Божественный быт

Тэнсюкаку встречал рассвет так же, как и последние пятьсот лет — молчанием. Тяжёлые шёлковые занавески не пропускали ни звука снаружи, только приглушённый гул города, который Инадзума позволяла себе лишь в предрассветные часы. Воздух в покоях сёгуна был плотным, почти осязаемым — не от пыли, нет, слуги драили каждую поверхность до зеркального блеска, — а от отсутствия жизни. Райден Эи сидела на татами, скрестив ноги, и смотрела в сад. Она не медитировала — по крайней мере, не в привычном смысле. Просто сидела. Глаза её были открыты, дыхание ровно, но где-то на грани восприятия теплилась вторая нить сознания, та, что держала куклу сёгуна на страже порядка. Сама же Эи предпочитала покой. За дверью раздался звук, которого здесь не слышали веками. Шаги. Лёгкие, насмешливые, с лёгким перестуком гэта, которые по закону жанра не должны были оставлять следов, но оставляли — на душе. — Ты не спишь? — голос Яэ Мико прозвучал раньше, чем раздвинулись двери. — Впрочем, глупый вопрос. Ты не спишь уже шестьсот лет. Эи не обернулась. — Ты обещала, что переедешь только завтра. — Я соврала. — Мико скользнула в комнату, как если бы всегда здесь жила. Коротко огляделась — строгие линии, ни одной лишней вещи, ни одной книги, ни одного разбросанного платка. — Боги, какая тоска. У тебя даже подушка стоит ровно по центру. — Порядок — основа стабильности. — Порядок — основа психоза, дорогая. Мико опустилась напротив. На ней было простое кимоно — не то храмовое, парадное, а домашнее, с выцветшими глициниями на рукавах. Волосы собраны наспех, одна прядь выбилась и падала на щёку. Эи заметила это и тут же перевела взгляд на сад. — Я не приглашала тебя жить здесь, — сказала она. — А я и не ждала приглашения. — Мико улыбнулась той своей улыбкой, которая могла означать всё что угодно — от искренней нежности до плана поджечь этот самый сад. — Я пришла спасать тебя от тебя самой. И заодно проверить, помнишь ли ты, как пахнет завтрак. Эи наконец повернула голову. — Я не ем. — Вот именно. — Мико поднялась одним плавным движением. — Поэтому сегодня ты будешь есть. Кухня Тэнсюкаку была безупречна. Это значило, что ею никто никогда не пользовался. Чугунные кастрюли блестели новизной, очаг был вычищен до угольного блеска, а запасы риса в кладовой меняли каждую неделю, хотя ни одна крупинка не попадала в чей-либо желудок. Мико обвела это великолепие взглядом и вздохнула с такой выразительностью, что у стоящей в дверях Эи шевельнулось что-то вроде чувства вины. — Это преступление, — сказала Мико. — У тебя есть вяленая рыба, которой три года, и рис, который помнит правление предыдущего сёгуна. Нет, я не буду это готовить. — Слуги приносят свежее, — возразила Эи. — Каждое утро. Я приказываю. — Ты приказываешь, а они выбрасывают. Отлично. — Мико повернулась на каблуках. — Где рынок? Эи моргнула. Это было похоже на то, как если бы кто-то спросил у камня, где ближайшее море. Она знала карту Инадзумы вдоль и поперёк — каждую стратегическую высоту, каждый удобный для засады перекрёсток. Но рынок? — У причала, — неуверенно сказала она. Мико посмотрела на неё с бездной нежности и ужаса. — Оставайся здесь. И не вздумай уйти в медитацию. Она вернулась через час. Эи не ушла в медитацию — она сидела на том же месте, в той же позе, и за этот час, кажется, ни разу не моргнула. Зато в руках Мико была корзина. И корзина пахла. — Вот. — Мико опустила свою ношу на пол прямо перед Эи. — Свежая рыба. Тофу от старухи, которая торгует на этом рынке со времён твоего первого правления. Рис, который ещё дышит. И зелёный лук. Эи склонила голову. — Ты хочешь, чтобы я приготовила это сама? — Боги, нет. Я хочу, чтобы ты смотрела, как готовлю я. А потом ты это съешь. — Мико уже стягивала слишком длинные рукава, завязывая их узлом на спине. — Отойди от очага, у тебя статическое электричество на всё вокруг. — Я контролирую. — Ты всегда так говоришь. — Мико чиркнула кремнем, и в очаге вспыхнул