Пока идёт дождь

      Сознание возвращалось медленно, будто Фрея поднималась со дна через слишком плотную воду. Сначала появился звук — негромкий, повторяющийся через равные промежутки времени. Электронный писк, тихое шуршание воздуха в вентиляции, едва слышный скрип колёс где-то за дверью. Потом пришёл запах: антисептик, чистое бельё, пластик и что-то горьковатое, больничное, мгновенно вызывающее ощущение беспомощности. Только после этого она почувствовала собственное тело.       Правая рука лежала неподвижно и казалась неестественно тяжёлой, будто к ней привязали камень. Грудную клетку стягивало при каждом вдохе, а над бровью неприятно тянуло кожу. Обезболивающее превращало боль в глухой фон, но не убирало её полностью: стоило Фрее вдохнуть чуть глубже или попытаться пошевелиться, как под рёбрами сразу возникал острый край, напоминая, что тело не забыло ни одного удара.       Она ещё не открыла глаза, когда память вернулась целиком.       Белый свет. Зеркала. Красная точка на камере. Хруст кости. Беллин крик. Рука Джеймса на её запястье.       Фрея резко вдохнула и попыталась подняться.       Боль вспыхнула сразу в нескольких местах. Правая рука отозвалась тяжёлой пульсацией, рёбра словно сжали металлическим обручем, а комната качнулась, хотя глаза она открыла только наполовину. Где-то рядом быстро отодвинулся стул. — Фрея, не поднимайся.       Голос Карлайла пробился сквозь шум в голове раньше, чем она смогла разглядеть его лицо. Он оказался рядом с кроватью почти мгновенно, но не нависал над ней и не пытался прижать к матрасу всем весом. Одна его ладонь легла ей на здоровое плечо, удерживая достаточно твёрдо, чтобы она не сделала себе хуже, другая коснулась края подушки, поправляя её положение. — Посмотри на меня, — сказал он спокойнее. — Ты в больнице. Всё закончилось. Джеймса здесь нет.       Фрея смотрела на него, но несколько секунд не могла связать лицо перед собой с настоящим. Белая рубашка под расстёгнутым халатом, светлые волосы, тень усталости под глазами, которой у вампира не могло быть и которая всё равно там была. Карлайл стоял настолько близко, что она видела, как напряжены его губы и как осторожно он держит руку на её плече, будто боялся не только причинить боль, но и напугать. — Белла, — выдохнула Фрея.       Слово вышло сухим. Горло саднило, язык казался тяжёлым после наркоза. — Она жива, — ответил Карлайл сразу, не заставляя её ждать ни секунды. — Яд удалось остановить. У неё сломана нога, есть другие повреждения, но сейчас её состояние стабильное. Эдвард рядом с ней.       Фрея закрыла глаза, но облегчение не пришло сразу. Оно смешалось с памятью о Белле у зеркала, о её лице в тот момент, когда Джеймс положил руку на ногу, и превратилось в тяжёлую слабость. Белла жива. Эти два слова должны были решить всё, но тело продолжало ждать следующего крика. — Мэй?       Карлайл чуть сильнее сжал её плечо, и в этом коротком движении было больше уверенности, чем в любом обещании. — Она в безопасности. Эсме и Розали оставались рядом с вашим домом до утра. Потом твоя мать забрала Мэй и поехала сюда. Они уже в городе, но я попросил подождать, пока ты проснёшься и врач разрешит посещение.       Фрея открыла глаза. — Он не был у неё? — Нет. Фотографию сделали раньше. Джеймс использовал её, чтобы заставить тебя выйти из номера. После этого он к дому не возвращался.       Карлайл говорил точно, без расплывчатых утешений. Фрее это было необходимо. Сейчас она не выдержала бы фраз вроде «всё хорошо», потому что всё не было хорошо и они оба это знали. Ей нужны были факты, которые можно было поставить один за другим, как тяжёлые предметы перед дверью: Белла жива. Мэй не пострадала. Джеймс не вернулся. — А он? — спросила Фрея после паузы.       Карлайл понял без уточнений. Его лицо почти не изменилось, только взгляд стал неподвижнее. — Мёртв. — Точно? — Да. — Тела нет.       