Горький эспрессо.

Декабрь окутал Сеул предпраздничной суетой, превратив улицы в калейдоскоп из мигающих гирлянд и красных лент. В кофейне стало по-особенному тесно: аромат имбирного печенья, которое пек Минхо, теперь был главным магнитом для горожан. Работа поглотила всех участников проекта, превратив их в слаженный, хоть и внутренне напряженный механизм. Заведение стало популярным быстрее, чем кто-либо ожидал. Чонин едва успевал обновлять записи в своем учебном дневнике, восторженно отмечая рост выручки. Проект самого младшего из компании превращался в нечто большее — в настоящее место силы для их маленького круга. Старший художник теперь проводил здесь почти всё свободное время, добавляя финальные штрихи к новогоднему декору. Он рисовал золотистых оленей на стеклах, стараясь не пересекаться взглядом с тем, кто стоял за стойкой. Ликс в эти дни выглядел измотанным: поток заказов на авторское латте с корицей не иссякал, и бариста проводил на ногах по десять часов кряду. Их общение свелось к коротким, сухим фразам: «нужно больше салфеток», «забери заказ», «отойди, мешаешь». Но за этой профессиональной отстраненностью скрывалось нечто иное. Каждый раз, когда парень в фартуке передавал чашку брюнету, их пальцы на мгновение замирали в опасной близости, а воздух вокруг словно наэлектризовывался. Джисон стал появляться в кофейне чаще, даже когда не было его смены. Он садился за дальний столик с ноутбуком, якобы занимаясь музыкой, но на самом деле его колючий взгляд постоянно сканировал зал. Он собственнически обнимал своего блондина в каждый перерыв, словно ставя невидимую метку: «моё». Лино же, напротив, стал тише. Он приносил свежие десерты, молча выставлял их в витрину и так же молча уходил, лишь крепко сжимая плечо своего художника на прощание. Между ними росла незримая стена из недосказанности, оставшейся после той ноябрьской ночи починки кофемашины. Старший танцор чувствовал, что его партнер здесь, рядом, но мыслями всё чаще уносится куда-то в сторону барной стойки. — Нам нужно больше корицы, — негромко произнес младший бариста, подходя к художнику, который как раз расписывал мелом праздничное меню. Брюнет вздрогнул, едва не выронив мелок. Он обернулся и наткнулся на усталые, подернутые дымкой глаза. В этом полумраке, среди запаха хвои и сладкого сиропа, веснушчатый парень казался призраком из их общего прошлого. — Я скажу Бан Чану, когда он придет на пересменку, — холодно ответил художник, возвращаясь к доске. — Спасибо, — выдохнул младший и на секунду задержался рядом, вдыхая запах краски и парфюма старшего. В эти декабрьские будни конфликты не исчезли — они просто притаились под слоем праздничной мишуры и бесконечных чеков. Все делали вид, что они просто друзья, строящие бизнес, но под этим тонким льдом бушевало море из ревности, подозрений и памяти, которую не могли стереть ни новые отношения, ни работа. --- Предновогодняя ночь в кофейне превратилась в территорию, где праздничные огни казались слишком яркими, а улыбки — слишком натянутыми. Заведение закрыли пораньше, и восьмерка друзей собралась в центре зала, сдвинув столы. Запах хвои смешивался с ароматом крепкого алкоголя, который Бан Чан принес «для сугрева». Воздух в помещении был тяжелым от испарений джина и дешевого игристого. Чонин, сияющий от успеха своего проекта, уже вовсю подпевал рождественским хитам, приобнимая своего парня. Сынмин и Чанбин спорили о чем-то громко, периодически взрываясь хохотом, который эхом отскакивал от панорамных окон, за которыми мела настоящая метель. Хван сидел на высоком стуле, крутя в руках стакан со льдом. Минхо был рядом, его рука собственнически покоилась на бедре брюнета, но художник чувствовал лишь холод. Его взгляд, вопреки здравому смыслу, раз за разом возвращался к паре напротив. Джисон и веснушчатый бариста сидели в тени елки. Младший явно перебрал: его щеки горели лихорадочным румянцем, а взгляд стал