Сожри меня первым

Диппер не считал дни. Дни - для нормальных людей, у которых в жилах течёт кровь, а не жидкое ожидание. Он считал детали: родинка на шее Билла слева от кадыка. Чуть скошенный клык, видный, когда тот смеётся над чем-то по-настоящему. Тембр голоса, меняющийся на полтона, если Билл не выспался. Охота не прекращалась ни на минуту. Даже сейчас, в три ночи, сидя на корточках на пожарной лестнице напротив чужой квартиры, Диппер не чувствовал холода - только пульсацию в висках, отдающую в пах. Билл был дома. Билл, судя по тени за неплотно задёрнутыми шторами, раздевался. Медленно. Словно знал, что на него смотрят. Конечно знал. Он всегда знал. Мысль должна была вызвать страх. Вызвала улыбку - такую широкую, что заболели скулы. Диппер поднялся, хрустнув коленями, и пошёл в обход. Сегодня он войдёт. Сегодня игра, тянувшаяся месяцами, закончится его триумфом. В кармане - шприц с лёгким седатиком (не навредить, просто... усмирить, пока он будет объяснять). В голове - сценарий: Билл оседает в его руках, Диппер укладывает его на кровать, закрепляет руки шёлковой лентой (потому что Билл заслуживает красивого, даже в этом), и ждёт. А когда Билл откроет глаза, первое, что он увидит, будет Диппер. И вселенная сожмётся до правильного размера - только они двое. Дверь оказалась приоткрыта. Приглашение? Ловушка? Диппер вошёл. Сердце билось в горле, но шаг был бесшумным - годы практики. В гостиной горела одна лампа под красным абажуром, заливавшая комнату цветом сырого мяса. Посередине стоял стул. - Сядь, - произнёс голос из тени. Билл вышел медленно, как нож из ножен. Голый торс, брюки на бёдрах, в руке - стакан с янтарной жидкостью. Никакого испуга. Глаза - светлые, дикие, абсолютно трезвые - смотрели на Диппера с выражением, которое тот поначалу принял за превосходство. И только секунду спустя понял: это голод. Зеркальный. - Ты не удивлён, - сказал Диппер, не двигаясь с места. - Ты тоже, - Билл сделал глоток, не сводя с него взгляда. - И перестань сжимать шприц в кармане. Я не люблю химию - предпочитаю, когда моя добыча осознаёт происходящее. Мир качнулся. Диппер смотрел, как Билл ставит стакан, подходит ближе - слишком близко, хищно, с пластикой танцора или убийцы - и только тут заметил детали, которые раньше ускользали. Камеры в углах. Связка ключей, среди которых один явно от его, дипперовой, квартиры. И доска. На стене, которую он не видел с лестницы, висела доска, точь-в-точь как у него. Фотографии. Графики. Его расписание. Его маршруты. Записка «в среду не ужинал - причина?». Его же почерком, но написанная Биллом. - Ты следил за мной, - выдохнул он. - А ты за мной. И давай пропустим эту часть, где мы изображаем шок и ужас, - Билл склонил голову набок, улыбаясь. - Ты ведь возбуждён прямо сейчас. Я вижу. Я чувствую. Твой объект наблюдения оказался таким же психом, как ты. И это - лучшее, что с тобой случалось. Диппер не мог отрицать. Дыхание сбилось, в голове шумело, и единственное, чего он хотел - не убежать, а вцепиться. Зубами. Пальцами. Всем телом. - Ты заманил меня, - сказал он хрипло. - А ты пришёл, потому что хотел быть пойманным, - Билл сделал последний шаг. Теперь их разделяли сантиметры. - Мы играли в кошки-мышки, но только оба - кошки, Диппер. Оба. И ты понял это раньше, чем открыл дверь. Он был прав. Боже, он был прав. Каждую ночь, каждую минуту слежки Диппер чувствовал: что-то не сходится. Противник слишком хорош. Слишком часто оказывается в нужном месте. Слишком ждёт. И вместо того чтобы остановиться, он только ускорялся - потому что это означало: он не один. Кто-то хочет его так же сильно. Кто-то вкладывает в это столько же себя. - Ты не представляешь, что я хочу с тобой сделать, - голос Диппера сел до низкого, гортанного рыка. - Представляю, - Билл подался вперёд, губами почти касаясь уха. - Потому что я хочу того же. Запереть. Присвоить. Вытравить из тебя всё, что не обо мне. Сломать. Не поправить. Он отстранился на миг, заглядывая