Это был не вопрос. Фрея помнила огонь. Помнила обрывки движений за плечом Элис, запах дыма и то упрямое желание досмотреть до конца, даже когда сознание уже проваливалось.       Карлайл выдержал её взгляд. — Его больше нет, Фрея. Он не вернётся к Белле, к Мэй или к тебе. Никогда.       Она медленно выдохнула. Рёбра отозвались болью, но на этот раз Фрея не остановила дыхание. Ей нужно было почувствовать эту боль, чтобы убедиться, что она находится здесь, в больничной палате, а не снова на полу перед зеркальной стеной.       Карлайл убрал ладонь с её плеча только после того, как понял, что она больше не пытается подняться. Он налил воду из небольшого пластикового кувшина, придержал стакан, пока Фрея пила через трубочку, и терпеливо ждал, когда она сделает несколько осторожных глотков. На тумбочке лежали часы, сложенные салфетки, пульт от кровати и маленькая прозрачная упаковка с пластырями. За окном висело бледное дневное небо, выгоревшее от солнца. Свет проникал сквозь жалюзи ровными полосами и ложился на белое покрывало, на гипс, закрывающий правую руку почти до локтя, на бледные пальцы, выступавшие из него.       Фрея несколько секунд смотрела на собственную руку, прежде чем решилась спросить: — Что со мной?       Карлайл придвинул стул ближе и сел. Он не начал отвечать сразу, сначала посмотрел на неё так внимательно, будто хотел понять, насколько много она способна сейчас услышать. — Перелом обеих костей правого предплечья. Со смещением, но их уже сопоставили и зафиксировали. Операция прошла хорошо, кровообращение и чувствительность сохранены. Два ребра сломаны, ещё одно треснуло. Лёгкое не повреждено, внутреннего кровотечения нет. Над правой бровью наложили швы. Есть сотрясение и сильные ушибы грудной клетки, спины и бедра.       Он перечислял повреждения ровным врачебным голосом, но Фрея всё равно слышала, как тяжело ему даётся это спокойствие. Каждое слово будто проходило через что-то личное, прежде чем становилось диагнозом. — И это всё? — спросила она.       Карлайл посмотрел на неё почти с недоверием. — Тебе недостаточно? — Я думала, будет хуже. — Было достаточно близко.       В его голосе впервые появилась жёсткость. Не направленная на неё, но Фрея всё равно почувствовала её и замолчала. Карлайл отвёл взгляд к окну, провёл пальцами по краю стула и лишь затем продолжил уже тише: — Тебе повезло, что осколок ребра не задел лёгкое. Повезло, что перелом закрытый. Повезло, что Джеймс не успел причинить тебе больше вреда. — Не очень убедительно звучит. — Потому что я не считаю это везением.       Фрея посмотрела на него. Карлайл сидел неподвижно, но в этой неподвижности больше не было привычного спокойствия. Он словно держал себя внутри очень узких границ, за которыми находилось что-то настолько сильное, что выпускать это рядом с ней сейчас было нельзя. — Что вы скажете полиции? — спросила она, вспомнив о камере, разбитых зеркалах и том, что в официальном мире люди не сгорают в огне за несколько минут. — И врачам. Моим родителям. Чарли.       Карлайл медленно кивнул, будто именно к этому вопросу готовился с того момента, как она открыла глаза. — Версия будет максимально близка к правде. Джеймс похитил Беллу и связался с тобой, чтобы заманить в студию. Ты поняла, где она находится, и перед тем, как войти, успела сообщить нам адрес. Мы приехали после твоего звонка. К тому моменту ты уже попыталась остановить его и защитить Беллу. Он напал на вас обеих, а затем скрылся во время возникшего в здании пожара.       Фрея нахмурилась. — Я тебе не звонила. — Для всех остальных — звонила. — А телефон? — Элис и Эдвард позаботились о том, чтобы хронология не вызывала вопросов. В материалах будет указано, что ты передала местоположение и связь оборвалась. Этого достаточно, чтобы объяснить, как мы вас нашли, и не объяснять то, что объяснить невозможно.       Фрея несколько секунд молчала, глядя на полосы света на покрывале. — Вы делаете меня героем. — Нет.       