расфокусированным и непривычно дерзким. Он смеялся над шутками Хана, но в этом смехе слышалась надрывная нота, которую художник знал слишком хорошо. Это был смех человека, который пытается заглушить внутренний крик. — Еще по одной? — предложил Чан, разливая остатки по кругу. — За нас! — выкрикнул младший бариста, поднимая стакан. Его голос дрогнул. — За то, что мы такие… идеальные друзья. И за то, что ложь — это лучший клей для компании! В кругу воцарилась мертвая тишина. Сынмин перестал смеяться, а старший танцор, сидевший рядом с художником, заметно напрягся, его пальцы сильнее впились в колено партнера. — Ликс, ты пьян, — резко оборвал его Хан, пытаясь забрать стакан. — Пойдем, я вызову такси. Тебе нужно проспаться. — Я не пьян, я наконец-то вижу всё четко! — огрызнулся блондин, отталкивая руку своего парня. Он посмотрел прямо в глаза художнику через весь стол. В этом взгляде больше не было профессиональной вежливости — в нем кипела застарелая боль, перемешанная с алкогольным дурманом. — Каждое утро я варю кофе, каждое утро я вижу твой мурал на стене… и каждый раз мне хочется его закрасить к чертям, потому что он напоминает мне о том, какой я трус! — Заткнись, — прошептал тот, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться о ребра. — Ликс, хватит, — Крис встал, пытаясь разрядить обстановку, но младший уже сорвался. Он резко встал, едва не опрокинув стол, и, не глядя ни на кого, схватил свою куртку. — Поздравляю с наступающим, — бросил он через плечо. — Наслаждайтесь своим «счастьем». Он вылетел из кофейни в снежную круговерть. Хан бросился за ним, выкрикивая его имя. Все остальные замерли в неловком молчании. Старший художник чувствовал на себе тяжелый, испытующий взгляд своего партнера. Лино не сказал ни слова, но его лицо превратилось в каменную маску. Вечеринка была безнадежно испорчена. Алкоголь не принес расслабления — он лишь сорвал тонкую корку льда с их общего прошлого, обнажив черную, холодную воду. --- Метель за окном билась в стекла с неистовой силой, словно пытаясь прорваться внутрь холостяцкой квартиры художника. Старший сидел в кресле, уставившись в пустой холст — после сорванной вечеринки кисть не ложилась в руку. Тишину дома разорвал настойчивый, неритмичный стук в дверь, переходящий в скрежет ключа, который никак не мог попасть в замочную скважину. Сердце старшего пропустило удар. Только один человек мог до сих пор хранить дубликат, который он так и не нашел в себе сил забрать. Брюнет рванул к дверям и распахнул их. На пороге, прислонившись к косяку, стоял младший бариста. Его светлые волосы были запорошены снегом, куртка расстегнута, а от него самого разило терпким джином и ледяным ветром. — Не подходит… — пробормотал незваный гость, бессмысленно крутя связку ключей в пальцах. Он поднял затуманенный взгляд на хозяина квартиры. — Джин-и… Ты сменил замок? — Нет, Ликс. Ты просто пьян, — выдохнул парень, перехватывая его за локоть, чтобы тот не сполз на пол. — Где Джисон? Почему ты здесь? Младший лишь горько усмехнулся, вваливаясь внутрь. Он прошел в гостиную, пошатываясь и задевая плечом стены, которые когда-то сам помогал красить. Парень огляделся по сторонам, и его взгляд замер на пустом диване. — А где… — он запнулся, с трудом фокусируя зрение, — а где старший танцор? Где твой… Лино? Художник замер у входа, медленно закрывая дверь. В этом вопросе было столько скрытой надежды и боли, что внутри всё сжалось. — Мы не живем вместе, — негромко ответил брюнет, проходя следом. — Минхо живет у себя. У нас никогда не было… общего быта в этом смысле. Младший замер, словно эта новость была для него ударом тока. Он медленно повернулся к художнику, и в его глазах, подернутых алкогольной дымкой, промелькнуло что-то пугающе искреннее. — Не живете? — переспросил блондин, делая неуверенный шаг навстречу. — Значит… эта квартира всё еще пахнет только нами? Он подошел почти вплотную, сокращая