в глаза. В красном свете оба выглядели как посмертные маски друг друга. - Ты готов, Сосенка? Потому что назад дороги не будет. Я не здоров. Ты не здоров. Но вместе, - он облизнул губы, - мы станем одной болезнью. Диппер вытащил шприц из кармана и отбросил в угол. Медленно, демонстративно. Затем схватил Билла за затылок, сжав волосы в кулак, и притянул к себе, почти ударив лбами. - Я хочу знать каждую твою мысль. Я хочу дышать тобой. Я хочу, чтобы ты исчез как отдельный человек и стал частью меня, - каждое слово падало тяжело, как камень в воду. - Наконец-то, - выдохнул Билл ему в губы, и в голосе не осталось ни капли игры. Только голое, пульсирующее безумие. - А теперь заткнись и начни меня есть. Они столкнулись не как любовники - как два голодных зверя над одной тушей, только тушей были они сами. Поцелуй вышел кровавым сразу - Диппер прокусил губу Билла, Билл в ответ впился ногтями в его плечи до синяков, до хруста ткани. Они не обнимались - вгрызались. Диппер повалил Билла на пол, прямо под доску, на которой их жизни были разложены по минутам, и навис сверху, тяжело дыша. - Ты мой, - это не признание, не вопрос. Приказ. Печать. - Докажи, - Билл улыбнулся снизу вверх, и улыбка эта была такой откровенной, такой порочной, что у Диппера потемнело в глазах от желания уничтожить её ртом. - Но помни: я тоже охотник. И пока ты будешь доказывать, я тоже буду. Каждую секунду. Каждым касанием. Мы будем бороться за власть в этой постели, и если ты уступишь хоть на волос, я сожру тебя первым. - Только попробуй, - выдохнул Диппер, склоняясь к его горлу, чувствуя, как бешено бьётся жилка под языком. - Я переварю тебя изнутри. Остаток ночи был войной. Они не занимались любовью - они дрались за право обладания. Переворачивали друг друга, оставляли метки, которые заживали бы неделями, шептали в темноте не обещания - угрозы, и угрозы эти были самым интимным, что они когда-либо произносили. В какой-то момент Билл оказался сверху, прижав запястья Диппера к полу, глядя сверху вниз с выражением торжества и такого глубокого, тёмного обожания, что Диппер задохнулся. - Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, - прошептал Билл. - Каждую ночь, когда ты стоял под моим окном, я стоял у тебя за спиной. Я мог взять тебя в любой момент. Мог затащить в машину, увезти, запереть. Но я ждал. Ждал, когда ты придёшь сам. Потому что добровольная жертва - самая сладкая. - Я не жертва, - Диппер резко сменил позицию, используя его расслабленность, и вот уже Билл прижат лицом к полу, а Диппер шепчет ему в позвоночник:  - Ты так и не понял, да? Я не приходил тебя брать. Я приходил, чтобы ты забрал меня. Я просто хотел посмотреть, достоин ли ты. Билл засмеялся - хрипло, счастливо, страшно. - И? - Достоин, - Диппер перевернул его обратно, лицом к лицу, и всмотрелся в чужие глаза - расширенные зрачки, радужка почти исчезла. - Ты - моё отражение. Ты - моя болезнь. Ты - моё лекарство. - Я люблю тебя, - сказал Билл, и это прозвучало как «я тебя убью». С тем же накалом. С той же лаской. - Я тебя уничтожу, - ответил Диппер, и это прозвучало как «я тебя никогда не отпущу». С той же страстью. С тем же обожанием. На рассвете, когда красный свет лампы сменился серым утренним, они лежали на полу, обессиленные, покрытые укусами и синяками, переплетённые так, что непонятно было, где заканчивается один и начинается другой. Доска на стене смотрела на них - свидетельство безумия, ставшая вдруг любовным письмом. Билл водил пальцем по губам Диппера - распухшим, искусанным - и улыбался сытой, опасной улыбкой. - Я не перестану за тобой следить, - произнёс он. - Даже если ты будешь рядом каждую секунду. - Я знаю. Я буду делать то же самое. - Мы разрушим друг друга. - Именно. А потом построим заново из обломков - так, что никто не разберёт, где моё, где твоё. Билл потянулся к нему, и следующий поцелуй был почти нежным. Почти. До тех пор, пока Диппер не прикусил его язык, и война не началась снова.

