Глаз, который меня съел

Храм пах не ладаном - ложью. Он пах потом, страхом и металлическим привкусом крови, которую пускали прихожане, вскрывая себе вены самодельными ножами. Воздух был настолько спёртым и горячим, что пламя сотен свечей не трепетало, а стояло ровными, жёлтыми обелисками, будто вырезанными из янтаря. Тени на каменных стенах извивались в медленном, гипнотическом танце. На возвышении из обсидиана, чёрного и блестящего, как застывшая нефть, стоял Диппер Пайнс. В свои восемнадцать он был прекрасен той страшной, истощённой красотой, что бывает у чахоточных мальчиков с картин старых мастеров. Белая риза, расшитая золотыми нитями в форме бдящих глаз, висела на его плечах, не скрывая, а подчёркивая болезненную, голодную худобу. Венец из лютиков и колючей проволоки впивался в лоб, и алая капля, сбегая по переносице, щекотала кожу. Он не вытирал её. Он знал: это украшение. Подношение. - Вы приходите сюда снова и снова, - его голос, тихий и интимный, проникал в самое нутро каждого, кто стоял в нефе. Это был голос не проповедника, а любовника, шепчущего на ухо грязные тайны. - Вы приносите Ему свои никчёмные жизни, свои вонючие страхи, свои дешёвые секреты. Вы думаете, Он смотрит на вас? Паства застонала. Женщина в первом ряду, с лицом, превращённым в ритуальную маску из запёкшейся крови, затряслась в рыданиях, ломая пальцы. Диппер склонил голову набок. В полумраке его зрачки казались бездонными колодцами. Он улыбнулся, и улыбка эта была мягкой, сострадательной. Лживой. - Он не смотрит. Ему скучно. Но я... - он коснулся своей груди, испачканной сажей, прямо над сердцем. - Я могу передать Ему вашу боль. Я - дверь. Я - рот. Я - уши. Я - та часть Его, что ещё согласна касаться грязи. Так отдайте её мне. Стон стал громче. Люди падали ниц, оставляя на камне кровавые отпечатки губ, целуя пол. Диппер стоял над ними, прямой как свеча, и чувствовал внутри лишь звенящую, ледяную пустоту. Они не насыщали его. Никогда не насыщали. Они были перезрелыми плодами, которые он резал ломтями и складывал к ногам того, кто был настоящим голодом. Ритуал закончился. Портьера упала тяжёлой складкой, отрезая его от внешнего мира. В личных покоях воздух был другим. Здесь пахло электричеством, грозой и сладкой, приторной гнилью - запахом, который источала сама реальность, когда её слишком сильно растягивали. Огромное зеркало в раме из окаменелого корня занимало всю стену. Его поверхность была чернее обсидианового алтаря, и она не отражала свечение розовато-голубого огня, а пожирала его. Диппер подошёл вплотную. Коснулся стекла ладонью, оставляя влажный, горячий след. Сердце колотилось не в груди, а в висках, в запястьях, в горле. Его трясло. Это была ломка. Физическая, настоящая. Между рёбер поселился зудящий, ноющий голод, и утолить его могло только одно. Диппер прижался лбом к холодной поверхности, и из его груди вырвался тихий, жалкий скулёж. - Пожалуйста. Я больше не могу. Я выдержал. Я сделал всё, что ты просил. Выйди. Тишина. Потом - смешок. Он пришёл не из зеркала, а изнутри его собственной головы, вибрацией в костном мозге, от которой заныли все зубы разом. - Посмотри на себя. Диппер поднял глаза. В зеркале стоял человек. Высокий, одетый в безупречный чёрный костюм, который поглощал свет, оставляя лишь очертания фигуры - острые плечи, узкие бёдра, бесконечно длинные ноги. Лицо? Лицо было прекрасно и неправильно. Черты заострённые, как лезвия, скулы - грани стекла, рот - широкая, чувственная рана, которой не место на