огонь. Живой, настоящий, с запахом дыма и треском углей. — А потом от тебя загораются кусты. Эи не стала уточнять, что тот случай с кустами был единичным и произошёл двести лет назад. Она отступила на шаг, прислонилась к дверному косяку и стала смотреть. Мико работала быстро, без суеты. Руки её двигались с той уверенностью, которая приходит только от тысяч повторений — не из нужды, а из любви. Она нарезала рыбу тонкими ломтями, промывала рис в трёх водах, помешивала бульон деревянной ложкой, которую нашла в самом дальнем ящике. Лук хрустел под ножом. Тофу лежал на доске — белый, нежный, почти живой. Эи не понимала этого ритуала. Для неё еда была топливом, необходимостью, от которой отказались даже механические куклы. Но что-то в том, как Мико склонялась над очагом, как поправляла выбившуюся прядь тыльной стороной ладони, чтобы не испачкать руки, — это было красиво. Не так, как красивы молнии в грозу или клинок в момент удара. Иначе. — Ты смотришь, — заметила Мико, не оборачиваясь. — Ты попросила смотреть. — Я попросила не смотреть в стену. На этом разговор иссяк, но тишина не была пустой. Она наполнилась шипением риса, треском углей, плеском воды — Мико сполоснула доску и нож, хотя суетиться здесь было некому. Эи вдруг поняла, что это, наверное, самое громкое утро в Тэнсюкаку за последние столетия. И ей это… не мешало. — Готово, — сказала Мико. Она поставила перед Эи неглубокую чашку с мисо-супом, отдельную тарелку с рисом, блюдце с тофу и зеленью и маленькую пиалу с соевым соусом. Всё это выглядело так, будто художник специально расставил краски на палитре. Эи взяла палочки. — Сначала суп, — мягко сказала Мико. — Тёплый суп утром говорит желудку, что день начался. — У меня нет желудка в привычном смысле. — У тебя есть вера в то, что ты можешь притворяться человеком хотя бы пять минут. Давай. Эи поднесла чашку к губам. Суп был горячим — не обжигающим, а тем правильным теплом, которое разливается изнутри, даже если ты божество, которому тепло не нужно. Бульон — лёгкий, прозрачный, с нотами водорослей и ферментированной сои. Она сделала глоток. Потом ещё один. Мико ждала. Эи поставила чашку. — Вкусно, — сказала она, и это слово прозвучало так, как будто она впервые его произнесла. — Боги, — выдохнула Мико. — Ты ешь тофу. Ты попробуешь тофу, иначе я за себя не ручаюсь. Эи послушно опустила палочки в блюдце. Тофу был мягким, почти невесомым, с тонкой корочкой поджарки. Она откусила кусочек, и мир на секунду перестал быть просто миром. Вкус — сложный, многослойный — взорвался на языке: ореховая нота, сладость рисового вина, острота имбиря, которую Мико добавила незаметно, чтобы удивить. Эи замерла. — Слишком много вкусов, — сказала она. — Это называется «хорошая еда», дорогая. — Мико наконец села напротив, положила себе скромную порцию и придвинулась ближе. — Ешь дальше. И Эи ела. Медленно, с той преувеличенной осторожностью, с какой ребёнок пробует незнакомое. Рис оказался рассыпчатым, каждое зёрнышко отдельно от другого — Мико промывала его до тех пор, пока вода не стала прозрачной, хотя любой нормальный повар сказал бы, что это перебор. Рыба таяла во рту. Лук хрустел. Соус обволакивал. В какой-то момент Эи поймала себя на том, что улыбается. Не той дежурной полуулыбкой, которую носила на публике, а настоящей — неуклюжей, непривычной, нелепой на лице, которое не знало радости несколько сотен лет. Мико заметила. Конечно заметила. — У тебя на губе зёрнышко риса, — сказала она и, не спрашивая разрешения, протянула руку и стёрла его подушечкой пальца. Эи не отстранилась. Это было ещё удивительнее, чем вкус тофу. — Зачем? — спросила она. — Зачем ты это делаешь? Мико убрала руку и посмотрела на неё долгим взглядом — тем самым, под которым у смертных подкашивались колени, а у бессмертных возникало странное чувство, похожее на разряд молнии, только направленный внутрь. — Потому что, — сказала она, — если я не буду, никто не будет. Ты забыла, что такое быть живой, Эи. Не