|Дом — там где мы|

Новый дом пах деревом и чем-то сладким — корицей и яблоками. Фрин стояла посреди кухни, прикрыв глаза, и позволяла этому запаху медленно оседать в лёгких, смешиваясь с терпким ароматом карри, которое томилось на плите. Она любила этот момент — когда дом переставал быть просто конструкцией из бетона и стекла и начинал дышать. Сегодня он дышал ею. И тем, кого она ждала. Она открыла глаза и отошла на шаг назад, оценивая кухню. Светлые стены отражали последние лучи заходящего солнца, превращая помещение в нечто мягкое и золотистое. Большие панорамные окна выходили на северо-запад, и сейчас, в начале восьмого, за ними уже начинала сгущаться тайская вечерняя синева — та особенная, густая и бархатистая, которая бывает только в сезон дождей, когда небо чистое, а влажность делает воздух почти осязаемым. Всё было почти закончено. Оставалось всего несколько мелочей — пара торшеров для гостиной, ковёр в спальню, возможно, ещё одно кресло на террасу. Но Фрин думала сейчас не о кресле. Она смотрела на телефон. Чёрный экран вспыхнул от её прикосновения. Часы показывали 19:47. Последнее сообщение от Бекки пришло сорок минут назад: «Только вылетела, всё по плану. Буду через час. Скучаю». Слово было коротким — всего семь букв на тайском. Но в нём умещалось всё: три недели разлуки, десять пропущенных видеозвонков из-за разницы во времени, два быстрых пятнадцатиминутных свидания в гримёрках между дублями, сотни сообщений, которые они писали друг другу в перерывах, засыпая с телефонами в руках. Фрин вздохнула и убрала телефон в карман домашних штанов. Последние три недели были адом. У Бекки — съёмки в Бангкоке и Чиангмае, у Фрин — неделя в Париже на показе Valentino, потом два дня съёмок для обложки, потом перелёт обратно. Они виделись дважды за три недели. Оба раза — по пятнадцать минут. В гримёрке на студии. Быстрые поцелуи, прижатые друг к другу спиной к двери, сжатые пальцы, торопливое «я позвоню», и снова расставание. Не громко. Не демонстративно. Она вообще не привыкла жаловаться на публику — слишком много лет в индустрии, где каждое её слово разбирают на цитаты, а каждый взгляд — на эмоции. Но внутри, где-то под рёбрами, поселилась тупая, ноющая пустота, которую не могли заполнить ни тёплые слова по видеосвязи, ни новые подарки. Этот дом она покупала не только для себя. Фрин обводила взглядом гостиную и уже представляла, как Бекки будет валяться на этом диване, задрав ноги на подлокотник, хохоча над очередным тиктоком. Как их пальцы будут переплетаться на кухонном островке. Как по утрам она будет слушать сонное бормотание своей девушки, которая ещё не проснулась, но уже тянется за поцелуем. «Скоро», — сказала она себе. Фрин вернулась к плите. Томилось карри, в духовке запекалась рыба — она готовила то, что Бекки ела с особым аппетитом в их прошлые вечера вместе. Какую-то спокойную джазовую подборку — низкий саксофон, редкие аккорды пианино, ритм, который не мешает думать, но заполняет тишину. Тот самый плейлист, который они слушали в прошлый раз, когда Бекки осталась у неё на ночь, и они заснули на диване. Сароча зажгла свечу на столе. К восьми вечера дом пах уютом. Сигнал домофона раздался ближе к 21:00. Фрин вытерла руки о полотенце и пошла открывать дверь — неспешно, но сердце уже стучало где-то в горле. Она открыла дверь. На пороге стояла Бекки. Уставшая, в мешковатом худи и джинсах, с рюкзаком за плечами и дорожной сумкой в руке. Её тёмные волосы — те самые, чёрные как смоль, из-за которых она на съёмочной площадке превращалась в Нанно, — были собраны в небрежный пучок. На лице — остатки макияжа после перелёта, а глаза… глаза сияли. Это было самое странное. Актриса выглядела так, будто не спала двое суток. Её плечи ныли от тяжёлой сумки. Её ноги гудели от долгого перелёта. Но её глаза — большие, тёмные, с длинными ресницами — смотрели на Фрин так, словно перед ней было всё солнце мира. — Привет, — выдохнула Бекки. Голос был хриплым. Влажным. — Привет, — Фрин улыбнулась, отступила на шаг, пропуская её внутрь. Бекки перешагнула порог, поставила сумку на пол — та упала с глухим стуком — и сбросила