачил в отчёте, и про начальника, который устроил разнос. Я слушаю вполуха, киваю, вставляю «угу» в нужных местах. У меня хорошо получается изображать присутствие. Никто не догадывается, что в этот момент я могу думать о том, что Сан никогда не умел готовить. Помнится, однажды он пытался сварить рис и спалил кастрюлю. Или это тоже не он? Я перебираю в голове лица однокурсников, но лицо Сана накладывается на них, как калька, сквозь которую просвечивает чужой текст. — Уён-а, ты меня вообще слышишь? — Чонхо перестаёт жевать и смотрит на меня. В его глазах ни раздражения, ни обиды, только лёгкая, привычная уже тревога. Он так смотрит на меня в последнее время всё чаще. — Да, слышу. Коллега напортачил, начальник орал, — повторяю я как попугай. Ложка замирает в воздухе на полпути ко рту. Я опускаю её обратно в тарелку, потому что кусок вдруг встаёт поперёк горла. Не еда — что-то другое. Комок из непрожитых слов, непролитых слёз, неслучившихся признаний. Он там живёт уже много лет.       Чонхо вздыхает, откладывает ложку, тянется через стол и накрывает мою ладонь своей. Его рука тёплая, сухая, чуть шершавая на подушечках пальцев — он много печатает на работе. Живая рука. Настоящая. Я смотрю на наши переплетённые пальцы и думаю: почему я не могу просто быть здесь? Почему мой мозг постоянно утекает куда-то в прошлое, где ничего не было, кроме моей же фантазии? — Ты опять где-то не здесь, — говорит он тихо. Это не вопрос, а констатация факта. Он убирает руку, но не обиженно, а скорее обречённо, как человек, который уже привык стучать в закрытую дверь. — Я не знаю, что с тобой происходит. Ты не хочешь говорить. Я не давлю. Но... я же вижу.       Я молчу. Что я могу сказать? «Дорогой, я уже семь лет люблю человека, которого, возможно, никогда не существовало»? Или «Мне кажется, что я схожу с ума, потому что я не могу вспомнить его голос, хотя помню интонацию»? Или просто «Прости, я пустой внутри»? Всё это звучит слишком громко для нашей маленькой кухни, для этого тихого вечера, для этого супа, который он варил специально для меня. — Я просто устал, — говорю я наконец. Самая универсальная ложь. Самое удобное алиби для человека, который умирает внутри.       Он кивает. Принимает. Всегда принимает. Слишком хороший. Слишком терпеливый. Иногда мне хочется, чтобы он разозлился, накричал на меня, ударил кулаком по столу, сказал «хватит, меня тошнит от твоего вечного нытья». Тогда мне было бы легче. Тогда я мог бы сказать: «Вот видишь, ты тоже не идеален». Но он не даёт мне этого. Он просто моет посуду, пока я сижу и смотрю в одну точку. Он просто гасит свет на кухне и идёт в комнату, оставляя меня одного в темноте.       Я остаюсь за столом. В тишине слышно, как капает кран. Одна секунда, две секунды, три. Четырнадцать тысяч четыреста. Из комнаты доносится приглушённый звук телевизора. Чонхо включил какое-то шоу. Смех, аплодисменты, чужая жизнь. Я смотрю в тёмное окно, где вместо улицы вижу только своё отражение. Худое лицо, тени под глазами, волосы, которые давно пора бы подстричь. Это я. Уён. Двадцать пять. Копия.       Я закрываю глаза и пытаюсь вызвать в памяти голос Сана. Это мой ежевечерний ритуал, мой персональный тест на то, жив ли ещё я внутри. Раньше получалось, я мог услышать его смех, его манеру растягивать гласные, его «слушай» в начале каждого предложения. Но в последнее время что-то сломалось. Голос не приходит. Вместо него звенящая тишина. Или шум, похожий на помехи радио, когда теряешь волну. Я слышу шум крови в ушах, слышу, как скрипнул диван под Чонхо, слышу холодильник, который включился и теперь урчит. Но не его.       Когда это началось? Когда я перестал помнить его голос? Может, я вообще никогда его не слышал по-настоящему? Может, я взял чей-то чужой голос — голос актёра из старого фильма, голос попутчика в метро, голос преподавателя по философии и присвоил его Сану, потому что мой собственный мозг не мог сгенерировать ничего достаточно живого? Как слепить человека из подручных материалов, если ты никогда не знал его в реальности?       Я тру лицо ладонями. Кожа сальная, поры забиты бумажной пылью. Надо бы умыться, но нет сил встать со стула. Я думаю о том, что завтра снова на работу, снова открывать копи-центр, снова вдыхать этот запах, снова делать копии чужих документов. И послезавтра. И через год. И через пять. Бесконечная лента Мёбиуса из белых листов формата А4. Мой личный ад, в котором даже дьявола нет — только я и моя неполноценная любовь, которая не даёт мне покоя даже теперь, когда я начал забывать её источник.       В спальне тихо. Чонхо, видимо, уснул под свой сериал. Я встаю из-за стола, прохожу в коридор, заглядываю в комнату. Он лежит поверх одеяла, поджав ноги, экран телевизора мерцает синим, освещая его лицо. Такое спокойное, такое красивое в этом призрачном свете. Я смотрю на него и думаю: ты спишь рядом со мной, но ты спишь с призраком. Ты обнимаешь меня по ночам, но обнимаешь пустоту. Ты заслуживаешь настоящего человека, а не этот ходячий набор воспоминаний.       Я накрываю его пледом, выключаю телевизор. Сажусь на пол рядом с диваном, спиной к его ногам. Чувствую тепло его тела даже сквозь одеяло. Живой. Настоящий. Сейчас, здесь, в этой комнате.       И всё, что я могу — это сидеть в темноте и вспоминать тень.