дистанцию до того опасного предела, за которым заканчивается здравый смысл. От бариста пахло холодом и отчаянием. Он протянул дрожащую руку, касаясь щеки старшего холодными пальцами. — Я ненавижу эту кофейню, — прошептал младший, и его голос сорвался на хрип. — Ненавижу притворяться перед Ханом. Ненавижу видеть, как ты уходишь с другим. Я так устал играть, Джин-и… Художник хотел оттолкнуть его, напомнить о той ледяной ночи расставания, о восьми месяцах лжи, но тело отказалось подчиняться разуму. Память о тепле этого человека, о его веснушках и тихом смехе, вспыхнула с новой силой, выжигая все обиды. В ту ночь метель за окном окончательно стерла границы между «прошлым» и «настоящим». Поддавшись импульсу, старший притянул младшего к себе, заглушая его признания поцелуем, в котором было больше ярости и тоски, чем нежности. Это было падение в бездну, о котором оба пожалеют утром, но сейчас, в полумраке некогда общей квартиры, существовала только эта болезненная, выстраданная близость. Воздух в гостиной стал густым и горячим, контрастируя с ледяными узорами на стеклах. Хёнджин чувствовал, как под его ладонями дрожат плечи младшего — то ли от холода, принесенного с улицы, то ли от невыносимого внутреннего напряжения, которое копилось месяцами. Хван прижал гостя к стене, и звук удара спины о бетон потонул в судорожном вздохе. Их поцелуи были рваными, отчаянными, со вкусом горького джина и застарелой обиды. Брюнет жадно вдыхал запах светлых волос, вплетая пальцы в мягкие пряди, словно пытался убедиться, что это не очередной морок. Руки бариста судорожно цеплялись за воротник свитера старшего, притягивая его ближе, до хруста в ребрах, до боли, которая была сейчас желаннее любого покоя. Когда одежда полетела на пол, а кожа коснулась прохладных простыней в спальне, которая когда-то видела их счастливыми, Хёнджин на мгновение замер. Свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на лице веснушчатого парня призрачные тени. Тот смотрел снизу вверх — широко распахнутыми, лихорадочно блестящими глазами, в которых плескалось что-то пугающе честное. — Стой, — выдохнул Хван, нависая над ним и упираясь ладонями в матрас по обе стороны от его головы. — Посмотри на меня. Ты уверен? Ты ведь чертовски пьян, Ликси... Ты можешь пожалеть об этом утром. Я не хочу быть твоей ошибкой, совершенной в дурмане. Младший замер, его дыхание сбилось. Он медленно поднял руку и коснулся кончиками пальцев нижней губы старшего, обводя её контур. В этом жесте было столько щемящей нежности, что у Хёнджина перехватило дыхание. — Я никогда не был так уверен, Джин-и, — прошептал блондин, и в его голосе больше не было пьяного фальцета, только глубокая, осознанная хрипота. — Алкоголь просто помог мне дойти до этой двери. Моя трезвость убивала меня каждый день в той кофейне. Пожалуйста... не останавливайся. Просто позволь мне сегодня снова принадлежать тебе. Эти слова стали последним барьером, который рухнул с оглушительным грохотом. Хван больше не колебался. Он накрыл губы парня своими, заглушая тихий стон. Каждое их движение было наполнено узнаванием — мышечная память тел работала безотказно, возвращая их в те времена, когда они были единым целым. Старший целовал каждый сантиметр кожи, каждую веснушку на плечах, словно заново перечитывал любимую книгу, которую, как он думал, сожгли. Под его ладонями младший выгибался, подаваясь навстречу, шепча его имя так, как никто другой не умел — с придыханием, превращая два слога в молитву. Это не было просто сексом. Это была попытка зашить раны, нанесенные ложью, используя вместо ниток собственную кожу и жаркие, прерывистые вздохи. В какой-то момент Хёнджин почувствовал на своей щеке что-то влажное. Он отстранился на секунду и увидел, что из-под прикрытых век младшего текут слезы. — Больно? — испуганно прошептал старший. — Нет, — покачал головой парень, крепче обхватывая его ногами за талию и