рюкзак с плеча. А потом, не говоря ни слова, шагнула вперёд и вжалась в Фрин. Их объятие вышло долгим и крепким. Она вжалась лицом в шею тайки, жадно вдыхая знакомый запах — цветочный шампунь, лёгкие нотки парфюма, тепло. Сароча обхватила её за талию в ответ. Прижала к себе так сильно, что Ребекка тихо охнула. — Ты пахнешь домом, — прошептала Бекки куда-то в плечо. Губы щекотали кожу. — Это потому что я дома, — тихо ответила Фрин, уткнувшись носом в её макушку. Они стояли так, наверное, минуту. Молча. Не отпуская. Потом Армстронг отстранилась первая. Она отступила на полшага, провела ладонями по лицу, словно пытаясь прогнать остатки усталости, и огляделась. — Вау, — протянула она. Глаза Бекки расширились, когда она медленно обходила гостиную. Её босые ступни скользили по деревянному полу — она уже успела скинуть кеды у порога. Девушка следила за её движением: как она провела рукой по спинке дивана, оценивая текстуру ткани, как остановилась у книжной полки, как улыбнулась, увидев статуэтку слона, которую сама же и подарила. — Ты сделала ещё больше, чем на прошлой неделе, — сказала Бекки, поворачиваясь к Фрин. — Это что, новый диван? — Да. Мягче прежнего, как ты и просила. — Я просила? — В том сообщении. Когда ты сказала, что твоя спина болит от жёстких диванов в отелях. Ребекка моргнула. На её лице мелькнуло что-то тёплое — удивление пополам с нежностью. — Ты запомнила? — Я всё запоминаю. Бекки отвела взгляд — быстро, словно смутилась. Перевела его на кухонный островок. На зажжённую свечу. На две тарелки, расставленные рядом. — Ты готовила? — её голос дрогнул. — Фрин… — Ну не есть же нам доставку в первый вечер, когда ты наконец здесь. Бекки подошла к плите, заглянула в кастрюлю. Шумно вдохнула — так глубоко, будто пыталась наполниться этим запахом на недели вперёд. — Боже, — выдохнула она. — Как вкусно пахнет. Я соскучилась по домашней еде. — Иди мой руки, — сказала Сароча, кивая в сторону ванной. — Ужин почти готов. Они ужинали неспешно. Бекки рассказывала про съёмки — как на площадке сломалась лампа, как режиссёр заставил её переснимать одну сцену несколько раз, как она едва не упала в реку во время съёмок вечерней сцены. — И вот я стою мокрая, в этом дурацком костюме, и думаю: «Господи, когда я уже буду дома, в тепле?» — младшая отправила в рот кусочек рыбы и зажмурилась от удовольствия. Фрин смотрела на неё через стол. На то, как она ест — с аппетитом, почти по-детски. Как её плечи расслабляются с каждым глотком воды. Как свет свечи падает на её скулы, которые в последние месяцы стали ещё острее, ещё красивее. Чёрные пряди выбились из пучка и падали на лицо, и Бекки то и дело убирала их за ухо. — Ты сильно похудела, — тихо заметила Фрин. — Не начинай, — Армстронг вздохнула. — Это всё графики. Но сейчас я здесь, буду есть всё что приготовит моя любимая, и всё наладится. — Обещаешь? — Обещаю. Они помыли посуду вместе — молча, привычно. Старшая вытирала тарелки, Бекки складывала их в сушилку. Закончив с посудой, Сароча вытерла руки и кивнула в сторону гостиной: — Идём. Они включили какой-то старый фильм. Что-то итальянское, с медленными диалогами и дождём за окном. Не столько чтобы смотреть, сколько чтобы был фоновый шум. Бекки забралась на диван с ногами, прижалась к Фрин и уронила голову ей на колени. Её тёмные волосы рассыпались по бёдрам девушки, и та запустила в них пальцы — медленно, нежно, распуская резинку, позволяя гладким, прохладным прядям струиться между пальцами. — Тут хорошо, — пробормотала Ребекка. — Правда. У тебя очень уютно. — У нас, — поправила Фрин. — Хочу, чтобы ты тоже считала это место своим. Бекки подняла на неё глаза — тёплые, чуть влажные, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на щёки при свете ночника. — Считаю. Армстронг иногда комментировала происходящее на экране — «смотри, как он на неё смотрит», «этот актёр похож на того продюсера, помнишь?» — иногда просто замолкала, растворяясь в тепле рук своей девушки. Фрин гладила её по голове. По плечу. Иногда наклонялась и целовала в висок — коротко, почти невесомо. К одиннадцати часам глаза у младшей начали слипаться. Сароча