***

Утро наступило серое, безжалостное - такое, какое бывает, когда мир отказывается подстраиваться под твою внутреннюю катастрофу. Свет сочился сквозь неплотные шторы, полосуя комнату белыми лезвиями. Диппер лежал на полу, потому что до кровати они так и не добрались. Под ним был скомканный ковёр, над ним - доска Билла, смотревшая вниз десятками его собственных фотографий. Свидетель обвинения. Сообщник. Тело гудело. Не болело - именно гудело, как инструмент, на котором играли всю ночь. Каждая мышца помнила, что с ней делали. Левое плечо саднило - там, где Билл в какой-то момент вцепился зубами и держал, кажется, целую вечность. Запястья ныли от чужих пальцев. На рёбрах, он чувствовал, расцветали синяки - пять штук, по числу пальцев правой руки Билла, сжимавшей его, когда... Он повернул голову. Билл лежал рядом, на боку, подперев голову рукой, и смотрел. Просто смотрел. Светлые глаза в утреннем свете казались почти прозрачными - две линзы, за которыми горело что-то древнее и совершенно безумное. Ни сонный. Ни расслабленный. На губах та самая улыбка. - Ты давно проснулся? - голос Диппера прозвучал как чужая аудиозапись: низкий, сорванный, хриплый. - Я не спал. - Вообще? - Вообще, - Билл протянул руку и провёл пальцем по нижней губе Диппера - распухшей, с запёкшейся в уголке кровью. - Боялся пропустить момент, когда ты проснёшься. Хотел увидеть твоё лицо, когда ты вспомнишь, что натворил. Диппер хмыкнул и демонстративно оглядел Билла. Тот выглядел не лучше: шея в багровых пятнах, ключица расцарапана, на пояснице - Диппер знал, потому что сам оставил, - полумесяцы от ногтей, глубокие, как клеймо. - Что я натворил? Ты на себя посмотри. - Я смотрел, - Билл облизнул губы. - Полчаса изучал в зеркале в ванной, пока ты дрых. Ты, кстати, храпишь. Я запишу в следующий раз. - Ты не будешь записывать, ты будешь сидеть и слушать как проклятый, потому что не сможешь отойти. Улыбка Билла стала шире. Он не стал отрицать. В тишине, наступившей между ними, было что-то новое. Не та тишина охотников в засаде - напряжённая, готовая взорваться. Скорее тишина после взрыва: звон в ушах, запах гари, и посреди воронки - двое, каким-то чудом оставшиеся в живых. Диппер поднял руку и посмотрел на своё запястье. Чёткий след зубов. Не кровоточит, но останется надолго. Он перевёл взгляд на Билла. - Ты меня метил. - Ты меня тоже, - Билл откинул голову, демонстрируя горло, и Диппер увидел свою работу: тёмный засос над кадыком, почти чёрный, и следы зубов чуть ниже. - Вот здесь. И здесь. И на пояснице, но туда тебе придётся смотреть позже. Я считал. У тебя на семь меток больше. - Я выиграл? - Ты проиграл, - голос Билла упал до шёпота, и он придвинулся ближе. Теперь они лежали нос к носу, два избитых, искусанных тела на скомканном ковре. - Мы оба проиграли, Сосенка. Потому что теперь каждый без другого - половина. Неполный. Недогрызенный. Диппер должен был испугаться. Раньше - месяц назад, год назад, всю жизнь - он боялся именно этого: потерять себя в ком-то. Сейчас он смотрел в чужие зрачки, в которых отражался его собственный голод, и чувствовал только облегчение. Не радость. Не счастье. Облегчение - глубокое, вдохнутое до дна. - Я не хочу назад, - сказал он. - Я не отпущу, даже если захочешь. - Знаю. Они замолчали. Где-то в квартире капал кран - раздражающий бытовой звук из нормального мира. Диппер отметил, что надо починить. Отметил и тут же одёрнул себя: он уже думает об этой квартире как о своей. Билл сел первым, потянувшись всем телом - хищно, плавно, не скрываясь. Свет упал на его спину, и Диппер увидел то, что не заметил ночью: старые шрамы. Тонкие, белёсые - не от него. Ему захотелось узнать историю каждого. Захотелось найти того, кто их оставил, и... - Прекрати, - бросил Билл через плечо. - Что? - Планировать убийство. По твоему лицу видно. Ты сейчас смотришь на мои шрамы и думаешь, кого за них наказать. Диппер не стал отпираться. Вместо