притягивая к себе для очередного поцелуя. — Просто… наконец-то это правда. Хотя бы на одну ночь, это правда. Они забылись в этом хаосе из простыней и тел, пока метель за окном укрывала город белым саваном. Хван заснул под утро, чувствуя на своей груди мерное дыхание того, кого он клялся ненавидеть. Он засыпал с надеждой, что когда откроет глаза, солнце не разрушит это хрупкое волшебство. Но рассвет всегда был беспощадным. Рассвет просочился в спальню сквозь щель в шторах холодным, безжизненным светом. Метель утихла, оставив после себя оглушительную тишину, в которой каждый звук казался кощунственным. Блондин открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, не понимая, где находится, пока тяжесть чужой руки на его талии не вернула его в реальность с сокрушительной силой. Память возвращалась кусками, острыми, как осколки разбитого зеркала. Вспышки вчерашней вечеринки, джин, снег в лицо, настойчивый стук в эту дверь… и Хёнджин. Его лицо, его руки, его голос, шептавший имя младшего так, словно мир вокруг перестал существовать. Младший замер, боясь даже вздохнуть. Рядом, уткнувшись носом в изгиб его плеча, мирно сопел хозяин квартиры. Его дыхание было ровным и теплым, вызывая у бариста судорожный спазм в горле. Это было то самое «правильное» утро, о котором он мечтал восемь месяцев лжи и еще три месяца разлуки, но сейчас оно казалось преступлением. «Что я натворил?» — пульсировало в голове. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, начал высвобождаться из объятий. Хван что-то невнятно пробормотал во сне и перевернулся на другой бок, разметав темные пряди по подушке. Младший замер, глядя на его расслабленное, наконец-то не искаженное обидой лицо. В груди разлилась такая нестерпимая нежность, перемешанная с ужасом, что бариста пришлось закусить губу, чтобы не вскрикнуть. Он сполз с кровати, чувствуя во всем теле непривычную ломоту. Одежда была разбросана по всему полу — немые свидетели их ночного безумия. Парень быстро натягивал на себя вещи, его пальцы дрожали так сильно, что он никак не мог попасть в рукав куртки. Каждая секунда промедления казалась фатальной. Если старший проснется сейчас и посмотрит на него теми самыми глазами, полными надежды, младший просто не сможет уйти. А остаться — значило разрушить всё: отношения с Ханом, проект Чонина, хрупкое равновесие их компании. Он нашел свой рюкзак в прихожей. Взгляд упал на связку ключей, сиротливо лежащую на тумбочке. Те самые фантомные ключи от их прошлого. Бариста помедлил секунду, прижимая их к ладони, а затем решительно оставил их там же. Хватит. Хватит возвращаться туда, где ему больше нет места по праву. Обуваясь, он мельком взглянул в зеркало. Опухшие губы, засос на шее, который придется прятать под высоким воротом, и глаза — пустые, лишенные вчерашнего алкогольного блеска. Он выглядел как человек, который только что совершил кражу самого ценного, что у него было — своего спокойствия. Дверь щелкнула почти неслышно. Ледяной январский воздух ударил в лицо, выбивая остатки сна. Младший почти бежал к лифту, не оглядываясь на окна некогда общей квартиры. Он знал, что Хёнджин проснется через час, почувствует холод на другой половине кровати и всё поймет. Он сбегал не от старшего. Он сбегал от правды, которую они оба признали этой ночью, но с которой никто из них не знал, что делать при свете дня. Солнце, отражаясь от свежего снега за окном, ворвалось в спальню ослепительно белым квадратом. Старший поморщился, чувствуя, как сознание медленно возвращается из вязкого, глубокого сна. Первым, что он ощутил, было необычайное спокойствие — редкий гость в этой квартире за последние месяцы. Рука машинально потянулась вправо, желая коснуться теплой кожи, зарыться пальцами в мягкие светлые волосы. Пустота. Пальцы наткнулись на остывшую простыню. Брюнет резко открыл глаза, и реальность обрушилась на него ледяным душем. Он приподнялся на локтях, оглядывая