существовать — жить. Это разные вещи. — Я бог. — Ты бог, который только что получил удовольствие от завтрака. — Мико улыбнулась, и в её глазах блеснуло что-то мягкое, почти уязвимое. — Значит, не всё потеряно. Эи опустила взгляд на опустевшие тарелки. Она не заметила, как съела всё. До последней крупинки риса. — Это повторится? — спросила она. — Завтра? — Мико уже поднималась, собирая посуду. — Если ты будешь вести себя хорошо. — А если нет? — Тогда я принесу лайт-новеллу и буду читать тебе вслух. У меня есть одна про любовь старшеклассника и демонической лисы. Ты будешь в восторге. — Я не уверена, что знаю слово «восторг». — Научишься. Мико унесла посуду к очагу, и Эи осталась сидеть на татами, чувствуя странную тяжесть в животе — не боль, а что-то новое, что она не могла назвать. Насыщение? Присутствие? Может быть, просто то, что смертные называют «сытостью». В саду зацвели глицинии. Эи посмотрела на них и впервые за долгое время подумала не о вечности, не о долге и не о потерянных друзьях. Она подумала о том, что завтра будет рыба. И зелёный лук. И голос Мико, который скажет: «Ты снова не спишь, глупая». Она улыбнулась снова — и не стала это прятать. В другой комнате, за тонкой перегородкой, Яэ Мико мыла чашку и тоже улыбалась. Наедине с собой она позволяла себе не играть роль. И роль эта сейчас была одна — женщина, которая только что накормила завтраком самое одинокое существо в Инадзуме. И существу это понравилось. — Ты даже не представляешь, что будет завтра, — прошептала Мико в плеск воды. — Я научу тебя смеяться, Райден Эи. Даже если это займёт ещё пятьсот лет. Снаружи поднималось солнце. Город просыпался. А в Тэнсюкаку, впервые за столетия, пахло завтраком.

***

Три дня — именно столько потребовалось Яэ Мико, чтобы понять: у Райден Эи нет личных вещей. Это открытие случилось не сразу. В первый день Мико была занята обустройством — перетащила из храма свою подушку, любимую чашку с трещиной (она утверждала, что трещина придаёт вкус чаю), три свитка с неприличными стихами и стопку книг, которую даже самая вместительная сумка вместила с трудом. Эи смотрела на этот хаос с выражением человека, который наблюдает за землетрясением из безопасного укрытия. — Ты собираешься это всё… читать? — спросила она, когда Мико водрузила на низкий столик очередную гору томов. — И перечитывать. Иногда вслух. Тебе полезно. На второй день Мико обнаружила, что в покоях сёгуна нет ни одного зеркала, кроме служебного, в гардеробной. Не потому, что их убрали — их никогда не было. Эи просто не считала нужным смотреться. Она знала, как выглядит: длинные тёмно-фиолетовые волосы, строгое кимоно цветов грозового неба, непроницаемое лицо. Этого было достаточно. — Ты хотя бы расчёсываешься? — спросила Мико, глядя, как Эи заплетает косу на ощупь. — Слуги помогают. — Слуги. — Мико сделала паузу, чтобы это слово прозвучало так весомо, как оно того заслуживало. — Ты позволяешь прикасаться к своим волосам посторонним людям, но ни разу не попросила об этом меня? Эи обернулась. — Ты не предлагала. — Боги, ты невозможна. На третий день Мико открыла шкаф. Она готовилась к худшему — к монотонной безликости, к серым рядам одинаковой военной формы, к полному отсутствию вкуса. Реальность превзошла ожидания. В огромном, от пола до потолка, встроенном шкафу висели… одиннадцать одинаковых кимоно. Мико замерла с приоткрытыми дверцами, постояла так с минуту, потом закрыла их и открыла снова — будто надеялась, что наваждение рассеется. Нет. Одиннадцать. Один и тот же покрой. Один и тот же глубокий фиолетовый оттенок с едва заметным серебряным узором. Одна и та же тяжёлая парча, настолько плотная, что в ней, наверное, можно было выдержать прямое попадание молнии — и это, вероятно, было предусмотрено. — Эи, — позвала Мико голосом, в котором клокотала лава сдерживаемого бешенства. Ответа не последовало. — Райден Эи! Из соседней комнаты донёсся звук, похожий на шорох перелистываемой страницы. Эи