заметила это первой — по тому, как редкими стали её комментарии, как тяжело она моргает, как её дыхание становится глубже. — Думаю тебе пора спать. — Не хочу без тебя, — пробормотала Бекки сонно. — Я быстро схожу в душ и приду. Ребекка не ответила — только кивнула, не открывая глаз. Фрин осторожно переложила её голову на подушку дивана, встала и пошла в ванную. Ванная комната была просторной — хозяйка специально выбирала дом с большой ванной. Стены выложены матовой плиткой цвета слоновой кости, пол — тёплый, с подогревом. Большой душ с двумя лейками — дождевой сверху и обычной на штанге. Матовое стекло, которое скрывало очертания, но не полностью — оставалось пространство для фантазии. Фрин включила воду. Горячая вода стекала по плечам. По лопаткам. По позвоночнику. Смывала усталость последних недель — напряжение в шее, тяжесть в пояснице, тупую боль в икрах от долгого стояния на съёмках. Сароча закрыла глаза и позволила себе просто забыться. Не думать о завтрашних встречах. Не прокручивать в голове сценарии интервью. Не волноваться о том, увидят ли их вместе. Просто стоять под водой, чувствуя, как каждая капля забирает с собой частичку того, что мешало ей дышать. Она не услышала, как открылась дверь. Фрин открыла глаза. Бекки стояла на пороге душа, обнажённая. Чёрные волосы рассыпаны по плечам, контрастируя с фарфоровой кожей. На лице — лёгкая улыбка. — Иди сюда, — позвала Фрин, и её голос был тише, чем она хотела. Армстронг шагнула под воду, и пространство моментально стало тесным. Тесным от её тела — горячего, мокрого, пахнущего мылом и чем-то сладким, собственным запахом, который Фрин узнала бы из тысячи. Тесным от того, как вода стекала по изгибу шеи, собиралась в ложбинке между грудей, струилась по животу ниже, туда, куда девушка боялась смотреть, потому что знала — если посмотрит, то не сможет остановиться. Бекки взяла мочалку с полки, нанесла на неё гель для душа — тот самый, с запахом кокоса и жасмина, который они покупали вместе в прошлом году в Пхукете. — Дай я помогу тебе, — в её голосе не было вопроса. Она медленно провела мочалкой по плечам , по лопаткам, по ключицам. Движения были нежными, почти священными. Фрин выдохнула, откинув голову назад, позволяя заботиться о себе. — Ты очень напряжена, — прошептала Бекки, проводя пальцами по позвоночнику. — Скучала, — выдохнула Фрин. — Я знаю. Рука скользнула ниже по пояснице — туда, где кожа встречается с тазом. Сароча вздрогнула. Не от холода — от электричества, которое пробежало по коже, собралось внизу живота, заставило её сжать бёдра. Она развернулась. Бекки стояла перед ней — мокрая, с прилипшими ко лбу чёрными прядями, с приоткрытыми губами, которые чуть дрожали. Пар поднимался вокруг них, делая очертания размытыми. Фрин смотрела на неё. На глаза, которые видели насквозь. На следы усталости под ними — тёмные круги, которые не скрыла даже темнота ванной. На то, как капли воды собирались в ложбинке между грудей, стекали по рёбрам, терялись в изгибе талии. — Хватит, — прошептала Фрин, отнимая у неё мочалку и бросая её на пол. — Теперь я. Она прижалась к Армстронг всем телом — мокрая кожа к мокрой коже. Их груди встретились — мягко, влажно. Бёдра соприкоснулись. Животы — там, где Бекки была чуть теплее, потому что только вошла под воду, а Фрин уже успела прогреться. Руки легли на талию младшей. Пальцы сжались на упругих мышцах пресса — кожа стала ещё более подтянутой за последние месяцы тренировок и бокса. — Ты не представляешь, как я по тебе скучала, — прошептала Сароча ей прямо в губы. — Представляю, — ответила Бекки тихо. — Потому что я тоже скучала. Фрин поцеловала её. Поначалу нежно. Почти невесомо — только губами касаясь губ, пробуя на вкус воду, смешанную с бальзамом для губ. Но Бекки ответила с такой жадностью, с таким голодом, что старшая потеряла контроль. Она углубила поцелуй — языком, требуя, прося, беря. Вплела пальцы в мокрые чёрные волосы Ребекки, притянула ближе, ещё ближе, так, чтобы не осталось расстояния и толкнула её назад — к стене. Плитка была прохладной — намного прохладнее, чем вода. Бекки ахнула от контраста, но тут