Мёртвые бабочки

      Они просто лежат и смотрят друг на друга. Лу Гуан всё никак не привыкнет к тому, насколько может сбоить его пульс, когда Чен Сяоши так близко. Это осталось тем немногим, что слабо поддаётся контролю. Тем, что осталось от некогда светлой и чистой юношеской любви. И это напрягает. Будто труп, что ты закопал давным-давно, всё ещё отчаянно тянет пальцы из могилы.       Бабочки в его животе уже не порхают как раньше, их крылья изрезаны временем, болью потери и глухим давящим отчаяньем; большинство — лишь медленно тлеющие тела, а те, что ещё пытаются летать, делают это с таким надрывом, будто это их реквием.       Но Лу Гуан даже в каком-то смысле рад. Пока эта несчастная, больная, истекающая кровью любовь ещё подаёт признаки жизни — он отдаст её Чен Сяоши, всю, до последней капли.       И всё же это так странно, противоестественно: заново проживать то, что должно было остаться лишь следом в твоей памяти и по всем законам природы со временем затереться, как старое фото, утратить чёткость, насыщенность, оставив лишь самую суть и шлейф пережитых в моменте эмоций.       А Чен Сяоши не сводит с него глаз. Это не может быть сон, никогда не был, сколько бы Лу Гуан не сомневался — это невозможно, ведь ему всегда снились только кошмары. Это настоящий, живой Чен Сяоши так смотрит на него сейчас, что дыхание перехватывает, а сердце того гляди вот-вот остановится от перегрузки. Он замечает, как подрагивают ресницы, как его губы смыкаются плотно-плотно и вновь размыкаются едва-едва, будто он хочет что-то сказать, но не решается или вовсе не знает что. Они лежат так близко… Непозволительно для измученного и так обречённо влюблённого Лу Гуана. Благо надёжным оправданием этому служит слишком узкая кровать. Вдвоём тут и вправду тесно.       Лу Гуан прикладывает все возможные усилия, чтобы не соприкасаться с другом какими-либо частями тела, и из-за этого вынужден ютиться на самом краю. И всё равно это слишком. Он знает, что, как-только Сяоши расслабится и уснёт, он тихонько выскользнет из кровати и взберётся обратно на второй ярус, но сейчас нужно побыть рядом. Нужно просто засунуть все свои растревоженные чувства поглубже и потерпеть. Просто утопить ещё несколько проклятых бабочек, что до сих пор трепыхаются. Ради него. Снова.        Лоб Сяоши ещё в поту от только что пережитого кошмара, и Лу Гуан, правда, хотел бы стереть его своей рукой, но боится даже шелохнуться. Наверное, его взгляд сейчас бегает по чужому лицу с излишней внимательностью. Хуже всего, что с такого расстояния это хорошо заметно. Рука друга все ещё сжимает его запястье. Уже не так отчаянно, но по-прежнему сильно, будто Лу Гуан исчезнет в тот же миг, стоит его отпустить.       А пальцы Сяоши липкие и холодные. Непривычно, но знакомо. И от этого к горлу пробирается слепой ужас. Лу Гуан делает глубокий прерывистый вдох, силясь отогнать от себя воспоминания о том дне, когда руки Чен Сяоши были такими же холодными, а он, сколько бы ни пытался, уже не мог их отогреть. Ему хочется бежать. От своих чувств, мыслей, от воспоминаний, от себя и от Чен Сяоши. Удивительно, как один человек может одновременно стать твоей мечтой, любовью, смыслом жизни и самым страшным ночным кошмаром. Но он в этом не виноват. И никогда не был. Как бы Лу Гуан в сердцах не корил его за то, что он подставился под пулю, в тот день Сяоши сделал это ради него, из-за него. В конечном итоге только он, Лу Гуан, во всём виноват.        Ему сложно составлять из звуков слова, трудно даже открыть рот, но он хочет всё исправить. И если ради этого придётся позволить шестерёнкам часовых механизмов перемолоть себя в порошок — он к этому готов. Лу Гуан подавляет внутреннюю дрожь и достаёт из памяти уже пройденный сценарий, и то ли в комнате становится слишком тихо, то ли это в его голове так громко и нервно тикает секундная стрелка, ведя свой обратный отсчёт.        — Чен Сяоши… Я никуда не денусь. Можешь меня отпустить?       Взгляд напротив опускается вниз и пронзительно сверлит место, где смыкаются их руки, затем медленно переползает обратно к его лицу и кажется таким странным, почти затравленным.       – Прости… Я… — Сяоши глубоко вздыхает, ослабляет хватку, и теперь его пальцы едва касаются кожи, а прикосновение ощущается щекотным, каким-то слишком нежным, почти интимным. – Я… Не могу… Пока… Я не хочу отпускать.       Лу Гуан никогда не спрашивал, что ему снилось. Если бы Сяоши захотел — рассказал бы сам. Но он обо всём догадывался. И тогда, и сейчас. По тому, как дрожал его голос, по тому, как, едва проснувшись с глухим вскриком, он вцепился в его руку мёртвой хваткой и утянул к себе в постель, по тому, с каким страхом и болезненным неверием первые мучительные минуты он смотрел на него сквозь влажную пелену. Он не кричал, не всхлипывал, а слёзы всё текли и текли, пока в какой-то момент не высохли на щеках, оставив едва заметные следы. Лу Гуан молчал. Просто позволял крепко держать себя за руку, пока она не начала неметь.       Сяоши неловко придвигается ближе. Лу Гуану хочется отстраниться, нет, ему нужно отстраниться. Но едва шевельнувшись, он чувствует, как исчезает опора. Он и так лежит на самом краю. И, наверное, будет совсем некстати сейчас свалиться с кровати в трусливой попытке избежать излишней, по его мнению, близости. Сомнительное изменение, чтобы вносить его собственными руками. Он старается сглотнуть наименее нервно. Чтобы кадык не сильно дёргался, чтобы друг не заметил, как сильно он сейчас напряжён, как он боится, и как отчаянно хочет сбежать.       — Это… Дурацкая просьба, и мне уже не пять лет… Но… Ты мог бы… Остаться? Можешь не уходить? Только сегодня. Я просто… Просто… Не… Не… — Чен Сяоши сглатывает, по-видимому, подступивший к горлу всхлип, и пытается выровнять тон голоса. — Я не хочу снова… Остаться один, — он жмурится, и из уголков его глаз снова начинают течь непрошенные слёзы.       Видеть друга таким — второе по жестокости наказание, после того, как видел его истекающим кровью. У Лу Гуана внутри всё холодеет и сжимается. Как бы он хотел забрать все его кошмары, всю его боль. Он бы отдал свой последний вздох, лишь бы никогда не быть свидетелем того, как самый дорогой сердцу человек разваливается на части изнутри. Это невыносимо.       Он сам придвигается чуть ближе и из последних сил борется с желанием вытереть слёзы с чужого лица немеющими руками.       — Чёрт, — Сяоши пытается натужено улыбнуться и качает головой. — Чёрт! Надеюсь, это всё… Звучало не слишком стрёмно. Ты не обязан! Это всё… Дурацкий сон! Я в порядке. Сейчас буду в порядке. Потерпи чуток. Вот же дерьмо… — он утыкается в подушку с заметным усилием, будто стремясь утереть слёзы, и нервно посмеивается.       — Это не стрёмно, — Лу Гуан старается звучать уверенно и спокойно. — Если тебе нужно, я останусь. И никуда не уйду.       — Обещаешь? — голос Чен Сяоши сильно приглушён подушкой, но Лу Гуан всё равно слышит этот странный для себя вопрос. Брови бесконтрольно дёргаются вверх.       Память совсем подводит, или в прошлый раз Сяоши не просил его ничего обещать?        — Обещаю.       Сбежать он хотел. Как же. Только что он сам отрезал себе последний путь к отступлению. Знал же, что не должен ничего обещать. Никогда не обещал. Он точно всё помнит. Не может память подводить его в такой момент. Не может быть такого, что он забыл о ночи, проведённой в чужой постели! Это несколько тревожит, но едва ли такой поворот событий сильно повлияет на будущее. Максимум в списке бессонных ночей Лу Гуана появится ещё одна, ведь он решительно не представляет, как можно уснуть при таком раскладе, когда боишься каждого неосторожного движения.       Конечно, он может просто не сдержать слово, чтобы вернуться к каноничной истории. Но разве он хочет лишний раз проверять доверие Чен Сяоши? Лу Гуан уверен, друг не предъявит ему претензий, если проснётся утром в одиночестве. Может, неловко пошутит об этом и сделает вид, что забыл. Но запомнит однозначно. И не факт, что в следующий раз, в момент уязвимости и слабости, он обратится к нему за поддержкой. А этого Лу Гуан допустить не может. Чен Сяоши должен полагаться на него, должен быть в нём уверен и доверять ему — так будет намного проще заботиться и защищать его. В конце концов, при худшем раскладе, Сяоши снова погибнет, но хотя бы его короткая жизнь рядом с Лу Гуаном будет счастливой и полноценной. И Лу Гуан сделает для этого всё возможное.       Эта ночь определённо будет тяжёлой, но он это переживёт.        Когда Чен Сяоши не смотрит, становится проще. Лу Гуан сильно сомневается в правильности своих действий, но всё же поднимает руку и кладёт на чужое плечо. Все конечности ощущаются налитыми свинцом. Ему тревожно отклоняться от таймлайна ещё сильнее. Но не станет же он просто всю ночь лежать бревном? Какой тогда вообще во всём этом смысл? Он снова успокаивает себя тем, что это ничего кардинально не изменит. Уж точно не в худшую сторону.       Пальцы Сяоши на его запястье дёргаются и перехватывают теперь уже за предплечье, и он на удивление резко отрывает голову от подушки. Волосы взлохмачены, глаза воспалённые, красные. На лице раздражение от трения. Из-за неожиданной реакции друга, Лу Гуан почти инстинктивно отдёргивает руку. Но ему не дают увести её далеко.        — Сейчас лучше без резких движений? — голос тихий, тон Лу Гуана почти извиняющийся.       Чен Сяоши напряжён, как натянутая струна. Одно неловкое движение — и лопнет.        Он медленно кивает. Его взгляд мутный, уставший, будто скорбящий, и Лу Гуану он так хорошо знаком. Этот взгляд он видит каждый день в зеркале. Но когда Чен Сяоши заглядывает ему в глаза и, несмотря ни на что, пытается улыбнуться, пускай не той улыбкой, к которой Лу Гуан привык, но такой искренней, болезненной и уязвимой, желание обнять его становится почти невыносимым.        Кажется, Сяоши зовёт его по имени, но Лу Гуан слышит только стук собственного сердца в ушах, ведь в этот самый момент друг тянет его руку на себя. В следующую секунду он чувствует жар и даже не понимает: это закипает его собственная кровь, или грудь Сяоши и вправду такая горячая, что тонкая ткань растянутой домашней футболки не способна выступить барьером и защитить от ожогов? Чен Сяоши накрывает его ладонь своей, холодной, всё ещё слегка влажной, и от контраста температур Лу Гуана мурашит.       Что вообще должен означать этот жест?       Столько жизней было прожито, каждая посвящена Сяоши целиком и полностью, но вот он снова здесь, и он снова не знает что думать и что чувствовать. У Лу Гуана было сполна времени привыкнуть к спонтанным действиям и эмоциональным выходкам друга. Но тот, в каждой временной линии, каким-то образом всё же находил способ сбить его с толку, вывести из равновесия. И эта, видимо не исключение.       Становится труднее контролировать дыхание, когда под пальцами бьётся сердце, которым ты так дорожишь. А бьётся оно загнано, тревожно, и ладонь сама бесконтрольно прижимается плотнее. Чен Сяоши явно чувствует это и прикрывает глаза, скованно поглаживая пальцами белоснежные костяшки, отчего у Лу Гуана сердце тоже заходится. В груди становится так тесно и тяжело, кажется, что даже рёбра ноют. Он наблюдает внимательно, почти не моргая, будто пытаясь предугадать, что Сяоши собирается делать дальше, но всё равно вздрагивает, когда ладонь, уже несколько отогревшаяся, медленно сползает со своего места и начинает скользить по его руке.       