читала. Одна из Мико книг — та самая про демоническую лису и старшеклассника — каким-то образом завладела её вниманием, и богиня грома уже полчаса сидела с каменным лицом, но с едва заметным румянцем на скулах. Мико вышла из гардеробной с размаху раздвинула перегородку. — Что это? — спросила она, тыча пальцем в сторону шкафа. — Кимоно, — невозмутимо ответила Эи, даже не подняв головы. — Одинадцати одинаковых кимоно! — Три из них слегка отличаются по длине рукава. Мико закрыла глаза, сделала глубокий вдох, потом ещё один, потом подумала — и решила, что двух вдохов недостаточно для этого разговора. — Дорогая, — сказала она, открывая глаза, — ты понимаешь, что у тебя нет ни одного свободного дня в этой жизни? — У меня есть вечность. — Вот именно! — Мико всплеснула руками. — У тебя есть вечность, чтобы носить красивые вещи, а ты выбрала одиннадцать гробовых тряпок! Эи наконец отложила книгу. Посмотрела на Мико. Потом в сторону шкафа. — Они удобные, — сказала она. Это была ошибка. Час спустя Эи стояла посреди своих покоев в окружении тканей, которые, казалось, заполнили собой всё пространство. Мико принесла из своей комнаты не меньше двадцати кимоно — праздничных, повседневных, для чайных церемоний, для прогулок, для «просто чтобы быть красивой», как выразилась сама Мико. Шёлк струился по татами волнами всех мыслимых оттенков: лавандовый, персиковый, цвет молодого бамбука, глубокий индиго, белый с золотом, чёрный с серебряными журавлями. — Я не буду это надевать, — сказала Эи. — Наденешь, — возразила Мико, уже перебирая стопку и вытаскивая первое — нежно-лиловое, с рукавами, которые могли служить самостоятельным населённым пунктом. — Начинаем. — С какой целью? — С целью понять, какой цвет тебе идёт. — Мико подошла вплотную, приложила кимоно к плечам Эи и отступила на шаг, прищурившись. — Слишком розовит. Ты бледнеешь рядом с ним, а это подвиг — сделать тебя бледнее. — Я не бледнею, я… — Ты — божество вечной скорби, да-да. Снимай своё. Давай следующее. Эи вздохнула. Это был тяжёлый вздох — из тех, какими вздыхают горы, когда понимают, что дождь всё равно пойдёт, как ни упирайся. Следующие полтора часа вошли в историю Тэнсюкаку как «примерка, после которой сёгун впервые пожаловалась на усталость». Мико действовала методично. Каждое кимоно она внимательно рассматривала, поправляла воротник, одёргивала пояс, заставляла Эи повернуться, поднять руки, сделать шаг вперёд и назад. Комментарии были безапелляционными: — Этот цвет делает твои глаза фиолетовее. Я не знала, что так бывает. — Нет. Абсолютно нет. Ты в этом похожа на похоронного директора, который устал от жизни. — О, это интересно. Повернись к свету. Да, видишь? Твои волосы играют, когда на них падает этот оттенок. — Сними. Немедленно. Этот узор воюет с твоей косой. Эи терпела. С удивительным для бога терпением она позволяла Мико крутить себя, как куклу, переодеваться, вертеться перед крошечным ручным зеркальцем (Мико принесла и его, из своих запасов) и выслушивать вердикты, которые менялись от восторженных до уничтожающих за секунду. К восьмому кимоно Эи начала уставать. К двенадцатому — её лицо приняло выражение, которое Мико про себя назвала «я уничтожу этот храм, если ты не остановишься». К семнадцатому Эи внезапно сказала: — Мне нравится это. Мико замерла. Кимоно было простым. Не парадным, не торжественным — скорее домашним, из мягкого шёлка цвета утреннего неба за мгновение до грозы: серо-голубого с серебристым отливом. Без вышивки, без сложных узоров, только едва заметный рисунок волн по подолу. Рукава — не слишком широкие, удобные. Пояс — тёмно-синий, сдержанный. Эи стояла перед маленьким зеркалом, которое Мико держала в руках, и смотрела на себя так, будто видела впервые. — Оно не кричит, — сказала она. — Оно просто… есть. Мико опустила зеркало и посмотрела на неё долгим взглядом. Без насмешки, без привычной колкости. Просто смотрела — на то, как мягкий свет падает на плечи Эи, как её волосы контрастируют