же вцепилась в плечи своей возлюбленной, не давая ей отстраниться. Её ногти впились в кожу — собственнически. Сароча поставила ногу на внутреннюю поверхность бедра — чуть выше колена, создавая то самое давление, от которого у Бекки перехватывает дыхание. От которого её глаза становятся тёмными, почти чёрными. — Фрин... — выдохнула она, откинув голову назад, открывая шею. Вода стекала по её горлу — маленькими ручейками, терялась в ключицах. Девушка принялась целовать эту шею — влажную, горячую, пахнущую гелем для душа. Она кусала нежно — так, чтобы оставались розовые следы, которые исчезнут через час. Тут же зализывала, проводила языком, спускалась к ключицам, к груди. — Я хочу тебя, — прошептала Фрин между поцелуями. — Прямо сейчас. — Комната, — еле слышно ответила Бекки. — Пожалуйста. В комнату. Тайка отстранилась на секунду, заглянула ей в глаза. В них не было сомнений. Было только желание. — Идём. Она выключила воду, схватила первое попавшееся полотенце, накинула на плечи Армстронг, схватила её за руку и повела в спальню. Мокрые следы оставались на полу, но им было всё равно. Спальня была залита серебряным светом, который просачивался сквозь тонкую ткань занавесок, ложился на пол полосами, подсвечивал пылинки, танцующие в воздухе. Фрин зажгла ночник — мягкий, тёплый свет. Бекки стояла у кровати, влажная, с полотенцем, соскользнувшим на пол — она даже не попыталась его удержать. — Иди ко мне, — позвала Фрин. Их тела встретились снова — но теперь без воды, без пара, только влажная кожа к влажной коже, и воздух между ними, который стал горячее, чем в душе. Бекки упала на спину, волосы разметались по подушке — тёмные пряди на белоснежном хлопке. Фрин нависла сверху, опираясь на локти, не касаясь — только нависая, заслоняя собой лунный свет. Она целовала медленно, изучающе, будто запоминая заново вкус её губ, её языка. Её руки скользили по бокам, по рёбрам, по животу — везде. Ребекка перевернула Фрин одним движением. Теперь уже она была сверху. Целовала в губы, в подбородок, в шею. Спускалась ниже, ключицы — провела языком по косточке, заставляя старшую выгнуться. Обвела сосок языком, медленно, лениво, и Сароча застонала — тихо, сдавленно, вцепившись пальцами в простыни. Бекки задержалась на груди дольше — чередуя нежные прикосновения языка с лёгкими укусами, от которых у Фрин темнело в глазах. — Бекки… — имя сорвалось с губ как молитва. Девушка подняла голову, и встретилась с ней взглядом. Влажным, тёмным, полным нежности и желания одновременно. — Я тоже скучала Их движения стали откровеннее. Фрин водила руками по спине Бекки, вжимая её в себя, чувствуя каждый мускул, каждое движение между своих разведённых ног. Ребекка скользнула рукой между ног любимой — туда, где та была уже мокрой, где ждала этого прикосновения последние три недели. И начала двигаться. Медленно. Глубоко. Фрин закусила губу, чтобы не закричать — но Бекки не позволила. Она убрала её руку с подушки, переплела их пальцы, прижимая ладонь к кровати. — Не надо молчать, я хочу тебя слышать. Армстронг вошла в неё медленно, двумя пальцами, и Сароча выгнулась дугой, вцепившись в простыни. Бекки наблюдала за её лицом — за тем, как меняется выражение от наслаждения, от чувств, от всего сразу. — Смотри на меня, не закрывай глаза. Фрин смотрела на неё — не могла отвести взгляд. На её скулы, заострившиеся от усталости. На губы — приоткрытые, влажные. На глаза — такие тёмные, что в них можно было утонуть. И в этом взгляде было всё: страсть и усталость от долгих недель разлуки. Бекки двигалась внутри неё, сначала медленно, потом быстрее. Фрин отвечала движениями бёдер, подстраиваясь под ритм. Их стоны смешивались с тихим шорохом простыней и далёкими звуками ночного города за окном. — Я…аххх.. — прошептала Фрин, хватая ртом воздух. Разрядка накрыла как волна — горячая, ослепляющая. Она закричала тихо, вжавшись лицом в подушку, а Бекки продолжала двигаться, помогая ей растянуть удовольствие. Сароча открыла глаза переводя дыхание. Дыхание Ребекки было сбивчивым, пальцы всё ещё лежали на её бедре, но во взгляде она прочитала не только удовлетворение — продолжение. Желание отдавать так же сильно, как только что получала. И старшая улыбнулась. — Теперь моя очередь. Она мягко, но уверенно перекатилась, меняя их местами. Бекки оказалась на спине — и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с предвкушением. — Фрин... — прошептала Армстронг, и в её голосе уже не было усталости. Фрин опустила голову и поцеловала Бекки в уголок губ. Потом — в ямочку на подбородке. Потом — в шею, туда, где бился пульс, быстрый и громкий. Спускалась всё ниже, оставляя за собой дорожку из поцелуев. Медленную. Влажную. Обжигающую. Ключицы. Грудь — она задержалась там чуть дольше, обвела языком сосок, услышав, как её девушка выгнулась и судорожно вздохнула. Вторую грудь — тоже, не забывая, не пропуская. Ещё ниже — по рёбрам. По животу — плоскому, твёрдому, вздрагивающему под её губами. Бекки вцепилась в простыни. Она уже не дышала — она замерла в ожидании, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот момент. Фрин устроилась между её ног. Раздвинула бёдра ладонями — медленно, почтительно, как открывают книгу, которую ждали годами. Чувствовала, как Бекки вся дрожит — от нетерпения, от желания. И прильнула губами к лобку опускаясь ниже. Первый же медленный круг языком заставил Армстронг вскрикнуть — глухо, сдавленно, будто воздух кончился в лёгких. Фрин двигалась неспешно — изучая, пробуя на вкус, запоминая. Слыша, как дыхание Бекки сбивается на каждый её вдох. Чувствуя, как бёдра поднимаются ей навстречу — непроизвольно. — Пожалуйста... — выдохнула Бекки. Сароча ускорилась — ровно настолько, чтобы любимая начала терять контроль. Её бёдра подались навстречу, пальцы вцепились в тёмные волосы старшей — притягивая ближе. Голос стал громче, откровеннее. Фрин добавила пальцы. Скользнула внутрь — медленно, одним пальцем, в такт движениям языка. Бекки застонала — громче, чем хотела, запрокинув голову, позволяя волне накрыть себя с головой. Второй палец — и Бекки выгнулась дугой, вцепившись в подушку. — Фрин... я... сейчас... Разрядка настигла внезапно — как удар, как долгожданное освобождение. Бекки выгнулась, замерла на секунду — показалось, на вечность — а потом обмякла, тяжело дыша, вся мокрая от пота и удовольствия. Её руки упали на кровать. Глаза закрылись. Губы приоткрылись, ловя воздух. Фрин поднялась и легла рядом. Прижалась всем телом к дрожащей девушке — грудью к груди, бёдрами к бёдрам, лбом ко лбу. — Моя хорошая, — прошептала Сароча, целуя её в висок. — Моя любимая. Ребекка выдохнула — долгий, дрожащий выдох, будто только сейчас научилась дышать заново. Она прижалась к груди Фрин, слушая ровный стук сердца. Они лежали в темноте, переплетённые ногами. Простыни сбились в комок где-то у ног. Подушка съехала на пол, но ни одной из них не хотелось шевелиться. Комната пахла ими. Бекки поглаживала спину возлюбленной ленивыми, круговыми движениями. — Мне кажется, или в этом доме действительно что-то особенное? — спросила она сонно. — В этом доме ты, это и есть особенное. Армстронг улыбнулась в темноте. Фрин не видела, но чувствовала — по тому, как напряглись губы на её ключицах. — Ты стала поэтом, — пробормотала Бекки. — Ты меня вдохновляешь. — Плохо на тебя влияю. — Лучше, чем кто-либо. Они замолчали. Где-то далеко, за окном, проехала машина — звук шин по мокрому асфальту. Где-то на соседней улице залаяла собака — один раз, и замолчала. Где-то в доме тихо щёлкнул термостат, включая кондиционер. Обычные звуки ночного города. Но сегодня они казались частью чего-то большего — частью их общего мира, который они строили по кирпичику, пряча от чужих глаз. Завтра у них снова будут съёмки. Завтра снова продюсеры, папарацци, интервью, в которых они будут улыбаться и говорить «мы просто хорошие друзья». Завтра снова мир, который не должен узнать. Но сегодня. Сейчас. В этой комнате, пахнущей деревом, ванилью и их любовью — они были двумя женщинами, которые устали. Которые скучали. Которые нашли друг в друге дом. — Спокойной ночи, — прошептала Бекки. — Спокойной ночи, милая, — ответила Фрин. Они заснули в объятиях друг друга, скрытые от всех, но открытые друг для друга — душой и телом.