Лу Гуан думает, что вот-вот потеряет рассудок, и крепко жмурится в попытке сохранить фокус. Его пальцы на груди Сяоши слегка сжимаются, не в силах справится с волнами мурашек по всему телу. Он чувствует его каждой клеточкой кожи: ощущает, где он едва касается шершавыми подушечками пальцев, а где его ладонь почти полностью накрывает предплечье, оглаживая, заставляя задерживать дыхание. Тиканье секундой стрелки в голове почти замолкает.        — Лу Гуан… — голос кажется каким-то далеким, хотя он лежит совсем рядом.       С трудом, почти нехотя, Лу Гуан откликается на зов и приоткрывает глаза, медленно моргая.        — Спишь? — Чен Сяоши неловко хихикает. Получается у него это всё ещё натужно, но при этом чертовски мило.       Тёмные глаза тускло поблёскивают в полумраке комнаты. Пальцы поглаживают локоть Лу Гуана круговыми движениями. Кожа там грубая, не такая чувствительная, и наверное, это даже хорошо. Друг высвобождает вторую руку откуда-то из-под одеяла и накрывает осиротевшую ладонь на своей груди, сжимая, пожалуй, чуть сильнее, чем требуется. На его лице появляется какая-то глуповатая полуулыбка.       Лу Гуан чувствует, что теряется. Мысли путаются, когда Сяоши так близко, когда так смотрит на него, когда так прикасается к нему: не игриво, почти случайно, в порыве тактильности, не намеренно нагло с желанием вызвать эмоции, а как-то особенно нежно, особенно приятно. Он сглатывает тихо, но с трудом.        — Уснёшь тут с тобой… — изо всех сил Лу Гуан пытается звучать непринуждённо.       – М? — брови Сяоши слегка приподнимаются. — О, прости. Это мешает?        Его взгляд мечется вниз, и рука замирает.       Лу Гуан понимает, что это неправильно. Этого вообще не должно происходить! Но сейчас, в моменте, ему так не хочется, чтобы Чен Сяоши останавливался, сомневался в своих действиях. Глубоко внутри он нуждается в этой близости, в том, чтобы друг вернулся к начатому, и никогда не отпускал его руку. Прикосновения Чен Сяоши позволяют чувствовать себя живым. В голове проносится нервозное: «Нет! Оставь!» — но он все ещё в своём уме, несмотря на все непреднамеренные попытки Сяоши его с этого ума свести. Поэтому он вздыхает и лишь тихо бормочет:       — Не мешает. Оставь.       Лицо Чен Сяоши вмиг будто светлеет. Он гладит Лу Гуана по предплечью в два широких мазка и неожиданно прыскает себе под нос.        — Что? — Лу Гуан непонимающе прищуривается.       Сяоши качает головой и, сквозь тихий смех, говорит:       — Прости, но ночь у тебя будет тяжёлая.       Как будто он и так этого не знает.       – Надеюсь, ты в тайне любишь, когда на тебя закидывают ноги, — в его глазах пляшут озорные искорки, и у Лу Гуана в ответ тоже что-то искрит под кожей.       – А ты собираешься закидывать на меня ноги?       Чен Сяоши улыбается шире.        — Нееет… Не только! Руки тоже!        — С чего ты взял, что я тебе это позволю? — Лу Гуан показательно хмурится.       Чен Сяоши молчит. Его взгляд становится каким-то совсем мягким и туманным, когда он продолжает своей ладонью путь к плечу Лу Гуана, забираясь пальцами под рукав футболки, заставляя ёжиться от чувства лёгкой щекотки. Едва ли человек, не искушённый такого рода лаской, смог бы сдержать сорванный вздох — это слишком приятно, слишком мучительно. Он чувствует себя беззащитным в руках Сяоши. И безмерно виноватым, за то, что вообще всё это допустил. Поддался слабости. Чёрт возьми, да если сейчас лицо Чен Сяоши окажется меньше, чем в десяти сантиметрах от его…       Желание, мелькнувшее в сознании, пугает до дрожи. Он не должен даже думать о таком. Он просто не имеет на это права.        — Но тебе ведь нравится… — обезоруживающее утверждение.       Лу Гуан давится воздухом. В голове щёлкает тумблер, переводящий раскалывающееся сознание в режим глухой обороны.       – Не бери на себя слишком много, Чен Сяоши! Мне просто щекотно!        Сяоши в ответ лишь накрывает своей ладонью грудь Лу Гуана в районе сердца и слегка надавливает, будто прощупывая пульс.        — Ох, расслабься, а то у тебя от злости сердце сейчас выпрыгнет! — он посмеивается тихо, напряжённо. — Если стрёмно, я уберу руки, ты скажи только нормально, а не строй из себя вселенское терпение.       – Я же говорил, оставь. Мне нормально. Просто не наглей!       – И что же такое наглость в твоём понимании, Гуан-Гуан? Это наглость? — Чен Сяоши одним резким движением закидывает ногу на бедро Лу Гуана.       – Да, — Лу Гуан вырывается из чужих рук и с силой шлёпает друга по колену. — Убери.       Чен Сяоши смеётся и счастливо жмурится.       – А если не уберу?       Лу Гуан хватает его за ногу и скидывает с себя, но тот сразу же возвращает её на место.       – Чен Сяоши… — он так легко не сдастся, поэтому снова скидывает чужую ногу и взглядом пытается показать Сяоши, как он недоволен его поведением.        Ответом ему служат смех и снова перекинутая через его тело нога.       – Ты… — Лу Гуан пытается совладать с собой, с желанием просто навалиться на разыгравшегося друга и вжать его в кровать, чтобы успокоить.       Он снова скидывает с себя ногу, Чен Сяоши тут же возвращает её на место, и так продолжается до тех пор, пока эта странная игра не начинает Лу Гуану нравится. Пока звонкий смех Сяоши не околдовывает его до той степени, что он сам начинает улыбаться, а потом и тихонько смеяться вместе с ним. Похоже он этого и добивался, а может просто устал, но Чен Сяоши успокаивается и замирает.       Лу Гуан только сейчас замечает в какой непозволительной близости от его лица находится. Пока они дурачились, и без того малое расстояние между ними исчезло.       Лу Гуан тает. Его оборона была так легко разбита, и теперь он чувствует как его разум затапливает нежность, как годами подавляемые чувства начинают подниматься со дна, вороша трупы мёртвых бабочек и кажется вот-вот возьмут холодную рециональность в оцепление.       Чен Сяоши сейчас так красив. Он всегда красив, но недоступен. Не потому что сам так решил, не потому что когда-то отверг его чувства, а только потому что Лу Гуан решил это за них обоих. Решил, что Сяоши лучше оставаться для него недоступным. Решил, что это каким-то образом должно приуменьшить его собственную боль и облегчить жизнь.       Лу Гуан не тот, кто так легко отступается от своих решений. Но сейчас, он себя за них ненавидит. Ведь Сяоши так близко, такой любимый и родной, самый дорогой человек на всем белом свете и как же тоскливо тянет сердце при мысли о том, как легко он мог бы сейчас его поцеловать. Но он должен придерживаться правил, которые сам для себя установил, не должен поддаваться порыву, не должен так внимательно смотреть на губы напротив, не должен представлять какие они на вкус…       Лу Гуан делает глубокие вдохи, пытаясь прийти в себя и согнать наваждение. На поверку, это оказывается довольно легко. Достаточно лишь вспомнить кошмар, в котором он уже целовал Сяоши… чувствуя как его губы медленно холодеют, оставляя после себя терпкий вкус крови.        В этот момент, Чен Сяоши протягивает руку и убирает несколько прядей растрепавшихся волос с его взмокшего лба и, будто невзначай, гладит пальцами по виску. От этого касания Лу Гуан вздрагивает и всем телом подаётся назад, лишь в последний момент осознавая, что сейчас упадёт с кровати. Сяоши вовремя перехватывает его за талию, и притягивает обратно к себе.       Лу Гуан упирается ладонями в грудь друга — это его последнее отчаянное сопротивление. Он должен это остановить. Это пытка.       А что если это всё лишь затянувшийся кошмар, и сердце, чье биение он чувствует где-то под пальцами, сейчас резко остановится?       Он не поднимает взгляд. Смотрит прямо перед собой. А Чен Сяоши больше не пытается притянуть его ближе, просто мягко придерживает, но Лу Гуана беспокоит, что он все ещё не убирает руку.       — Прости… Я… Я просто… Я только пот хотел стереть… Правда… — он нервно сглатывает.       А Лу Гуан уже совсем не понимает, что он должен чувствовать в этот самый момент.       Ему не нравится, насколько виноватым звучит сейчас Чен Сяоши. Но он не может рассказать ему, что видит кошмары наяву. И боится так сильно, потому что они уже неоднократно воплощались в жизнь.        — Я не совсем идиот… Я знаю, что ты не в восторге… От всего этого. Но… Я не умею иначе. И возможно поэтому… в итоге, со мной остались только вы с Цяо Лин… как самые терпеливые. Если б не знал, подумал бы, что вы спустились ко мне прям из монастыря какого! — Сяоши кажется пытается рассмеяться, но выходит у него паршиво. — Я благодарен вам за это… За всё вообще… Но мне жаль… Что вам приходится… Меня терпеть.        Его голос на грани слышимости. Но каждое слово ранит так, что хочется кричать, а в горле стоит ком, и Лу Гуану кажется, что он не может сделать вдох, не может издать ни звука, ведь ему передавило трахею.       Чен Сяоши наконец его отпускает и отодвигается назад, вжимаясь в стену.       Лу Гуан закрывает глаза и качает головой, он не может сейчас промолчать, он не имеет права тихо соглашаться с такими мыслями. Как бы он хотел, чтобы рядом с ним Сяоши всегда чувствовал себя самым любимым, желанным, ценным… И Лу Гуан думал, что он делает все для этого возможное в рамках роли, отведенной для него в жизни Чен Сяоши. Но похоже, этого не достаточно.       Того, что он делает, никогда не бывает достаточно.       – Это не про нас, — он прикладывает заметные усилия, чтобы голос звучал ровно, ведь каждый звук отдаётся в горле острой болью, от подавленных эмоций.       — Дело не в том, какие мы. Терпеливые или нет. Цяо Лин это описание вообще не сильно подходит. На прошлой неделе она знатно тебя поколотила… Своей новой сумочкой, кажется? — он начинает хрипеть и не знает, как грамотно скрыть истинную причину этого.       Лу Гуан прокашливается, давит насквозь фальшивую недо-улыбку. – Что ты тогда натворил? — он спрашивает, хотя прекрасно знает что. Он помнит. Он проживал это не раз.       Дело было так: Чен Сяоши с размаху сел на ту самую новую сумочку, на заметив, что Цяо Лин бросила её на диван, за что впоследствии был этой же сумочкой побит. Одна из множества очаровательно глупых неурядиц в фотоателье «Время», которые он так любит, и бережно хранит в своём сердце.        Чен Сяоши отвечает с задержкой и голос у него такой тихий и слабый, что Лу Гуану приходится прислушиваться.       – Не помню… Кажется я опять что-то сломал…? Спасибо, что цел остался. Думал, она меня прибьет… — Чен Сяоши ухмыляется уголком губ, но выглядит это болезненно неестественно.        Лу Гуан пытается не обращать на это внимания, хоть и понимает что друг мыслями сейчас где-то очень далеко.       – Разве та девушка, что гоняла тебя по ателье размахивая сумкой, похожа на ту терпеливую добродетельницу, что ты описываешь?       Сяоши посмеивается, пусть глухо и сдавленно, но Лу Гуан доволен, что за все эти годы все же хоть немного, но прокачался в таком нелегком навыке как разговоры, несмотря на то, что по-прежнему старался прибегать к ним только в крайних случаях.       – Мы остались, не потому что мы какие-то особенные, а потому что ты… стоишь того, чтобы остаться.       Лу Гуан старается подбирать слова с осторожностью, так, чтобы Чен Сяоши ему поверил, но не надумал себе чего лишнего. Но тот обескураживающе смеётся и тянет руку к его волосам.       Успешно перехватив её на полпути, он смотрит на друга с неприкрытым недовольством.       — Слащавые фразочки твой конёк, Гуан-Гуан! Интересно, почему у тебя до сих пор нет девушки? Они такое любят… — его голос звенит и трескается, как первый осенний лед.       — Не делай вид, будто хоть что-то знаешь о девушках… И когда я вообще говорил что-то… слащавое?       — Тебе назвать дату и время?       — Нет. Не стоит. Просто я такого не помню.       Конечно же он все помнит. Но ему интересно, что помнит Сяоши. Как он это помнит.       — Зато я помню. Мост, закат… Романтичная сцена. Но вместо грустной красотки был я. И мне было хреново. Пока ты не пришёл. Хах… Знаешь, память у меня так себе… Но я помню все, что ты тогда сказал. Наверное, мне просто было приятно все это услышать.       Чен Сяоши усмехается, отводит взгляд, а его неугомонные пальцы, так и не добравшись до волос Лу Гуана начинают теребить горловину своей футболки.       — Знаешь… Я рад что встретил тебя, нет, я, наверное, даже счастлив. Я правда счастлив. Но иногда, я думаю… Что ты был бы счастливее, если бы этого не случилось.       Лу Гуан хмурится, его тон холодеет.       — Опять придумал себе какой-то бред.       Он мягко щёлкает пальцами Чен Сяоши по лбу. Тот даже не ойкает, только чуть жмурится и смотрит на него с какой-то давящей тоской во взгляде.       — Это не бред. Ты ведь всегда со мной. Рядом. Постоянно. И… Тебе не страшно?       — А чего мне бояться?       — Хах… Знаешь, поводов так-то полно! Я ведь… Ходячая катастрофа. Вечно приношу беду на хвосте… И в этом… Весь я. Время идёт и я пытаюсь «учиться на ошибках». Но не получается. Я снова косячу, снова ввязываюсь в какое-то дерьмо и снова тяну вас за собой. Я не специально. Я ведь всегда хочу «как лучше»… А получается… Ужасно. Однажды это все… Очень плохо кончится.       «Да», — думает про себя Лу Гуан.       — Я этого не допущу, — отвечает он вслух.       Чен Сяоши смотрит на него из-под полуопущенных век. И, кажется его губы слегка дрожат.       — Разве ты не боишься застрять здесь? Со мной? В этом ателье? Сколько ты уже здесь? Тебе 20 лет, а я не помню, чтобы ты хоть раз ходил на свидание… Да я даже не помню, чтобы ты уезжал куда-то один! Ты ни разу не навещал родителей или ещё кого… Ни разу, сколько мы знакомы…       — С каких пор тебя это волнует?       — Да с тех самых, когда это стало опасно!       Чен Сяоши вскрикивает нервно, резко, с надрывом, и Лу Гуан едва заметно вздрагивает и замирает на вдохе. Друг обнимает себя за плечи и утыкается лицом в подушку, глухо шепча:       — Прости… Получилось громче, чем я рассчитывал. Я просто… Не важно.       — Чен Сяоши. Отпусти это.       — Тебе легко сказать… Не из-за тебя же все это происходит! Черт! Если бы моя способность досталась тебе, все было бы в порядке! Ты бы никогда не допустил всего этого! Не пытался изменить прошлое, не подверг бы всех опасности! Я просто… Я просто не понимаю… Почему я…       Лу Гуан чувствует как деревенеют мышцы лица.       — Чен Сяоши… — он запинается, и правда не знает, что сказать дальше.       Он как будто не имеет морального права сейчас вообще открывать рот. Но он снова зовёт Чен Сяоши по имени. Делает большую паузу, когда друг не откликается и пробует ещё раз, теперь совсем мягко.       — Чен Сяоши… Послушай, что бы ни случилось в будущем, мы все решим. Вместе.       Он кладёт ладонь другу на плечо, мягко толкая, в попытке привлечь внимание. Чен Сяоши оборачивается, смотрит ему прямо в глаза, смотрит почти не моргая.       — Вместе, да? — несколько рассеяно вторит он и странная улыбка застывает на его лице, чтобы потом пугающе медленно сползти, не оставив даже лёгкой тени. – Лу Гуан… Я… Должен сказать… — он давится воздухом, прячет взгляд, сжимает в кулаке наволочку и начинает нервно её теребить, пока Лу Гуан не накрывает его руку своей.       — Лу Гуан… — он произносит его имя на выдохе. — Спасибо. Что ты здесь. Я правда ценю это, хоть может тебе так и не кажется… Но. Я правда ценю! Всегда ценил! Вот только… — он хмурится, и Лу Гуан замечает, как в уголках его прекрасных глаз скапливается влага. — Я… Эгоист. Гребанный эгоист! Ведь я так хочу, чтобы ты остался со мной навсегда! Так хочу чтобы ты остался… Так хочу…        Его голос ломается, перескакивает с полушепота на нервный вскрик и обратно, а по его щекам катятся тихие слезы. Он жмурится, сильнее стискивает подушку, а Лу Гуан в ответ лишь сильнее сжимает его руку.       – Я обещал, что останусь так долго, как смогу…       – И что это значит? — вопрос Сяоши ставит его в тупик.       Он знал, что подразумевал под этими словами, когда произносил их тогда, знает и сейчас, но едва ли может сказать это другу в лицо.       – Пока смерть не разлучит нас? — Чен Сяоши усмехается, так горько, что у Лу Гуана жжёт глаза.       Он сжимает зубы до скрипа, мотает головой, будто отгоняя мрак, что пытается проглотить его прямо сейчас.       — Мне страшно… Мне, черт возьми, так страшно! Я боюсь тебя потерять! Я так боюсь тебя потерять…       – Не потеряешь — Лу Гуан произносит эти слова чётко, уверенно, громко.       Он знает о чем говорит.       Чен Сяоши не суждено пережить потерю, ему суждено этой потерей стать. Невосполнимой, невыносимой потерей, что обесценивает каждый последующий вдох. Потерей, которая своими холодными окровавленными пальцами методично завязывает узел временной петли у Лу Гуана на шее каждый раз в ночь тринадцатого сентября.        — Мне приснилось, что тебя больше нет. Что тебя… не стало, прямо… у меня на руках, а я… Я пытался остановить кровь. Но её было так… Много. Я ничего не мог сделать! Ничего! Ты… Я видел как ты… — Чен Сяоши делает рваный вдох, его голос хриплый, болезненный. — Как ты уходишь… Медленно, мучительно… Как твои глаза становятся мутными, и такими… Пустыми. Черт! Я знаю… знаю, что тебе было больно… Так больно… А я ничем не мог помочь! Я… Держал тебя на руках. Я обнимал тебя. Это длилось так долго… Я думал, что навсегда останусь там… С твоим телом… Думал, что сойду с ума! Лу Гуан… Лу Гуан! Лу Гуан! Лу Гуан! Никогда не смей оставлять меня, слышишь?! Не смей уходить! Не смей умирать! Не смей! Я не позволю! Не позволю… Не позволю! — Чен Сяоши подтягивает колени к груди, сжимаясь в комок, кричит, а слезы текут неудержимым потоком, и он, кажется, начинает задыхаться в рыданиях, теряя остатки контроля.       Секунды ступора тянутся для Лу Гуана целую вечность, но он быстро понимает, что должен сейчас сделать — засунуть собственную боль куда подальше, чтобы принять чужую. Он придвигается ближе, обнимает Сяоши за плечи и прижимает к себе вплотную. Друг утыкается мокрым от слез лицом ему в шею, шмыгает носом и с силой сжимает ткань его футболки на груди.        — Прости… — шепчет Сяоши.       И его дыхание опаляет кожу над ключицей.       — Когда я проснулся и увидел… Тебя… Мне хотелось только… Убедиться… Что ты правда… Жив… Почувствовать твоё тепло…        Лу Гуан накрывает шею Чен Сяоши своей широкой ладонью и мягко прижимает ещё чуть теснее. Голос друга такой тихий, такой сломанный. Это причиняет физическую боль.        — Я… Я не могу без тебя… Я не хочу без тебя… Я бы нарушил, каждое гребанное правило чтобы тебя спасти! И мне плевать на последствия! Плевать! Мир может катиться к черту, если в нем больше нет тебя! Прости меня! Прости меня… Я гребанный эгоист… И я ненавижу себя за это! Но ты… для меня… Всё!       Чен Сяоши колотит в его руках. Он задыхается, давится всхлипами, а Лу Гуан совершенно опустошенный смотрит перед собой широко распахнутыми глазами. Он не знает что можно сказать на это. Кажется, будто какой вариант не выбери — всё бред. Всё бессмысленно.       Он старается не зацикливаться на фразе, что он для Сяоши буквально «всё», в конце концов друг сейчас не в себе, на эмоциях, а он и на трезвую голову не был мастером обличать мысли в слова. Но ему все равно страшно. Страшно от того насколько они похожи. От одной только мысли, что Сяоши способен обречь себя на те же страдания, через которые проходит он сам, хочется кричать. Лу Гуану хочется наорать на разбитого друга, чтобы он даже помыслить не смел о нарушении правил, чтобы выбить из его дурной головы саму идею того, что это битва из которой он может выйти победителем. И ему требуется время, чтобы найти в себе точку равновесия, пока самый дорогой человек рыдает у него в объятиях.        — Чен Сяоши… Прошу, успокойся. Я здесь. И я пока что не собираюсь умирать.       – Я не смогу без тебя, Лу Гуан!       – Нет, сможешь.       – Я вернусь за тобой! И всегда буду возвращаться!       – Нет. Не будешь. Я не позволю.       — Как будто я стану тебя спрашивать!       — Моя воля для тебя ничего не значит?       — Черт… Значит… Конечно значит! Но… Но… Я… не смогу! Не смогу! Не смогу! Не смогу! Прости… Прости!       — Точку смерти изменить нельзя.       — Не говори так…       — Ни моя жизнь, ни чья либо другая — не повод рисковать всем и нарушать правила.       — Прошу, не говори так…       — Мы не боги, Чен Сяоши, и не в праве решать кому жить, а кому умирать.       — Перестань!       — Ты знаешь, что я прав. Ты должен принять это.       — Принять что?! Несправедливость жизни?! Неотвратимость смерти?! Вот сейчас — взял и принял! Это же охереть как просто, да?!       Раскаяние за собственное лицемерие, изрядно притупившееся у Лу Гуана за годы лжи и утаиваний, в такие моменты напоминает о себе скребущей под рёбрами виной. Когда Сяоши выворачивает душу наизнанку, скрывать от него что-либо кажется чем-то непростительным.       Ему прилетает слабый, но ощутимый удар в грудь, затем ещё один, и ещё.       – Просто замолчи! Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! — от криков Чен Сяоши звенит в ушах, а от утверждений в душе поднимается глухая боль и злость. Лу Гуан знает, что в трезвом уме друг никогда бы так не сказал — это помогает подавить эмоции.       Ему кажется, что он уже начал отвыкать жить и действовать без плана, без чёткого понимания, что будет дальше. Может, ему все же стоило промолчать?       Сяоши отстраняется. Его брови сведены к переносице, глаза красные. Он не даёт Лу Гуану опомнится, прежде чем хватает его за плечи и вжимает в кровать, нависая сверху.       Первые капли чужих слез падают на щеки.        — В тот день ты тоже не собирался умирать?! А Эмма? Она собиралась умирать?! Какой-то психопат, сломал ей жизнь и заставил прыгнуть с моста! Пырнул тебя ножом руками моей сестры! Чуть не перерезал ей горло! Я не параноик! Я, блять, каждый день живу с мыслью, что в любой момент сюда может заявиться псих с оружием или способностями, и что будет тогда?! Не смей, нахрен, мне читать лекцию про свои проклятые правила! У меня почти получилось! Я бы спас Эмму, если бы не этот урод!        — Чен Сяоши… Если бы я правда погиб тогда, я бы хотел, чтобы ты жил дальше.        — Я знаю… Я, блять, знаю это! Я помню твои ебучие правила наизусть! Твой голос в моей голове повторял их раз за разом, пока меня везли на «опознание». И только поэтому… Я тогда не прыгнул в фото! Но… Если бы… Я увидел… Твоё… Тело… Я бы не… Я бы не смог остановиться.        Его локти на секунду подгибаются и он пошатывается, будто вот-вот рухнет на Лу Гуана всем весом.       – Почему… — он резко переходит на шёпот. — Почему ты не понимаешь?..       – Понимаю… Но пра… – ладонь Чен Сяоши затыкает ему рот.        — Не хочу я слышать про твои ебаные правила, Лу Гуан! Хватит!       Руки плохо слушаются, но Лу Гуан находит в себе силы взять Сяоши за запястье и отнять его ладонь от лица.       – Чен Сяоши! Приди в себя! Подумай о Цяо Лин! О своих родителях! Ты правда был бы готов бросить все, чтобы вернуться и спасти меня?       – Да.       Сяоши не промедлил ни секунды с ответом. Он не в себе. Лу Гуан не хочет верить, что его друг может быть настолько же отчаянным безумцем, как он сам.       Вот только Лу Гуану нечего терять. У него нет ничего и никого кроме Чен Сяоши и этой маленькой семьи, которую он обрёл рядом с ним. Для него он действительно — целый мир, ради спасения которого можно пойти на все.        — Тогда ты и вправду эгоист.       Это жестоко. Но он должен привести Чен Сяоши в чувство.        — Только законченный эгоист способен на такой поступок. Оставить позади людей, которые любят тебя и нуждаются в тебе, ради чего? Мгновений из прошлого? Если бы я узнал об этом, я был бы разочарован.       – Ну и пусть! Зато был бы жив!       – Во-первых, может, прекратишь говорить так, будто я уже мёртв? Во-вторых, если бы мне суждено было умереть, ты бы не смог меня спасти. Это закон.       – Да как ты можешь так спокойно об этом говорить?! Да и аргументы твои херня! Родители? Ты их видишь? Они с нами в одной комнате? Где они были, когда меня травили в школе? Где они были, когда я в старших классах был готов повесится от одиночества?! Где они были, когда я лежал с пулевым в больнице? Я знаю, что у них была причина, что если мы снова встретимся меня ждёт целый гребанный букет оправданий и объяснений, но разве это то, ради чего стоило бы остаться?       Взгляд Лу Гуана беспокойно бегает по лицу Чен Сяоши.       — Но ты… Так ждал…       Сяоши все же не выдерживает и медленно оседает, наваливаясь, вдавливая в матрас, прижимаясь лбом ко лбу.       — Я ждал. И сейчас это кажется… Идиотизмом. Я полжизни провел в этом тупом ожидании непонятно чего. Потом я встретил тебя, потом чуть не потерял… И… Я больше не хочу ждать чего-то или кого-то. Я дома. У меня есть семья.       – Цяо Лин тоже часть семьи. О ней ты думал?        Чен Сяоши закрывает глаза и медленно качает головой, будто скорее с целью потереться о лоб Лу Гуана, нежели выказать отрицание.        — Она бы меня поняла. Я так думаю. Я знаю, что она меня любит и заботится обо мне. Всегда заботилась. Она в конце концов моя дорогая старшая сестрица. И я тоже её люблю… Но не так как я… люблю тебя.       Чен Сяоши издает невнятный звук, что-то среднее между всхлипом и болезненным стоном.       – Я так сильно тебя люблю… И не знаю, что с этим делать… Если ты разочаруешься во мне, возненавидишь меня, отвергнешь — ты будешь прав. Я никогда не был тебя достоин. И все это… Только доказывает, что никогда не стану достойным. Я всегда это знал. Но не смог… Не смог измениться или изменить того, что чувствую. Я правда хотел! Я пытался! Правда! Но… Чем дольше это продолжалось, тем чётче я понимал, что это чувство уже не пройдет и никуда не денется. Что я уже не могу и не хочу жить без тебя…       Несколько капель горячих слез снова падают на щеки Лу Гуана. И у него немеет спина. Страх начинает медленно душить его в своих ледяных объятиях, перекрывая кислород, заставляя лёгкие гореть.       Глупые игры не могут изменить будущее, невинные прикосновения тоже, но вот слова могут обладать такой силой, что безвозвратно разделит момент на «до» и «после» одним росчерком пера. А сегодня уже было сказано слишком много. Страх перерастает в липкий ужас, и Лу Гуан, кажется, перестает дышать совсем.       – Что? — голос кажется чужим, сухим и надломленным.       Это бред. Зачем Чен Сяоши всё это говорит? Это не может быть правдой. Этого в принципе не может быть. В какой момент он своими действиям так сильно искалечил таймлайн, что лучший друг в него влюбился?        — Звучит ужасно, да?.. Если по чесноку, я не собирался говорить тебе это примерно никогда. Думал, стану тебе противен, и ты уйдёшь. В итоге я… Просто струсил. Но… Когда ты чуть не погиб из-за меня, из-за того, что я полез в то гребанное дело… Я начал сожалеть о том, что не сказал… Если бы ты ушёл раньше, то остался бы цел. Из-за своего эгоизма и трусости, я… подверг твою жизнь опасности… И я никогда себе этого не прощу. Иногда… Иногда я жалею, что не повесился тогда, ещё в школе. До того, как встретил тебя, до того, как начался весь этот кошмар. Возможно… Тогда всего этого… Просто не случилось бы.        Чен Сяоши замолкает. И теперь вместо его голоса в ушах звучит только белый шум. Лу Гуан тяжело сглатывает, слюна обжигает пересохшее горло, и он заходится болезненным кашлем, отворачиваясь прочь. Связки кажется вот-вот лопнут от напряжения.       Сяоши вздрагивает, и это чувствуется кожей. Он быстро, рассеянно моргает, словно сам только вышел из транса, робко подносит руку к лицу Лу Гуана и мягко гладит по скуле дрожащими пальцами, заодно стирая с неё собственные слезы. Взгляд у него обеспокоенный.       – Лу Гуан? Ты…       – В порядке… — хрипит он в ответ.       И стоит ему только почувствовать, как кислород снова поступает в лёгкие, придавая сил, он подрывается и грубым движением сбрасывает с себя Сяоши, опрокидывая на спину.       Друг болезненно жмурится и шипит, видимо, ударившись локтем о стену. Но Лу Гуан не обращает внимания и садится сверху, прижимая Чен Сяоши к кровати одной рукой и занося вторую для удара. На секунду он видит как глаза напротив распахиваются и в них мелькает что-то отдалённо похожее на страх, быстро сменяющееся смирением.       Лу Гуан дышит рвано, поверхностно и у него кружится голова. Рука так и остаётся занесенной в воздухе. А Чен Сяоши смотрит на него из-под своих длинных, влажных от слез ресниц, так мягко, почти ласково, и бежать больше не хочется, хочется исчезнуть.       Он никогда не сможет ударить его. Что бы Сяоши ни сделал, ни сказал — он просто не сможет этого сделать. Даже если воспаленный разум потребует, тело не подчинится. Поэтому Лу Гуан просто хватает его за грудки и рывком поднимает с постели, встряхивая, будто пытаясь привести в сознание.        — А теперь ты будешь слушать меня! — он рявкает это ему в лицо, даже не желая думать о том, насколько в этот момент пугающие перекошено его собственное. — Думаешь, я не понимаю, что ты чувствуешь?! Хорошо. А ты хоть раз подумал, что чувствую я, когда ты говоришь про свою смерть?! Если я услышу... ещё хоть один гребанный раз... от тебя хоть одно слово про самоубийство, я перережу себе вены и заставлю тебя на это смотреть!       До него доходит смысл собственных слов, только когда лицо Чен Сяоши становится белее бумаги.       Губы напротив приоткрыты и дрожат. Глаза такие большие, бездонные, и в этой бездне столько страха, что он переливается через край слезами. Но Лу Гуан не откажется от своих слов сейчас, какими бы чудовищно жестоким они ни были. Это обжигающе холодный душ для Чен Сяоши. Пускай, наконец, придёт в себя.       — Лу… Гуан…       – Молчи! Если твоя любовь — это самопожертвование, самоненависть и бесконечное чувство вины передо мной, то это мне нахрен не надо! Я не хочу, чтобы мой любимый человек приносил себя в жертву в угоду кому-либо, даже мне. Я никогда не приму это. И не смирюсь. Я не хочу видеть, как ты ломаешься и разваливаешься на части, потому что снова не смог кого-то спасти. Ты не супергерой, Чен Сяоши. И твоя Сила, наша Сила — это не дар, а ебаное проклятье, с которым нам обоим нужно научиться жить без сожалений.       Лу Гуана всего колотит. Он уже не понимает толком от чего конкретно. Все чувства превратились в какую-то гремучую смесь и теперь выливаются яростным потоком на беззащитного и разбитого Чен Сяоши, который практически обмяк в его руках.        — Так ты… Меня… — Сяоши сглатывает. — Ты правда… — он качает головой и обхватывает кулаки Лу Гуана своими ладонями. — Правда?        — Из всего, что я сейчас сказал, ты услышал только это?       Лу Гуану больно. Он не может воодушевленно думать о любви, которую так давно похоронил заживо, как безнадежную. Он воспринимал её скорее как бремя. Бремя, которое он должен нести один.       Это не означало, что от прикосновений Чен Сяоши у него не сбоило в голове, что он никогда не предавался фантазиям о том, какого было бы разделить с ним поцелуй, постель и всю жизнь до глубокой старости.       Просто он знал, что это невозможно. Этому не суждено случиться. И давил эти чувства как мог. Потому что они причиняли боль всякий раз, когда следом за мечтательным порывом приходило осознание реальности, в которой его любимый человек обречен умереть совсем молодым, а он обречен бежать за ним сквозь время и пространство, чтобы вновь взять его за руку и не отпускать ровно столько, сколько отмерено судьбой.       На этом фоне взаимность, на которую он никогда не возлагал надежд, не приносит ни облегчения, ни радости, ничего. Да и контекст, если честно, ужасен.        — Нет… Нет-нет-нет. Я… Я… — он заикается.       И Лу Гуан только сейчас начинает со всей ответственностью осознавать что и как он только что сказал. Холодный душ не помог, а только вызвал отёк лёгких. У Чен Сяоши в голове каша — там истерика и полный хаос. Едва ли он может сейчас понять, что до него пытаются донести. Он просто в шоке. И, вероятно, даже в ужасе. А Лу Гуан только его добивает. Всеми этими ненужным словами, всеми этими эмоциями, которые он не смог сдержать. А должен был.       Он чувствует, будто Дамоклов меч Судьбы над его головой уже вонзился холодным острием в макушку. Сдавать назад, кажется, поздно. Этот таймлайн безнадёжно испорчен. Можно сдаваться прямо сейчас.       От мысли, что теперь будущее ещё более непредсказуемо, болит голова. Признание в любви, определённо, не самая страшная правда, что могла прозвучать между ними. Но это ничуть не утешает.       Чен Сяоши все ещё сжимает его кулаки в своих ладонях, когда Лу Гуан тяжело вздыхает и, наконец, отпускает его, позволяя рухнуть обратно на подушку. Он чувствует себя обессиленным, будто этот крик души высосал из него остатки жизненной энергии. Он почти инстинктивно обхватывает себя руками и склоняется так, что едва не задевает лбом грудь Сяоши.       Вряд ли друг когда-либо видел его в таком состоянии. Но уже все равно. Если это поможет успокоить разум, справиться с эмоциями — плевать, как это выглядит со стороны.       Затем Лу Гуан чувствует прикосновение к своим лопаткам. С трудом поднимая тяжёлую голову, он встречается взглядом с Чен Сяоши. Тот кладёт ладони ему на плечи и, аккуратно надавливая, медленно помогает выпрямиться.       