с прохладным оттенком ткани, как её лицо потеряло свою обычную отстранённость и стало почти… человеческим. — Тебе и правда идёт, — тихо сказала Мико. — Ты красивая, когда не пытаешься быть вечностью. Эи подняла на неё глаза. — Я всегда пытаюсь быть вечностью. — Знаю. — Мико шагнула ближе и поправила воротник — её пальцы на секунду задержались на ключице Эи, и это не было необходимо для поправки. — Поэтому я здесь. Чтобы напоминать тебе, что кроме вечности есть ещё кое-что. — И что же? — Утро. — Мико убрала руку. — Рис. Рыба. Глупые книги, которые ты читаешь, когда думаешь, что я не вижу. И кимоно, в котором ты выглядишь не как сёгун, а как просто женщина, которой идёт серо-голубой. Эи промолчала. Но она не сняла кимоно. — Это останется, — сказала она. — Что останется? — Это. В моём шкафу. Мико улыбнулась — той редкой настоящей улыбкой, которую она никому не показывала, даже себе в отражение. — Оно твоё, — сказала она. — Но в шкафу ему одиноко. Завтра мы пойдём на рынок и купим тебе ещё пару. — Зачем? У меня есть одиннадцать. — У тебя было одиннадцать. С этого момента у тебя будет разнообразие. Даже боги должны меняться. Эи открыла рот, чтобы возразить, но передумала. Она снова посмотрела в зеркало — на незнакомку в мягком кимоно, с чуть приоткрытыми от удивления губами. Эта незнакомка не была сёгуном. Она не была воплощением вечной грозы. Она была просто… Эи. Женщиной, которой идёт серо-голубой. — Хорошо, — сказала она. Мико чуть не выронила зеркало. — Что? — Хорошо, — повторила Эи. — Пойдём на рынок. Завтра. Мико понадобилось три секунды, чтобы взять себя в руки. Она моргнула, поправила выбившуюся прядь и выдала свою лучшую беззаботную улыбку — но в глазах у неё плясали чёртики. — Тогда готовься, — сказала она. — Я научу тебя торговаться. Это искусство, которым не владеют даже боги. — Я бог грома. Я могу просто… — Нет. — Мико подняла палец. — Никаких молний на рынке. Никаких приказов. Ты будешь говорить «пожалуйста», «спасибо» и «уступите, пожалуйста, бабуля, я всего лишь божество на пенсии». — У меня нет пенсии. — Тем более. Тем же вечером, когда Мико ушла в свою комнату (теперь уже официально — ту, которая была отведена ей в Тэнсюкаку), Эи осталась одна. Она сидела на татами в новом кимоно, которое так и не сняла, и смотрела в сад. В сумерках глицинии казались фиолетовым дымом. Где-то в городе зажглись фонари — один, другой, третий, и через полчаса вся Инадзума мерцала, как рассыпанные искры. Эи подумала о том, что завтра она выйдет из Тэнсюкаку. Не как сёгун — Мико строго-настрого запретила брать маску божественности. Просто как женщина в новом кимоно, которая идёт на рынок за… Она не знала за чем. Мико знала. Эи решила, что этого достаточно. В соседней комнате скрипнула половица, потом раздался приглушённый смех — Мико читала что-то смешное и забыла, что стены здесь тонкие. Эи невольно улыбнулась. — Ты слышишь, — донёсся голос Мико сквозь перегородку. — Завтра ровно в восемь. Не заставляй меня ждать. — Не заставлю, — ответила Эи, хотя знала, что Мико не ждала ответа. Она легла на спину, глядя в потолок, и вдруг поняла, что впервые за несколько веков ждёт завтрашнего дня. Не как неизбежности, не как очередного витка вечности, а как события. Чего-то, что случится и будет важно. Это пугало её сильнее, чем любой враг. Это же делало её счастливее, чем любая победа. В саду упала звезда. Эи загадала желание — впервые в жизни. Она не знала, можно ли богу загадывать желания, но решила, что правила можно нарушать хотя бы ради такого вечера. «Пусть завтрашний рис будет вкусным», — подумала она. И закрыла глаза. А за перегородкой Яэ Мико, свернувшись клубком на своей подушке, перечитывала в сотый раз страницу, которую давно выучила наизусть, и улыбалась в темноту. — Спи, гроза моя, — прошептала она. — Завтра будет долгий день. И тишина Тэнсюкаку впервые за столетия была не холодной, а тёплой. Как чай. Как обещание. Как утро, которое обязательно наступит