человеческом лице. А глаза. Два жёлтых провала с вертикальными, пульсирующими зрачками. В них не было белка - только цвет, только пламя. Билл Сайфер смотрел на свою добычу, и его улыбка была шире человеческих возможностей. - Ты такой жалкий, Диппер. Трясёшься, как щенок под дождём. Эта мокрая дорожка на щеке - сопли или слёзы? - Голос низкий, обволакивающий, с хрипотцой, от которой подгибались колени. - Я держался ради тебя, - прошептал Диппер, не отрывая взгляда от жёлтых глаз. - Три дня. Три дня без... без прикосновения. Ты сам так захотел. Ты сказал: «посмотрим, как долго ты продержишься без моей милости, мой пророк». - И ты продержался, - Билл шагнул вперёд, и поверхность зеркала пошла рябью, пропуская его, как густая, маслянистая жидкость. Он стоял теперь в сантиметре от Диппера. Настоящий. Осязаемый. Жар, исходящий от его тела, был сухим и пах озоном. - Но посмотри, во что ты превратился. Осунулся. Губы искусаны. Глаза провалились. Ты похож на труп. И это, - он протянул руку и провёл кончиками пальцев по щеке Диппера, стирая слезу, - самая красивая вещь, которую я когда-либо видел. Диппера прорвало. Он всхлипнул и подался вперёд, ловя губами эти пальцы, целуя их, кусая фаланги, втягивая в рот, как умирающий от жажды - воду. Билл не отнимал руки. Он смотрел сверху вниз с выражением ленивого, жестокого любопытства, как мальчишка, отрывающий крылья мухе. - Ты хочешь меня, - констатировал он. Это не было вопросом. - Это больше, чем «хочу», - выдохнул Диппер, отрываясь от его пальцев. С губ тянулась нитка слюны. - Это... Ты выжег во мне всё остальное. У меня больше нет других желаний. Я не могу есть - меня тошнит от еды. Я не могу спать - мне снятся только твои глаза. Я не могу молиться тебе, потому что молитва - это слова, а у меня кончились слова. Остался только ты. Физически. Твоя плоть, твой запах, твой голос. Я зависим хуже, чем любой наркоман. И ты сделал это со мной специально. Билл расхохотался. Смех его был громким, страшным и переполненным такой искренней радостью, что свечи в комнате погасли. Осталось только розовато-голубое свечение и два жёлтых прожектора его глаз. - Конечно, специально, глупая сосна! - он схватил Диппера за ворот ризы и рванул на себя. Их тела столкнулись. Билл вжимал его в своё, и Диппер чувствовал, как под тканью пиджака перекатываются неестественные жгуты мышц, как бьётся чужое сердце - медленно, с перебоями, словно вспоминая, как это делается. - Ты думаешь, мне нужны эти овцы на алтаре? Их вера? Их жалкая кровь? Да я питаюсь твоей нуждой. Твоя одержимость - это самый изысканный десерт во всех измерениях. Я морил тебя голодом, чтобы сейчас, когда ты наконец сорвёшься, почувствовать этот вкус. И знаешь что? Он наклонился, касаясь губами уха Диппера, и его шёпот был горячим, как лава, и грязным, как обещание насилия: - Оно того стоило. Ты сейчас такой сладкий, что я мог бы сожрать тебя прямо здесь. Не в переносном смысле, Диппер. Разорвать пасть, вывернуть челюсть и проглотить целиком. Хочешь? Хочешь стать мной? - Да, - простонал Диппер, выгибаясь в его руках, впиваясь ногтями в плечи, оставляя на пиджаке десять белёсых борозд. - Сделай это. Разорви. Сожги. Преврати. Я не хочу больше быть собой. Это тело - тюрьма. Эта душа - ошейник. Я хочу, чтобы ты взял всё. Диппер вскинул голову, и их губы встретились. Это был не поцелуй - это было пожирание. Билл кусал его, разрывая нежную кожу, и слизывал кровь, урча от удовольствия. Его рот был слишком горячим, язык - слишком