И вот они уже сидят лицом к лицу. Хочется отвести взгляд, спрятать лицо, но собственный портрет, который рисует сознание при мысли об этом, кажется, способен лишить его остатков достоинства.       А Сяоши все никак не убирает свои руки. Лу Гуан пытается отдалиться, ведь чем дольше длится эта молчаливая сцена с игрой в гляделки, тем сильнее это расшатывает его внутренний стержень, который и так держится на изоленте и упрямстве. Он хватает друга за предплечья и замирает, только сейчас замечая, как предательски участилось собственное дыхание.       Минутная заминка, и одним рывком его уже заключают в объятие. Лу Гуан едва успевает сдавленно охнуть, когда оказывается прижат лицом к чужой груди. Его спина, и так вечно ноющая, изгибается, как вопросительный знак. Но Сяоши подтягивает его выше, утыкается лицом в изгиб шеи, обдавая кожу жаром дыхания, и прижимает к себе ещё крепче. Тепло. Кажется, в этих руках Лу Гуан может позволить себе хоть немного расслабится, хоть на пару минут. И он закрывает глаза, становится податлив, как пластилин. Он больше не хочет сопротивляться и позволяет Чен Сяоши обнимать его так крепко, как ему вздумается, позволяет запустить пальцы себе в волосы и гладить, гладить, гладить. Наверное, это то, как должен был поступить он сам, вместо того чтобы читать нотации и срываться.       Они молчат очень долго.       — Я больше не буду… Говорить о своей смерти.       Лу Гуан приоткрывает глаза. Он бы предпочёл просто забыть об этом разговоре, не поднимать эту тему снова. Никогда.       Из-за нежелания говорить, открыть рот, кажется, ещё сложнее — и без того внутри всё пересохло, а губы слиплись.       — Думать и молчать — ещё хуже.       — Я правда… Иногда думаю об этом. Когда совсем хреново. Когда, что бы ни делал, все становится только хуже… Но я бы никогда так не поступил с вами.       Лу Гуан чуть морщится. Голос его звучит тихо и сухо.       — С нами? Нет, Чен Сяоши. Я хочу, чтобы ты не поступал так с собой. Но ты уже поступал. И поступишь снова. Я это знаю.       — Не помню, чтобы я при тебе лез в петлю…       — А чем твоё обычное поведение отличается от этого?       Руки Чен Сяоши, все это время оглаживавшие его спину, массировавшие затылок, резко замирают.       — О…       — Ты бываешь слишком безрассуден. Это может стоить тебе жизни, Чен Сяоши. Это все, что меня волнует.       — Я… Я знаю. Знаю, что косячу…       — Любые ошибки поправимы, пока они не приводят к смерти.       Чен Сяоши громко сглатывает и ещё крепче обнимает Лу Гуана, зарываясь лицом ему в волосы.       — Я… Буду осторожнее, обещаю.       — Будешь слушать меня и не станешь нарушать правила?       — … Постараюсь.       — Почему я не верю тебе?       — Да, я и сам-то не сильно верю… Просто… Если что-то случится, я не уверен, что смогу… Сохранить контроль или подумать о последствиях. Это… Сложно.       Лу Гуан поднимает голову и, наконец, смотрит Чен Сяоши в глаза. Взгляд у того встревоженный, но очень тёплый. Он чувствует как чужие пальцы мягко касаются его щеки, поглаживают линию скулы и замирают, словно ожидая реакции. Но Лу Гуан не отстраняется.       — Сложно, — он соглашается и слабо кивает, не отводя взгляд. — Особенно с такой дурной горячей головой.       То, как блестят глаза Сяоши в этот момент, как на его измотанном лице расцветает широкая улыбка — всё это заставляет последних выживших бабочек в животе Лу Гуана порхать ещё отчаяннее.       Его глаза распахиваются широко-широко, а рот открывается в немом протестующем вскрике, когда Чен Сяоши резко прижимается к нему лицом, трётся носом о его нос, а его губы, с которых слетает тихий смешок, оказываются всего в паре сантиметров.       В моменте тело парализует страхом. Неужели лучший друг собирается его поцеловать?       Но этого не происходит, и теперь не понятно, что он испытывает: облегчение или разочарование?       — Все же хорошо, что у меня есть твой холодный ум! — Чен Сяоши так близко, что Лу Гуану кажется, будто он чувствует как чужие ресницы щекочут кожу. — Без тебя я бы пропал… — шепчет он прямо в губы, а неугомонные руки уже обе лежат на лице, гладят, сползают на шею, возвращаются, длинные пальцы ласкают кожу за ушами, вплетаются в волосы.       «Нет-нет-нет-нет-нет! Это нужно остановить! Сейчас! Это нужно…»       — Лу Гуан… Можно?       Он не спрашивает, он просит. Где же этот холодный ум, когда он так нужен?! Сложно сосредоточиться, сложно даже сфокусировать взгляд. Нужно выставить руку, защититься, нужно сказать «Нет». Но сил критически не хватает. Он так устал. Он правда слишком устал. И поэтому он молчит.       А Чен Сяоши ничего не предпринимает. Передумал? Ждёт чёткий ответ?       — Можно спросить?       — Мгм… — мычит он сквозь дрожащие от чужого горячего дыхания губы.       — Как давно я стал «любимым человеком»?       Вопрос как выстрел в упор. Лу Гуана даже пошатывает. Этого следовало ожидать. Он может умолчать о многом, может солгать в лицо Сяоши, если это потребуется чтобы его уберечь. Но в голове густой туман. В нем то тут, то там мигают сигналы тревоги, а пульт управления повреждён, и сквозь эту пьянящую мглу добраться до него и починить кажется почти невозможным. Увиливать и отнекиваться сейчас просто глупо, да и не хочется, и вряд ли хватит сил. Остаётся только… Сказать правду.       — Ты всегда им был, — произносит он на одном дыхании.       В комнате резко становится тихо. Он чувствует, как вес собственных слов оседает камнем в груди и тянет на дно.       Чен Сяоши, кажется, перестаёт дышать, отстраняется, промаргивается. Он больше не смотрит на Лу Гуана, он будто смотрит сквозь него, прожигает взглядом насквозь, и от этого становится дискомфортно. Словно сейчас он может увидеть все самые темные тайны, что Лу Гуан так старательно прячет глубоко внутри.       А руки Сяоши так и замирают на щеках, едва касаясь кончиками пальцев.       Он сглатывает, и Лу Гуан отчётливо видит, как дёргается его кадык. Друг фокусирует взгляд и тут же его отводит, неловко улыбается, открывает и закрывает рот, вновь заглядывает в глаза, смотрит пристально, неверяще.       — Воу… Это… Многое объясняет.       Чен Сяоши тянется к его лицу.       — Выходит, я правда идиот, — он прижимается щекой к щеке Лу Гуана, а его руки сползают вниз, начиная беспорядочно, будто нервно, оглаживать напряженные плечи и онемевшую спину. — Ты, кстати, получается, тоже.       Лу Гуан чувствует тепло от прикосновения обветренных губ. Он помнит и чётко ощущает каждую трещинку, что успел насчитать, пока любовался ими. Щека, кажется, моментально начинает гореть в месте поцелуя, и этот жар, наконец, ощутимо разливается по всему лицу.       Его руки цепляются за футболку Чен Сяоши, пока тот ведёт дорожку лёгких поцелуев вниз к шее и по линии подбородка к губам.       Между ними электризуется воздух.       Сигналы тревоги становятся настойчивее и громче. Опасность пожара все очевиднее. Но Лу Гуан ловит себя на мысли, что он больше не хочет бояться огня. Он хочет отпустить контроль без страха, без чувства вины. Нарушить правила. Снова. Только бы губы Сяоши никогда не остывали и продолжали его целовать. Так хочется хотя-бы ненадолго обо всем забыть, притвориться, что ничего не было.       Но он слишком хорошо представляет вкус этого поцелуя. Вкус будущего, на которое Чен Сяоши так надеется, и которому не суждено настать.       Скорбь и боль рассеивают туман в сознании, и он чувствует, как обмякшее под ласками тело начинает подчиняться.       Лу Гуан пытается увернуться, но чужая ладонь вовремя ложится ему на затылок, не позволяя этого сделать, притягивая к себе, с одной слишком очевидной целью.       — Нет, — он старается, чтобы это не звучало как вскрик, давит звук, чувствуя как напрягаются измученные связки.       Сяоши успевает оставить последний поцелуй в уголке губ и замирает. Он смотрит снизу вверх, взгляд у него пьяный, будто плывущий, растерянный.       — Нет?       Лу Гуан качает головой и мягко отталкивает друга.       — Что-то не так? Я типо… Тороплю события?       — Чен Сяоши, я не уверен… что нам вообще стоит что-то менять, — он слезает с чужих бёдер и прижимается спиной к стене.       Чувство опоры и прохлада еще немного отрезвляют. Постепенно жар отступает.       Лу Гуан поджимает колени к груди.       — О… — Чен Сяоши не двигается. — Но… Почему? Я… Правда не понимаю. Ты ведь сказал…       — Я много чего сказал. Лучше забудь, — он грубо проводит ладонью по лицу, заводя её в волосы. — Это не имеет значения.       — Что? — от того, как звучит этот вопрос, у Лу Гуана кровь стынет в жилах, но он все равно решительно не смотрит в сторону друга.       — Почему? — Сяоши очевидно злится, но старается не повышать тон.       Едва ли от этого хоть немного легче.       Лу Гуан предпочёл бы, чтобы друг на него наорал. Это проще понять, принять и пережить, нежели то, как его тихий разбитый голос методично, с каждым словом, будто вводит иглы ему под кожу.       — Это все только усложнит, — шепчет он себе под нос.       — Что это должно усложнить?       Ответа Чен Сяоши не получает.       — Лу Гуан?       Оказалось, что не включать взаимность Сяоши в расчет было ошибкой. Годы, проведённые во временной петле, сделали свое. Разум взрослел, запертый в клетке повторения одних и тех же событий. И теперь ему не хватает опыта, не хватает понимания и насмотренности, чтобы решить как лучше поступить.       Он всегда хотел сделать Чен Сяоши счастливым. Он искренне любил его сколько себя помнит. Но никогда не выставлял эти чувства напоказ. Даже боялся этого, скрывал. Научился маскировать их под что-то простое и понятное им обоим.       Роль лучшего друга давалась проще. И даже так он чувствовал, что справляется паршиво, что он мог бы лучше. Только не знал как подступиться к этому, не создавая ещё больше неопределённости и не вызывая ни у кого подозрений. Если он не будет препятствовать нарушению личных границ и в целом станет мягче и податливее, сделает ли это друга счастливее? Или только принесёт больше хаоса в их жизнь? Неизвестно. А неизвестность недопустима, когда ты пытаешься изменить узел смерти.       Лу Гуан просто не знает, что теперь делать. А как скажется резкая смена вектора их отношений на будущем — вообще понятия не имеет. Он не готов к новому амплуа. Не готов к новой роли. Он не сможет играть без сценария. Он точно все испортит.       Все, что он знает об отношениях, — это сложно. А ему и так, не то чтобы легко. Он просто не справится. Он рано или поздно подведёт чувства Чен Сяоши, разобьёт ему сердце. И это убьёт их обоих.       Лу Гуан делает быстрый нервный вдох.       Это становится похоже на мигрень. Мысли яркими всполохами озаряют стены разума. Их очаги множатся и распространяются как лесной пожар.       Где он ошибся? Почему Чен Сяоши в него влюбился? Что он сделал не так? Он не давал повода. Всегда был осторожен: в словах, в действиях. Старался не допускать двусмысленности. Никогда не претендовал на большее. Он не сделал ничего, что могло бы привести к таким последствиям! В чем его вина? Как это теперь исправить?       Это уже не исправить. Не после того, что произошло этой ночью. Он уже не может отследить момент, когда друг стал смотреть на него по-другому. Возможно, это что-то вовсе ему неподвластное, находящееся далеко за пределами его понимания.       