комнату. Вещи, которые ночью были разбросаны в порыве страсти, исчезли. В воздухе еще витал едва уловимый аромат джина и того самого древесного парфюма, но самого обладателя этого запаха здесь не было. — Ликс? — негромко позвал парень, и его голос, хриплый после сна, показался ему чужим в этой звенящей тишине. Ответа не последовало. Брюнет откинул одеяло и прошел на кухню, надеясь увидеть там закипающий чайник или хотя бы записку на столе. Но кухня встретила его стерильной чистотой и запахом вчерашнего одиночества. Единственным свидетельством того, что ночной гость ему не приснился, была забытая связка ключей на тумбочке в прихожей. Старший взял их в руку. Металл обжигал холодом. Младший ушел так, словно его и не было. Сбежал, как вор, оставив после себя лишь горечь несбывшихся надежд и ноющую боль в груди. «Ты ведь пьян, ты можешь пожалеть», — всплыли в голове собственные слова. Хёнджин горько усмехнулся, прислонившись лбом к холодному зеркалу в коридоре. Он предупреждал, но сам же позволил себе поверить в эту искренность. Поверил в слезы на щеках бариста, в его отчаянные шепоты и в то, как тот прижимался к нему, словно спасался от шторма. Оказалось, что при свете дня «настоящая реальность» младшего всё еще принадлежала Хану, а их ночь была лишь пьяным срывом, ошибкой, которую тот поспешил исправить побегом. Чувство унижения медленно закипало внутри, вытесняя ночную нежность. Брюнет швырнул ключи обратно на тумбочку. Ему хотелось закричать, разбить что-нибудь, но он лишь молча вернулся в спальню и начал застилать кровать, стараясь стереть любые следы чужого присутствия. Он понимал: завтра вторник. Завтра им снова стоять за одной стойкой. Ему придется смотреть в эти глаза, которые вчера молили о близости, а завтра будут светиться профессиональной вежливостью. И самое страшное — ему придется врать Лино. Врать человеку, который вытащил его из бездны, пока тот, кто его туда столкнул, снова просил о пощаде под покровом темноты. Рассвет был беспощаден. Он не принес ответов, только новые вопросы. --- Вторник обрушился на город колючим снегопадом, но внутри заведения было душно от пара кофемашины и невысказанных слов. Хван вошел в зал, намеренно громко хлопнув дверью, чтобы сбросить оцепенение. Он чувствовал себя оголенным нервом, и каждый взгляд в сторону барной стойки отзывался фантомной болью в груди. Младший уже был на месте. Блондин стоял спиной к входу, сосредоточенно пересчитывая бумажные стаканы. На нем был тот же черный фартук, но сегодня он казался ему броней, за которой бариста пытался спрятать дрожащие руки. Услышав шаги старшего, парень замер, но не обернулся. — Привет, — голос Хёнджина прозвучал суше, чем он планировал. — Доброе утро, — отозвался Ликс, наконец поворачиваясь. Их взгляды встретились всего на секунду, но этого хватило, чтобы в памяти обоих вспыхнули кадры той ночи в спальне. Веснушчатый парень выглядел бледным, а под его глазами залегли глубокие тени, которые не смог скрыть даже теплый свет ламп. Он быстро отвел глаза, возвращаясь к настройке помола. Ни слова о побеге. Ни слова о забытых ключах. — Нам нужно обсудить поставку молока, — тихо произнес младший, глядя куда угодно, только не на Хвана. — Бан Чан сказал, что старый поставщик поднял цены. — Плевать на молоко, — процедил сквозь зубы брюнет, подходя вплотную к стойке. — Ты просто ушел. Даже не дождался, пока я проснусь. — А что я должен был сказать, Джин-и? — бариста резко поднял голову, и в его глазах блеснула отчаянная мольба. — «Доброе утро, я изменил своему парню с тобой, и теперь мы снова счастливы»? Ты сам сказал, что я был пьян. Давай просто… просто забудем об этом. Ради всех нас. Хван почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Эта готовность Ли снова всё зачеркнуть, снова спрятаться за маской профессионализма, вызывала ярость. — Забудем? — переспросил старший, наклоняясь ближе. — Ты думаешь, это так