длинным, исследовал горло Диппера с дотошностью анатома и похотью демона. Диппер задыхался, захлёбывался, но не отстранялся, вжимаясь сильнее, сильнее, пока их тела не стали почти единым целым - сплетением двух монстров. Билл оторвал его от себя. Рывком развернул лицом к зеркалу, прижимая спиной к своей груди, одной рукой схватив за горло, другую положив на плоский, дрожащий живот. Диппер видел их отражение: себя - бледного, с распухшими губами, в разорванной ризе, и Его - идеального, пугающего, улыбающегося в отражении через плечо Диппера. - Посмотри на нас, - прошептал Билл, обжигая дыханием затылок. - Вот то, о чём ты просишь. Слияние. Конец Диппера Пайнса. Конец жалкой человеческой личности, которая считала, что у неё есть выбор. - Я выбрал тебя, - выдохнул Диппер, глядя в свои собственные, расширенные от ужаса и восторга глаза. - Ещё тогда, в двенадцать лет, когда нашёл тот дневник. Я всегда выбирал тебя. Остальное было ожиданием. - Хороший мальчик. Рука Билла на горле сжалась сильнее. Не чтобы задушить - чтобы пометить, оставить синяки в форме пальцев. Другая рука скользнула выше, вминаясь в солнечное сплетение, и Диппер почувствовал, как пальцы Билла проходят сквозь кожу. Не разрывая её - просачиваясь. Как вода сквозь песок. Это была агония. Экстаз. Его тело принимало в себя инородную материю, и каждая клетка кричала от боли, а мозг захлёбывался эндорфинами. - Я забираю тебя, - голос Билла звучал торжественно, как погребальный колокол. - Не в рай. Не в ад. В мою коллекцию. Ты будешь моим фамильяром, моим трофеем, моим голосом в мирах, куда я не могу просунуть свою огромную, прекрасную сущность. Ты будешь мной в миниатюре. Вечно голодным. Вечно жаждущим. Но знающим, что твой хозяин рядом. - И ты будешь приходить? - Диппер уже не чувствовал границ своего тела. Оно плавилось, перестраивалось, в груди разрасталась вселенная боли и света. - Я никогда не уйду, сосна, - Билл улыбнулся в отражении, и его улыбка была улыбкой акулы, улыбкой Бога. - Ты теперь буквально часть меня. С этими словами он втолкнул их обоих в зеркало. Переход был бесконечным и мгновенным. Диппер кричал, но звука не было. Он летел сквозь цвета, которых нет в спектре, сквозь звуки, похожие на хохот гибнущих цивилизаций, сквозь запахи - горящей плоти, распускающихся цветов, железа, сахарной ваты. А потом - тишина. Он стоял в зале, который был копией его храма, только бесконечным и вывернутым наизнанку. Свечи горели чёрным пламенем. Алтарь парил в воздухе. А в центре, на троне из сплавленных костей и обсидиана, сидел Билл Сайфер - не в человеческом облике. Истинный. Огромный жёлтый треугольник с единственным глазом, в котором вращалась галактика. И в этом глазу, в самом яблоке, стояла крошечная фигурка. Диппер. Он посмотрел на свои руки - они были полупрозрачными, сотканными из света. Он чувствовал всё, что чувствовал его Бог. Голод. Хаос. Желание развлечься. И где-то там, на самой глубине - тёмное, собственническое удовлетворение. - Ну как тебе новый дом? - голос Билла звучал отовсюду и изнутри одновременно. Диппер опустился на колени прямо в центре зрачка, окружённый янтарным сиянием. Он смеялся. Слёзы, которых больше не могло быть, катились по его щекам. Он был пуст, сломан, поглощён и пересобран заново. Его личность была стёрта и переписана, как гимн Биллу Сайферу. И никогда ещё ему не было так хорошо. - Это всё, чего я хотел, - сказал он. И зрачок демона сузился от наслаждения, сжимая свою добычу в вечных, тёплых, удушающих объятиях.