Зато он может препарировать этот день и среди всех допущенных сегодня ошибок найти ту, что стала роковой. Ту, из-за которой Чен Сяоши признался ему в том, в чем никогда не признавался раньше.       Пламя вздымается до потолка, и Лу Гуана осеняет. От этой мысли сердце сжимается, глаза распахиваются, а с губ слетает звук похожий на скрип шестеренок, привыкших вращаться по одной строго определенной схеме, в момент, когда их вручную пытаются перенастроить на новый лад.       Проворачивать шестеренки страшно, а что, если механизм сломается? Мир Лу Гуана и так трещит по швам, но он уже не может остановится. Он должен докопаться до сути.       «Никогда не признавался раньше»       «Не признавался» не значит не испытывал. А что если… Чен Сяоши любил его в каждом таймлайне? Просто ни разу не решался об этом сказать? А он сам в своём неверии был настолько глух и слеп, что просто не замечал этого… Отказывался замечать.       А что, если это не ошибка? Вдруг это… Правильно? Может, он вообще ошибался во всем, кроме того, что сделал и сказал этой ночью?       — Лу Гуан? Эй… Лу Гуан?       В реальность его возвращают руки, активно оглаживающие его колени.       — Скажи что-нибудь…       Лу Гуан хмурится и мычит под нос что-то, что даже сам не в силах разобрать. Он не пришёл ни к какому выводу. Слишком много поставлено на карту, чтобы сейчас спешно переобуваться в воздухе. Нужно как следует все обдумать, просчитать риски. Нельзя кидаться в омут с головой.       Он просто слишком скован в своих страхах, чтобы твёрдо принять решение, от которого может зависеть буквально всё. Хуже всего, что его метания причиняют боль Чен Сяоши. Это считается за предательство? Разве он сейчас не предал его доверие? Он уже все испортил и все сломал, так за что так навязчиво цепляется?       — Что ты хочешь услышать?       Наконец, завладев вниманием Лу Гуана, Чен Сяоши усаживается рядом возле стены, копируя его позу.       — Что происходит? Я правда не понимаю… Я запутался. Ты говоришь, что любишь, потом отталкиваешь и говоришь «забудь»… Как я должен это понимать?       Лу Гуан тяжело вздыхает, потирает переносицу.       — Почему это для тебя так важно?       Чен Сяоши издаёт какой-то сдавленный булькающий звук.       — Ты… Серьёзно?       –…       — Выходит, по-твоему, это не важно?       — Мы лучшие друзья, мы партнёры, живём вместе, тебе недостаточно?       — А тебя все устраивает? Всегда устраивало?       — Я привык.       — Хреновая привычка.       — Если тебе чего-то не хватает, лучше поищи где-нибудь ещё. Я… Не смогу дать тебе больше.       — Почему ты так говоришь?..       — Потому что хочу для тебя… Лучшего будущего.       Чтобы это будущее просто было.       Он знает, что не сможет быть вечно рядом, не сможет защитить Чен Сяоши ото всех бед, и в первую очередь от него самого. Но он может попытаться. Он просто хочет дать ему шанс, которого его лишили. Так преждевременно, так жестоко, так несправедливо. Которого он сам себя лишил, закрыв Лу Гуана от пули.       Он продолжает говорить медленно, с большими паузами:       — Если твои чувства ко мне толкают тебя на риск, я бы предпочёл, чтобы их не было… Мне не нужна любовь, которая будет стоить тебе жизни… Я не хочу для тебя такой судьбы.       Лу Гуан впивается ногтями в свои плечи. Сохранять видимость спокойствия все сложнее.       — Но… Они уже есть. И я… больше не хочу делать вид, что это не так. Лу Гуан, что я должен делать?.. Что ты хочешь, чтобы я сделал?       — Я… Не знаю.       И это правда. Он действительно не знает. Он не знает, что делать ему самому, что уж говорить о Чен Сяоши.       — Ну, если даже ты не знаешь, может стоит просто… Расслабиться и плыть по течению?       От нервов знобит. Лу Гуан съеживается.       — Чен Сяоши… А чего хочешь ты?       — М?.. — Чен Сяоши думает недолго или делает вид, что думает. — Тебя.       Ответ такой простой и настолько свободный для толкования, что Лу Гуан даже теряется. Он поворачивает голову и смотрит на друга явно округлившимися глазами, сам не сразу замечая, что рот у него приоткрыт. Чен Сяоши, кажется, сам не понял, что сказал.       — В каком… смысле?       — Хочу быть с тобой. Хочу быть твоим парнем. Хочу… Ну может, иногда… Целовать тебя? Если ты не против. Было бы круто. Ну, там, всякие штуки, что парочки делают… Я тоже этого хочу.       Даже в полумраке румянец на щеках Сяоши очень хорошо видно. Ему явно неловко. Он нервно заламывает пальцы, смотрит куда-то в сторону.       Лу Гуан чувствует как смягчается, наблюдая эту картину. Он натуженно хмурится, стараясь отвести от себя это очарование. Чен Сяоши такой милый, такой наивный. Он правда верит, что они будут как те парочки из дорам и аниме? Кажется, в своих романтических фантазиях он совсем забыл, что из себя представляет человек, которому он всё это рассказывает.       — Если твои понятия об отношениях взялись оттуда же, откуда представления о девушках, — так не будет. Точно не со мной, — Лу Гуан отворачивается и смотрит в пустоту из-под полуприкрытых век, комната плывёт, будто туман из его сознания вытеснили в реальность. — Мне… Жаль.       — Лу Гуан, — чужая рука ложится на плечо. — Ты придурок. Ты уже сделал для меня так много… Ты спросил — я ответил. Но я никогда не стану принуждать тебя… К чему-либо…       Он кладёт голову Лу Гуану на плечо и прижимается всем телом.       Чен Сяоши… Он такой тёплый.       — Не думал… Что мы когда-нибудь будем говорить об этом. Странно.       — Зато честно. Это правда вряд ли что-то изменит, если ты этого не хочешь. Но это честно. И важно. Меня так давно никто не называл «любимым»… Это правда что-то очень особенное… Эй! Посмотри, меня мурашит от этого слова!       Сяоши вытягивает руку перед лицом Лу Гуана. Даже помутненным взглядом он замечает, как дыбом встали волосы, а кожа под ними стала гусиной.       Он не понимает, что испытывает в связи с тем, как филигранно друг игнорирует контекст, в котором было сказано это самое слово… Это уже не обида, не злость, скорее их сухой остаток. Неприятное, тягостное понимание, что они с Чен Сяоши настолько же разные, насколько и похожи.       А в голове крутится фраза «это правда вряд ли что-то изменит, если ты этого не хочешь».       Но Лу Гуан хочет изменить. Изменить узел смерти. Изменить саму судьбу. Но он боится изменить статус их отношений. Он даже не понимает, звучит это глупо или все же оправдано в данный момент.       Он уже во всем сомневается. И виновник этих сомнений прямо тут. Жмется к нему. И он кожей чувствует, как для Сяоши важно, чтобы его любили. Чтобы ему говорили об этом, чтобы показывали так, как ему понятно — касаниями. А ведь это не так и сложно, к тому же порой даже хочется.       Но стоит только представить, что разделив любовь с Чен Сяоши, распробовав её на вкус, он снова его потеряет… как в голову пробирается крамольная, мимолетная мысль — покончить со всем этим. Самым простым и доступным методом.       Хватит ли ему в таком случае остатков больной любви и надежды, чтобы не обесценить жертву Сяоши ещё одним отчаянным, но уже фатальным поступком?       — Я правда кое-что понял. И от этого как-то проще что-ли, в каком-то смысле… Мы оба боимся, так? Я боюсь потерять тебя, а ты меня. И знаешь, на общем фоне это оправдано. Просто… Если у нас и правда будет не так много времени… Я бы хотел провести его с тобой. Без сожалений. Без чувства, что я что-то не успел сказать или сделать.       Глубоко под кожей в груди что-то замыкает от этих слов.       Лу Гуан понимает, что больше не может держать лицо. Он стискивает зубы, вжимает голову в колени, закрывается руками, и когда уверяется, что Сяоши точно не сможет этого увидеть, беззвучно кричит.       Последнее, о чем он хочет думать сейчас, так это о том, что чувствовал Чен Сяоши перед смертью, когда сжимал его руку, смотрел ему в глаза и прощался, прося «Спасти всех». Какие мысли рождались в его угасающем сознании, когда он уже понял, что это конец? Какие воспоминания мелькали перед глазами в последние минуты? О чем он сожалел? И какую роль в этих сожалениях сыграл он, Лу Гуан?       Широкая ладонь гладит по спине. Он слышит, как родной, любимый голос, шепчет ему что-то на ухо, но не разбирает ни слова.       Он вспоминает каждый раз, когда отталкивал Чен Сяоши, защищался, воспринимая его ласку как непреднамеренную, но жестокую игру с его гребанными чувствами. И ненавидит себя ещё больше, пытаясь представить, что в эти моменты творилось в голове друга.       — Прости меня, — он хрипит эти слова, душа предательски поступающие слезы отчаянья.       — За что?..       В голове крутится столько слов, но он не может сказать больше. И повторяет лишь «прости», пока голос совсем не ломается.       Чен Сяоши, кажется, улавливает атмосферу, что бывает не так уж и часто. Он не пытается его растормошить, не отнимает руки от лица, не утягивает в объятия, просто сидит рядом, все так же вплотную прижавшись тёплым боком, и гладит одеревеневшую спину медленными широкими мазками ладони.       Сквозь гул в ушах Лу Гуан слышит только тихое: «Ты тоже меня прости…».       Он пытается что-то ответить, но с губ слетает только звук, напоминающий всхлип, и приходится кусать их почти до крови, чтобы скрыть это от Сяоши.       Он чувствует себя жалким и слабым, таким чертовски беспомощным. Это не впервой. Но он никогда прежде не позволял себе вот так ломаться, даже в гордом одиночестве, не то что прилюдно.       Пока Лу Гуан пытается бороться с самой несчастной и презренной частью себя, Чен Сяоши берет роль опоры и поддержки. Такой уж он человек. И хоть раньше подобный уровень близости был для него под запретом, кажется, никакого стеснения в моменте он не испытывает. А у Лу Гуана просто не хватает сил на сопротивление.       Он готов принять помощь при физическом недомогании, но свою душевную слабость всегда считал отвратительной и гадкой, не заслуживающей сочувствия, и уж тем более помощи.       Лу Гуан, не привыкший проявлять уязвимости, кажется, до сих пор не знал, какого это — чувствовать себя не защитником, а защищенным. И когда Сяоши, наконец, приобнимает его, аккуратно, но крепко, он просто тонет в противоречивых эмоциях.       Он чувствует его любовь. Чужая нежность обволакивает словно кокон, сотканный из света и тепла. В этом коконе хочется раствориться и переродиться прекрасной бабочкой.       Но Лу Гуан на это не способен. Его разбитая душа не сможет переродиться. Он не просто это знает, он это чувствует. У него осталось не так много времени. Не так много попыток. Он не имеет права пускать все на самотёк. Он должен вернуть контроль над ситуацией, контроль над собой. Он не должен перекладывать свои проблемы на Чен Сяоши. Он должен справиться со всем сам, ведь все это происходит только по его вине. Чен Сяоши не должен чувствовать себя обязанным защищать его, ведь иначе это неизбежно приведёт к…       Лу Гуан вздрагивает и впивается ногтями в кожу головы, царапая, как будто в наивной надежде, что боль отрезвит.       Должен…             Должен…                   Должен. Должен. Должен!       