просто? После того, что ты говорил мне той ночью? В этот момент колокольчик над дверью весело звякнул, и в кофейню ввалился Джисон, стряхивая снег с куртки. Он сиял, явно не подозревая о том, какая гроза только что миновала это помещение. — Привет, работяги! — выкрикнул Хан, направляясь прямиком к своему блондину. Он по-хозяйски обхватил младшего за талию и запечатлел громкий поцелуй на его щеке. — Ликс-и, ты сегодня какой-то сонный. Плохо спал? Бариста замер в объятиях Хана, его тело стало деревянным. Он выдавил из себя слабую улыбку, которая показалась Хёнджину самой уродливой ложью на свете. — Да, немного… кошмары снились, — пробормотал младший, не глядя на брюнета. Хван резко отвернулся, хватая тряпку и начиная яростно протирать идеально чистый стол. В этот момент в дверях появился Минхо. Лино внимательно посмотрел на своего партнера, затем на застывшую пару у бара. Его проницательный взгляд сразу уловил изменившуюся атмосферу. Танцор подошел к Хёнджину и мягко положил руку на его плечо. — У тебя руки дрожат, — негромко заметил старший танцор. — Что случилось? — Ничего, Лино. Просто холодно на улице, — соврал Хван, чувствуя, как его собственная ложь встает комом в горле. Первый час смены прошел в гнетущем напряжении. Четверо людей в одном помещении играли свои роли, но декорации уже шатались. Хёнджин видел, как младший бариста избегает его касаний при передаче чеков, и понимал: эта игра в «просто коллег» больше не работает. Ночь правды разрушила последний оплот их мирного сосуществования. --- Февраль принес с собой самые лютые морозы, превратив панорамные окна заведения в полотна, расписанные ледяными узорами. Внутри было натоплено, пахло кардамоном и жженым сахаром, но атмосфера в компании накалилась до предела. Ночь в квартире художника так и осталась невысказанным секретом, который тяжким грузом лежал на плечах двоих парней, заставляя их вздрагивать от каждого случайного касания. День визита профессора ощущался как решающая битва. Самый младший из компании, Чонин, с самого утра нарезал круги по залу, поправляя и без того идеально расставленные стулья. Его волнение передавалось всем: Бан Чан сосредоточенно проверял отчетную документацию, а Сынмин и Чанбин вызвались помочь с наплывом гостей, чтобы всё выглядело безупречно. — Идут! — шепнул Чонин, прильнув к стеклу. В дверях показался пожилой мужчина в строгом пальто, сопровождаемый группой студентов. Хёнджин, стоявший у своего мурала, невольно выпрямился. Он мельком глянул на бариста: блондин за стойкой был бледен, но его руки двигались с хирургической точностью. Младший в черном фартуке казался воплощением профессионализма, хотя старший знал, какая буря бушует за этим спокойствием. — Впечатляюще, — произнес преподаватель, оглядывая интерьер. — Социальное предпринимательство в чистом виде. Дизайн… — он указал на роспись Хвана, — дает этому месту душу. А запах… Профессор подошел к стойке, где бариста уже готовил фирменный сет. Веснушчатый парень не поднял глаз, полностью сосредоточившись на струе молока, рисующей на пенке сложный узор. — Ваш кофе, сэр. Эфиопия средней обжарки с нотками черники, — голос младшего прозвучал ровно, без единой нотки дрожи. Пока студенты и куратор дегустировали напитки и выпечку Лино, в заведении царила звенящая тишина. Даже Джисон, сидевший в углу, замер, не сводя глаз со своего партнера. — Это лучшая работа на курсе, — наконец заключил профессор, отставляя пустую чашку. — Вы создали не просто бизнес, вы создали экосистему. Дружба, переросшая в созидание — это высший балл, ребята. В зале раздались сдержанные аплодисменты студентов и радостный выдох Чонина. Крис крепко обнял младшего , а Сынмин и Чанбин довольно переглянулись. Это был триумф. Победа, к которой они шли через ссоры, поломки и личные драмы. Но для двоих за барной стойкой эти слова о «созидании из дружбы» прозвучали как изощренное издевательство. Хёнджин