этого он тоже сел, обхватил колени руками и уставился в стену, где их фотографии перемежались записками и стрелками. - Что будем делать? - спросил он. - С этим всем. С досками. Слежкой. С нами. - С досками - сжечь. Ритуально, - Билл растянул слово, смакуя. - Развести костёр на пустыре, стоять и смотреть, как горят наши труды. Как пламя ест твоё лицо. Моё лицо. Это будет... интимно. - А слежка? - Никогда не прекратится, - Билл обернулся через плечо, и взгляд был честным. Пугающе честным. - Я буду знать, где ты. Всегда. Я ввинчу тебе в телефон отслеживающее устройство, подошью в одежду маячки. Ты будешь в душе - я буду знать. Ты будешь в библиотеке - я буду знать. Это не обсуждается. Диппер кивнул, принимая. Затем сказал: - Я тоже. Уже вшил тебе маячок в ремень пальто. Три недели назад. Пауза. И Билл расхохотался - хрипло, потрясённо, восхищённо. - Я знал. Я перешил его в подкладку твоего рюкзака. Чтобы ты не расслаблялся, думая, что контролируешь меня. Мы ходили кругами, как два идиота, следя друг за другом по одному и тому же сигналу. Теперь рассмеялся Диппер. Смех вышел сдавленным, почти болезненным, но настоящим. - Мы два идиота. - Мы два гения, - поправил Билл. - Больные гении. И раз уж мы теперь в одной лодке, предлагаю объединить ресурсы. - Зачем? Мы и так знаем друг о друге всё. - Не всё, - Билл развернулся полностью, и его лицо стало странно серьёзным под синяками и царапинами. - Я знаю твой график, твои привычки, твои маршруты. Но я не знаю, что тебе снится. Не знаю, какое слово ты произнёс первым в жизни. Не знаю, боишься ли ты темноты или только меня. - Тебя я не боюсь, - ответил Диппер. - Темноту - тоже. А слово было «звезда». Билл моргнул. - Что? - Ты спросил. Я ответил. Ты удивлён, что я не играю в игры? Билл смотрел на него долго. Потом подался вперёд, взял его лицо в ладони - совершенно другим жестом, не как ночью. Ночью он хватал, подчинял, давил. Сейчас он держал, будто изучал. Будто заново калибровал зрение. - Ты невозможен, - прошептал он. - Я собирал тебя по деталям месяцами, думал- всё знаю. А ты выворачиваешься и оказываешься глубже, и это бесит, и это заводит, и я хочу раскопать тебя полностью. - Копай. Я не закончился. - Я знаю. Именно это меня и пугает. И именно поэтому я никуда не уйду. С улицы донёсся шум - машина, крик ребёнка, чья-то жизнь, продолжающаяся за пределами их воронки. Билл опустил руки и поднялся. - Завтрак, - объявил он. - Ты будешь есть. Ты не ел восемнадцать часов. - Ты считал. - Я всегда считаю. Он ушёл на кухню, и Диппер слышал, как хлопают дверцы шкафов, звенит посуда, что-то шипит на сковороде. Он остался сидеть на полу, голый, избитый, счастливый самым страшным счастьем из возможных, и смотрел на доску. Они сожгут её сегодня. И начнут новую - совместную. Без красных нитей, но с тем же маниакальным вниманием к деталям. Он уже знал, что первым пунктом будет: «Не дать Биллу Сайферу первым сломать Диппера Пайнса». И подпунктом: «Не дать Дипперу Пайнсу первым сломать Билла Сайфера». И третий пункт, самый важный: «Продолжать». Билл вернулся с двумя кружками кофе, всё ещё голый, всё ещё в синяках, с дымящимся тостом в зубах. Протянул одну кружку Дипперу. - Пей. Там кардамон. Я знаю, ты любишь. - Я ненавижу кардамон. Я покупал его, чтобы ты думал, что я люблю, и запомнил неправильно. Проверка. Билл замер с тостом во рту. Медленно вынул его. Посмотрел на Диппера с выражением глубокого, искреннего оскорбления, смешанного с таким же искренним восторгом. - Ты подсунул мне ложную информацию. Ты играл против меня на уровне дезинформации о вкусе кофе. - Да. - Я люблю тебя, - сказал Билл с чувством. - Я тебя уничтожу. Пей свою отраву, чудовище. Завтра я выясню, что ты любишь на самом деле. - Удачи, - Диппер принял кружку и сделал глоток горького, чёрного, правильного кофе. - Я сам пока не знаю. Будем выяснять вместе. Это было обещание. 

Это была угроза. 

Это было начало.