Он в неоплатном долгу перед Чен Сяоши. Вину за будущее не искупить в прошлом. А расплата за попытки грядет. И она может быть страшнее, чем можно себе представить.       Тихий детский голос в голове шепчет дрожащими губами:       «Я хочу быть любимым… — затем он всхлипывает, надрывается, ломается, и маленький мальчик со снежно-белыми волосами начинает плакать навзрыд. — Позволь меня защитить! Я так устал! Мне больно! Больно! Больно…                         больно…                   Так больно!             Так… больно…       Я больше не хочу… Играть в эту игру! Не хочу! Мне страшно! Отпусти меня! Прошу… Прошу! Про… шу»       Лу Гуан даже завидует этому образу в голове. Маленький, глупый, наивный. Ему больно — и он плачет.       Взрослый Лу Гуан такого позволить себе не может.       Потому что он знает, что слезы ничего не решат. Они не помогли вернуть любимого и не помогут его уберечь. Ничто не поможет.       Сяоши прав: эти чувства уже есть. И Лу Гуан не может на них повлиять. В глубине души он правда хочет принять их. Принять любовь, заботу и защиту Сяоши. Но вместе с тем придётся принять тот факт, что любимый с ещё большим остервенением будет бросаться на амбразуру ради него.       С другой стороны, оттолкнуть его сейчас — всё равно что убить собственными руками. Новая волна отчаяния накатывает с оглушающим грохотом. Но Чен Сяоши рядом. Его руки перехватывают запястья и отнимают от головы, не позволяя калечиться.       — Лу Гуан?       Он силой оттаскивает Лу Гуана от стены и сам садится ему за спину, перехватывает руками поперёк груди и вжимает в собственную, стискивает его ноги меж согнутых коленей и кладёт голову на плечо, утыкаясь носом в шею.       — Эй, что с тобой? Вернись ко мне… Ты меня пугаешь. Прошу.       Волна обрушивается с такой силой, что вполне могла бы снести подчистую все несущие конструкции и без того расшатанной психики. Но Чен Сяоши закрывает его спиной, принимая удар на себя, не давая разбить и сломать, позволяя лишь вымыть и унести с собой все эти слишком яркие чувства, что Лу Гуан не способен выдержать.       Чен Сяоши тоже сильный. От его хватки саднят ребра. Но зато Лу Гуан все ещё в своём уме, по крайней мере, он так это оценивает, и дышит глубоко, жадно, будто не может отдышаться вовсе, словно действительно только что чуть не утонул, а звуки кажутся приглушенными, будто в уши залилась вода.       –…Сяоши…       — Я здесь… — тёплые сухие губы шекочут кожу на шее.       Ему хочется сказать, что все в порядке, но это непозволительно очевидная ложь. Поэтому он просто шепчет: «Спасибо».       А спина уже физически болит от напряжения. Хватка Чен Сяоши ослабевает, и он начинает растирать его плечи, все ещё не выпуская из объятий. Лу Гуан пытается устроиться поудобнее, пытается заставить себя расслабиться по-настоящему, ему хочется обмякнуть в чужих руках и забыться глубоким спокойным сном, но не получается.       — Я опять сказал что-то не так? Лу Гуан? Что с тобой происходит? Объясни… Ты меня охренеть как напугал, если что… — он старается говорить тихо и спокойно, но голос срывается.       Лу Гуан не находит в себе сил ответить по существу, вместо этого он прижимается щекой к щеке Сяоши и закрывает глаза. Тело ощущается ватным, но болезненным, язык едва ворочается.       Он как никто знает, что Чен Сяоши сейчас тоже плохо, что он пересиливает себя ради него. Ещё не так давно этот человек плакал у него на плече, но стоило только Лу Гуану расклеиться, как он тут же взял себя в руки, готовый защитить и утешить. Этот идиот всегда ставил потребности других выше собственных.       — Не волнуйся…       Ох, если бы Чен Сяоши ответил ему так, он бы начал волноваться в два раза больше. И теперь, ясно видя, насколько они могут быть похожи, подозревает, что друг может отреагировать так же. И оказывается прав.       — О, что ты, как скажешь! Ты… Ты… Да почему ты такой?!       — Какой есть… — бормочет он.       — Кретин! Черт… Я же вижу, что с тобой что-то происходит. И это началось не сегодня и не вчера… Поговори со мной. Нормально. Если правда… любишь. Это так тяжело?       — Да.       Лу Гуан слегка поворачивает голову и мажет губами по щеке Сяоши. Он делает это не думая. Совершенно. В голове будто все ещё плещется вода, и от этого она кажется тяжёлой.       Он не строит каких-то сложных планов, не проводит расчётов, просто делает. Будто он настолько сильно пьян, что того и гляди отключится, но при этом свободен как никогда в жизни, а это всё — лишь глупая игра, без рисков и последствий. И это могло бы быть замечательно. Для них обоих. И он прислоняется лбом к чужому виску, трётся носом о скулу, скользит губами по коже, чувствует её солоноватый вкус… И ничего больше. Осознание приходит с явным опозданием, и это ощущается как удар под дых.       Совершенно ничего.       В груди только глухая боль, в голове тяжесть. И что-то внутри подсказывает, что так не должно быть. Точно не с Сяоши.       Он резко распахивает глаза и смотрит на друга в каком-то около-помешательстве. Вновь жмется губами к чужой коже, резко, порывисто.       Он слышит как Чен Сяоши задерживает дыхание в этот момент.       Лу Гуан сам не понимает, на что надеется: что внутри что-то отзовется, что он каким-то образом сможет привязать леску к крыльям мертвых бабочек и снова заставит их порхать, что это избавит от боли, от страха и сомнений? Почему, когда Чен Сяоши целовал его, было иначе? Он что-то делает не так? Где же этот жар опаляющий лицо? Почему так пусто, так… холодно? Это совсем не то… Все должно быть не так! Неужели это все, что от него осталось? Сейчас, обхватив руками лицо возлюбленного, он чувствует, что, держась за Чен Сяоши, он держится за остатки своей человечности.       — А-Гуан…       И у него… Дрожат руки.       — А-Гуан… Ты весь дрожишь…       Видимо, не только руки. Но он все равно тянется к лицу Сяоши и, когда их губы почти соприкасаются, сбивчиво шепчет:       — Ты… Всё ещё хочешь… поцеловать меня?       Чен Сяоши издаёт ряд нечленораздельных звуков.       — Гуан, ты… Ты ведь не в себе…       — Сейчас… Не об этом… — Лу Гуан вяло мотает головой, она и так кружится.       — Но это…       — Я хочу… Попробовать. Сейчас.       — Это поможет тебе?       — Не знаю…       Чен Сяоши громко сглатывает, и звук отдаётся гулом в голове, будто Лу Гуан прислонился ухом к чужому горлу.       — Обещай, что расскажешь мне правду.       Сяоши медленно тянется на встречу и на пробу оставляет первый поцелуй чуть ниже губ.       Лу Гуан молчит.       Тогда друг касается губами подбородка один раз, другой, на третий цепляет его зубами, не слишком сильно, но достаточно, чтобы на его слова обратили внимание.       — Обещаешь?       Когда Сяоши так смотрит на него, он готов пообещать ему что угодно, ведь у него… такие красивые глаза. Глядя в них, он чувствует необъяснимую тягу, а с такого расстояния они кажутся бездной, куда можно провалиться из-за одного неосторожного шага, из-за того, что дрожат ноги, когда ты стоишь на краю.       — Да, — он кивает скованно, неуверенно, но он придумает что сказать потом, когда протрезвеет.       — Хорошо.       Чен Сяоши гладит кончиками пальцев его руки, все ещё покоящиеся на щеках, его взгляд падает вниз, и Лу Гуан понимает, что он смотрит на его губы, и поджимает их, пытаясь унять дрожь.       Брови Сяоши сведены к переносице. Он сомневается? Почему? Разве он не этого хотел?       Чужое дыхание согревает воздух у лица, а Лу Гуан чувствует такой пронизывающий холод внутри, что почти ощущает конденсат на коже.       Звуки то меркнут, то режут слух. Он слышит, как шуршит одежда Сяоши, когда он прижимается своей грудью к его, но совершенно не может разобрать, что он в этот момент говорит, лишь понимает, что это должно быть очень важные слова, когда до него долетает одно — «люблю». Будто капля чистой росы, упавшая в стоячую тёмную воду.       Сяоши закрывает глаза, и Лу Гуану, наверное, стоит сделать также, но он не может, и когда ощущает почти невесомое касание на губах, распахивает их лишь шире.       Чен Сяоши, всегда такой эмоциональный, порывистый, целует его так мягко, так осторожно… Руки напрягаются, почти инстинктивно прижимая ближе, ведомые желанием почувствовать больше. Сознание становится похоже на сломанный старый телевизор: перед глазами лишь помехи, и слышен только оглушающий своей монотонностью белый шум.       Губы у Сяоши тёплые, но это тепло не пробирается внутрь, не прожигает до костей, оно слишком нежное, робкое — этого критически мало, чтобы сейчас согреться. И когда он отстраняется, Лу Гуан берет инициативу на себя, если можно назвать инициативой то отчаяние, с каким он впивается в губы лучшего друга, вдавливая того в стену.       Он — это всё, что удерживает на земле, всё, что удерживает душу от растворения в пространстве и времени. Но, кажется, процесс уже начался, и видимо, даже Сяоши не в силах его остановить.       В уме мелькает мысль: «А что, если я правда могу просто исчезнуть?»       Это вообще возможно? Может ли само время стереть его из реальности как надоедливую помеху? Потому что если это так, то похоже именно это с ним сейчас и происходит. Но сам факт не пугает. Если это цена, что нужно заплатить, чтобы Чен Сяоши жил, он готов.       Куда сильнее пугает то, что пока он целует самого дорогого и близкого человека, в его душе поднимают головы лишь боль, горе и тоска. Он хотел что-то почувствовать. Но не это. Никак не это. Интересно, горчат ли эти чувства на губах Сяоши так же, как на его собственных?       Лу Гуану не хватает воздуха, потому что он забывает как дышать. И он ослабляет хватку лишь на секунду, ради одного быстрого вдоха, но этого оказывается достаточно, чтобы друг успел преградить ему путь ладонью.       Губы замирают на фалангах чужих пальцев. Плевать. Лу Гуан цепляется за запястье, прижимает руку плотнее к лицу и целует так же отчаянно, жмурясь, в надежде выудить из этого тёмного омута внутри что-то чистое и светлое, то, что ещё не запятнано кровью.       Он переплетает их пальцы и оставляет последний, долгий трепетный поцелуй там, где бьется пульс.       Лу Гуан с трудом приоткрывает глаза, в них будто забился песок, а веки невыносимо тяжёлые. Он смотрит на Чен Сяоши: как его растрепанная чёлка прикрывает лоб, а чёрные нити волос лезут в глаза, их слипшиеся пряди напоминают засохшие струйки крови, в полумраке его кожа кажется бледнее обычного, а румянец, потерявший свою первичную красоту, теперь покрывает неровными пятнами лицо и шею, в тени эти пятна кажутся серыми, почти трупными, его зрачки расширены, и они не двигаются, смотрят ему прямо в душу, неосознанно прожигая её насквозь. Но в их глубине всё ещё есть свет, есть жизнь, он просто в шоке, он растерян… он не понимает… он влюблен. Лу Гуан пытается зацепиться сознанием за этот блеск в чужих глазах, привязать себя этим лучём надежды к реальности, в которой Чен Сяоши никогда не умирал. Пытается заглушить все посторонние звуки в голове, чтобы сосредоточиться на дыхании, что так неровно и поверхностно срывается с приоткрытых губ, которые он только что целовал.       Он замечает, как капля пота скользит по виску Сяоши, и тут же ловит ее, растирает пальцами и рассматривает, пытаясь убедить свой мозг, что она не окрасится в красный, как только он моргнет.       — Ещё раз…       — Что…?       — Поцелуй… меня… ещё…       — Гуан… Это…       — Прошу…       У Чен Сяоши вытягивается лицо, но он, лишь слегка помедлив, подчиняется, перехватывает руки Лу Гуана, массирует большими пальцами внутренние стороны ладоней, прижимает к своим губам по очереди и одновременно, смотрит в глаза и сбивчиво шепчет:       — Да я что угодно, блять, сделаю, ты только вернись ко мне. Ты только приди в себя. Мне так пиздец страшно, что я вот-вот разревусь… Это же моя вина? Это всё из-за меня происходит? Я сделал что-то не так? Всё сделал не так? Я наплел херни? Блять, конечно, наплел. Прости. Я тоже был… немного не в себе. Я не хотел, я не думал, что… Что доведу тебя… до этого. Ох, черт, я же даже не знаю что это! Я тупой. Я придурок, идиот, прости меня… Я сделаю что угодно. Что угодно. Всё, что попросишь, всё-всё. Ты только вернись…       Он очерчивает губами линии длинных пальцев, ставя точки поцелуев на каждой костяшке, отводит руки прочь, но не отпускает их и начинает зацеловывать лицо. Это ощущается как мазки мягкой кисти. Повсюду: на щеках, на висках, лбу, носу и подбородке. Беспорядочно. Словно пятна краски, они растекаются по коже, и Лу Гуан чувствует и впитывает каждый. Он не против быть холстом, если Сяоши будет его вечным художником. Только бы он не забывал о нем, только бы никогда не переставал рисовать…       Но, как ни один холст не способен понять всей красоты нанесенного на него творения, так и Лу Гуан сейчас не способен испытать всю гамму эмоций от близости с человеком, которого искренне считает любимым. И это кажется преступно неправильным.       Но может ли быть иначе? Он слишком много раз видел его смерть, и если честно, всё, что больше одного — уже слишком. Даже один — это невыносимо. Он оплакивал его годами, пока Чен Сяоши смеялся и улыбался, тосковал по нему, когда он был рядом, тихо скорбел, пока тот шутил и придуривался.       Чен Сяоши оставляет лёгкий поцелуй на его губах, наконец отпускает руки и обхватывает своими большими ладонями лицо Лу Гуана.       — Я боюсь тебя потерять… А сейчас… Это как-будто… Я уже тебя теряю… Лу Гуан…       Чен Сяоши целует медленно, долго, с каким-то странным напором сминая его губы, оттягивая нижнюю, захватывая верхнюю, но не кусает, не использует язык. А ведь мог бы. Лу Гуан сейчас в таком положении, что не станет сопротивляться. Не воспротивится. Но Сяоши очевидно так не хочет. Хотя с Лу Гуаном другого шанса может и не представиться. И ему хочется сказать, что если нужно больше — бери, пока дают.       Он думает, что стоит самому углубить этот поцелуй, но рот тоже онемел, так что губы аж покалывает, и в горле тянет и жжёт от невыплаканных слез, от безмолвных криков и внутренней мольбы.       Он сейчас не здесь.       Он там, в проявочной, где среди красных ламп погас его огонёк самого тёплого естественного света в чужих глазах, где, сидя на холодном полу, не в силах моргнуть, он наблюдал, как вместе с кровью жизнь покидает любимого, растекаясь бесформенной лужей. Тогда он впервые испытал это расползающееся, парализующее чувство онемения во всем теле, в сознании, в душе. Страдание выходящее за рамки понимания двадцатилетнего парня. Кататонический ступор. Губы дрожали, взгляд бесцельно бегал по замершему телу перед ним, и, кажется, последней чёткой мыслью было осознание: «Я… люблю… Его. Он мёртв. Мёртв. Он мёртв… Я… любил его. Любил. Теперь он мёртв. Но я все ещё… люблю его»       Чен Сяоши резко прерывает поцелуй, начинает заботливо массировать виски, большими пальцами растирая щеки. Очень кстати. Их тоже покалывает. Как и все лицо. Лу Гуан знает — так бывает перед потерей сознания. Поэтому ослабшими руками он цепляется за Сяоши, как бы говоря: «Держи меня. Не отпускай. Держи в реальности».       — Гуан… Гуан, эй, почему ты… Плачешь?       «Я… Что?»       — Все в порядке. Все нормально. Все… Хорошо.       Чен Сяоши кладёт ладонь на его затылок, второй продолжая утирать слезы, чей поток Лу Гуан не способен не то что контролировать, даже осознать.       — Ты со мной. Я с тобой. Все будет хорошо… Все… Обязательно. Будет. Обещаю.       Сяоши начинает целовать заплаканное лицо. И только это, почему-то, чувствуется по-настоящему. Чувствуется, словно внутри что-то трепещет, трескается и ломается. И Лу Гуан падает в крепкие любимые руки, из раненого горла доносится первый всхлип — мучительный скрип натянутых до предела связок. Ватными руками он нащупывает плечи Чен Сяоши, впивается в них ногтями и сдавленно кричит, задыхаясь. Извлекая звук, что так режет слух, доставая иглы воспоминаний, вросшие в стенки глотки, в лёгкие и под ребра, он испытывает боль, способную расколоть сознание, и в то же время, наконец, освободить его.       Сяоши пытается спрятать его в своих объятиях, что-то сбивчиво бормочет и целует куда-то за ухо, куда может дотянуться, а у Лу Гуана на обратной стороне век покадрово воспроизводится его личный фильм ужасов на бесконечном повторе. Он давится, закашливается, почти воет. Сердце работает на пределе, сбиваясь с ритма, сигналя мозгу, что долго оно так не протянет. Лу Гуан слабеет на глазах. Его руки безвольно сползают по спине Сяоши вниз. Каждый вздох выходит с хрипами и каким-то особенно жалким звуком, похожим на скулеж побитого пса.       Он совершенно теряет какое-либо ощущение времени. Его мир схлопывается до тёплых рук Чен Сяоши, что пытаются вытянуть его из болота собственного разума.       У него не осталось сил кричать и плакать, даже просто шевелиться. Он замирает, уткнувшись мокрым лицом в перекат чужого плеча и пытается заново научиться нормально дышать, что весьма трудно, когда нос заложен, а горло обжигает при каждой попытке глотнуть немного воздуха. Он снова вынужден терпеть боль, на этот раз просто чтобы не задохнуться.       Его тело разбивает дрожь, но заботливые прикосновения постепенно помогают подавить её. В них столько ласки, столько любви. Он этого не достоин. Он не заслуживает этого. Он лицемер, эгоист, предатель. Все что он получает от Сяоши лишь следствие его обмана. Знай он правду… Он бы не простил. А даже если бы простил, Лу Гуан не смог бы с чистой совестью это прощение принять и жить как раньше, да что там… Просто жить. Лучше бы ему действительно было исчезнуть прямо сейчас.       Его качает, мутит. В какой-то момент к горлу даже поступает тошнота. Сначала кажется, что это всё из-за продолжительного головокружения, и лишь позже до него доходит, что это Чен Сяоши укачивает его в попытке утешить, как маленького ребёнка… Если он вспомнит об этом завтра, если это завтра для него наступит, это несомненно ляжет тенью стыда и позора на него в этой и всех последующих жизнях. Он не знает, как сказать или показать Сяоши что это… лишнее. Затем до его слуха доносится тихая мелодия.       Голос у Чен Сяоши замечательный, и поет он красиво. И сейчас он делает это для него.       Только для него в ночи звучат эти ноты. Пускай дрожащие, местами сорванные и неровные из-за эмоций, но для Лу Гуана эти звуки ценнее и прекраснее всей пекинской оперы вместе взятой.       Это волшебно.       Лу Гуан старается дышать тише, чтобы слышать больше, лучше.       Этот человек… Он правда особенный, и он стоит всего: всей боли, всех кошмаров, каждой перемотки, каждого заново прожитого мгновения. Защитить его, спасти его — это то, ради чего Лу Гуан должен жить и умереть.       Когда в комнате вновь воцаряется тишина, она уже не так давит. В голове все ещё звучит приятный незамысловатый мотив.       Чен Сяоши пользуется моментом: очень бережно отстраняет Лу Гуана, целует щеки, укладывает в постель, придерживая под голову и поясницу, убирает чёлку с лица, мажет губами по лбу и макушке. Лу Гуан никак не реагирует, но сквозь пелену собственных слез ему чудятся чужие, и он пытается протянуть руку, докоснуться. Но пальцы лишь предательски дёргаются и замирают. Чен Сяоши похоже замечает это движение и сам прикладывает его ладонь к лицу, глядя прямо в глаза.       — Тебе нужно поспать — он нежно трётся о его руку и давит улыбку. — Мне, кстати, тоже.       Чен Сяоши как-то болезненно жмурится, но ничего больше не говорит, просто ложиться рядом и увлекает Лу Гуана в крепкое объятие. Он зарывается ладонью в волосы, массирует кожу головы, оттягивая пряди, пытается намотать их на пальцы. И это каким-то образом успокаивает, а может, Лу Гуан просто слишком вымотался. Он зарывается носом в яремную впадину и пытается вдохнуть полной грудью запах чужой кожи. Вдох получается прерывистым и тяжёлым.       Рука Сяоши замирает и бросив тихое: «Я сейчас вернусь», — он гладит Лу Гуана по плечу и выбирается из постели.       Его хочется остановить, но он может лишь проводить его взглядом. В кровати резко становится неуютно, и Лу Гуан подтягивает ноги к животу, сжимаясь в комок.       Он краем уха слышит, как Чен Сяоши роется в ящиках стола, чем-то шуршит и ругается себе под нос. Как же он любит слушать его голос… и кусает губы до боли, надеясь, что слезы не польются вновь.       — Вот! Нашёл! Гуан-Гуан, эй, повернись ко мне.       Даже это простое действие даётся с трудом.       Сяоши садится рядом, и в следующее мгновенье Лу Гуан чувствует влажную прохладу на своей щеке. Это оказывается неожиданно приятно. Даже если в раннем детстве о нем так заботились, он этого уже не помнит и никогда бы не подумал, что кто-то может быть так ласков с ним уже взрослым, что кто-то будет так нежно и трепетно вытирать слезы с его лица.       Чен Сяоши перебирается на лоб, к вискам, избавляясь от капель нервного пота, проводит по линии бровей, пытаясь снять напряжение. Лу Гуан прикрывает глаза и, наконец, вместо вспышек болезненных воспоминаний, погружается в темноту. Он чувствует, как постепенно она становится все гуще и тяжелее, обволакивая, унося в забытье.       По мере того как рука с влажной салфеткой скользит по линии челюсти, шее, поднимается к ушам и массирует мочки, тело постепенно расслабляется. Он хоть и никогда не был фанатом ароматизаторов, но этот запах ему правда нравится: свежий, может чуть сладкий, цветочный, но совершенно не навязчивый. Кажется, это Цяо Лин посоветовала. Надо будет сказать ей спасибо. И Чен Сяоши тоже.       — Спасибо… — шепчет он одними губами, которые сразу после Сяоши накрывает лёгким поцелуем.       — Тише… Спи, — он целует его веки и неуклюже уваливается рядом под сопровождение из тихого шуршания постельного белья и скрипа кровати.       Лу Гуан чувствует как его накрывают одеялом, как Чен Сяоши приобнимает его за плечи и прижимается всем телом, укладывая голову так, что его непослушные волосы щекочут шею. Но это не мешает. Ничуть. Наоборот. Покой разливается по венам, усмиряя биение истощенного горем сердца.       — Я так сильно тебя люблю…       Горячий шёпот Чен Сяоши он уже не столько слышит, сколько впитывает кожей.       — М-м… — что-то, что должно было звучать как «И я», но на большее его уже не хватает.       И все же Сяоши, похоже, все понимает, потому что последнее, что ощущает Лу Гуан перед тем как окончательно провалиться в сон, — чужие пальцы, оттягивающие край футболки и чуть влажные губы, складывающиеся в широкую улыбку где-то под ключицей.