поймал мимолетный взгляд бариста — в нем не было радости от оценки. Только бесконечная усталость от необходимости вечно соответствовать этому «идеальному» образу группы друзей. Когда делегация ушла, оставив после себя шлейф восторженных отзывов, компания устроила небольшой праздник. Но алкоголь, который должен был расслабить, снова начал развязывать языки. Лино, стоявший рядом с Хваном, вдруг тихо произнес: — Знаешь, Джин-и… Профессор прав. Мы отличная команда. Но иногда мне кажется, что в этой кофейне слишком много призраков. Ты ведь тоже это чувствуешь? Хёнджин не ответил. Он смотрел на то, как бариста в другом конце зала принимает поздравления от Хана, и понимал: февраль станет месяцем, когда лед их притворства окончательно треснет под весом этого «высшего балла». Вечер после триумфального визита профессора не принес облегчения. Напротив, в квартире, которую делили Джисон и младший бариста, воздух казался наэлектризованным. Ликс сидел на краю кровати, всё еще не сняв рабочую толстовку, и невидящим взглядом смотрел в стену. Хмель от праздничного игристого выветрился, оставив после себя лишь саднящую пустоту и фантомный запах парфюма Хёнджина, который, казалось, въелся в кожу за время совместной смены. — Ты весь вечер был сам не свой, — голос Хана разрезал тишину, как скальпель. Он стоял в дверях спальни, скрестив руки на груди. — Даже когда Чонин плакал от счастья, ты просто стоял и смотрел на... него. Опять. Блондин вздрогнул, медленно поднимая голову. В его глазах отражалась такая запредельная усталость, что любой другой на месте Джисона отступил бы. Но Хан слишком долго копил это внутри. — Я просто устал, — тихо отозвался младший. — Проект закончен, оценка получена. Разве мы не можем просто… отдохнуть? — Отдохнуть от чего? — Джисон сделал шаг в комнату, и его голос сорвался на крик. — От того, как ты вздрагиваешь каждый раз, когда он проходит мимо? Или от того, как ты врешь мне в глаза уже полгода? Ты думаешь, я идиот? Я видел тебя в ту ночь, когда ты пришел пьяный и «упал спать». Ты пах чужим домом, Ликс. Ты пах им. Веснушчатый парень замер. Секрет, который он так отчаянно пытался похоронить под горой кофейных зерен и фальшивых улыбок, внезапно оказался на поверхности — уродливый и неоспоримый. — Я не могу больше, — прошептал он, закрывая лицо руками. — Ты прав. Я не могу больше играть эту роль. Я пытался, Джисон. Я клянусь, я хотел любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Но сердце… оно не слушается графиков и бизнес-планов. — Значит, это правда? — голос Хана надломился, в нем зазвучала неприкрытая боль. — Всё это время... всё, что было между нами — это просто попытка убежать от Хёнджина? Я был просто пластырем на твоей ране? Младший поднял на него взгляд, и по его щекам покатились слезы — первые честные слезы за долгое время. — Я не люблю тебя, — выдохнул он, и эти слова прозвучали в тишине комнаты как финальный аккорд. — Я не люблю тебя так, как должен любить парень. И я никогда не любил. Я просто боялся одиночества и того, что наша компания развалится. Прости меня… Пожалуйста, просто прости. — Уходи, — Джисон отвернулся к окну, его плечи мелко дрожали. — Забирай свои вещи и уходи прямо сейчас. Я не хочу видеть, как ты снова собираешь рюкзак, чтобы сбежать к нему. Ссора не была долгой — в ней не было смысла, когда правда была произнесена вслух. Младший бариста в последний раз окинул взглядом их общую комнату, чувствуя, как с плеч сваливается непосильный груз. Он снова, как и много месяцев назад, набивал рюкзак вещами первой необходимости, но на этот раз в его движениях не было холода. Только отчаяние человека, который наконец-то перестал врать самому себе. Когда дверь за ним закрылась, он оказался на заснеженной улице. Февральский ветер обжег лицо, но он не чувствовал холода. Он знал только один адрес, где его могли принять даже после всего того пепла, который он оставил за собой.