Карлайл ответил слишком быстро и слишком уверенно, чтобы это было просто частью придуманной истории. — Именно это вы и делаете. Я пошла туда одна, никому ничего не сказала, позволила ему заманить себя фотографией Мэй, а теперь все услышат, что я всё рассчитала и вызвала помощь. — Они услышат, что ты защищала Беллу, — спокойно возразил Карлайл. — Потому что ты её защищала. Услышат, что ты не позволила Джеймсу остаться с ней наедине. Что ты удерживала его внимание и выиграла нам время. Всё это правда. — Я не выиграла время. Я только дала ему вторую жертву.       Карлайл наклонился вперёд, опираясь локтями на колени. Его взгляд остался мягким, но в голосе появилась та твёрдость, с которой он обычно не спорил, а устанавливал факт. — Белла была жива, когда мы вошли, потому что Джеймс был занят тобой и вашей попыткой сопротивляться ему. Ты не позволяла ему полностью управлять ею. Ты заставляла Беллу смотреть на тебя, а не на него. Эдвард услышал её голос и нашёл зал. Ты оставила мне записку, по которой я понял, почему ты ушла. Возможно, ты поступила безрассудно. Возможно, мне ещё придётся много раз сказать тебе, насколько это было опасно. Но не пытайся убедить меня, что ты ничего не сделала.       Фрея отвернулась к окну. Глаза неожиданно защипало, и она списала это на яркий свет. Ей не хотелось слышать эту версию от Карлайла, потому что она была слишком близка к той, которую говорил Чарли, слишком похожа на прощение, которого Фрея не просила и не заслуживала. Она помнила собственный крик, помнила, как бросилась к Белле, не подумав, и как Джеймс использовал это движение. Героизм выглядел иначе. В нём не должно было быть столько страха, ошибок и желания просто сделать так, чтобы кричал кто-нибудь один. — Зачем вам это? — спросила она. — Легенда про спасение Беллы. Вы могли сказать, что я тоже была похищена. — Могли. — Тогда почему нет?       Карлайл ответил не сразу. Он посмотрел на дверь, словно проверяя, не стоит ли кто-то снаружи, затем снова на Фрею. — Потому что твоя семья должна услышать эту историю именно так. Не как рассказ о том, что ты сбежала из номера, нарушила указания взрослых и оказалась в опасности. А как правду о том, что ты рисковала собой, чтобы защитить другого человека. Твой отчим не сможет использовать случившееся против тебя, не выставив себя человеком, обвиняющим девушку, которая спасла жизнь Белле.       Фрея почувствовала, как что-то холодное медленно сжалось внутри. — Ты подумал и об этом. — Я думал обо всём, о чём мог. — Пока я была без сознания? — С того момента, как нашёл твою записку.       Карлайл сказал это негромко, но на последнем слове его голос изменился. Совсем немного. Фрея вспомнила лист бумаги на тумбочке в отеле, неровные строки, которые она писала быстро, боясь, что он вернётся раньше, чем она успеет уйти. «Прости. Я знаю, что ты сказал не уходить одной. Но я не могла по-другому». Тогда записка казалась единственным, что она могла ему оставить. Сейчас она впервые представила, как Карлайл входит в пустой номер, видит её телефонный след, бумагу на кровати и понимает, что она ушла туда, куда Джеймс велел прийти одной. — Как долго я здесь? — спросила Фрея. — Почти четырнадцать часов. Ты проснулась после полудня. Сначала была операция, затем врачи решили дать тебе поспать. — Ты всё это время сидел здесь?       Карлайл ненадолго отвёл взгляд. — Не всё. Мне пришлось поговорить с полицией, врачами и твоими родителями. Но я возвращался. — Ты ведь не работаешь в этой больнице. — Это не помешало мне убедить персонал, что моё присутствие полезно.       В другой момент Фрея могла бы усмехнуться. Сейчас губы только дрогнули, и даже это движение отдалось в рассечённой брови.       Карлайл заметил. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Ты только что перечислил мне половину сломанного тела. — Я спрашиваю не об этом.       Фрея посмотрела на него. Именно этого вопроса она не хотела. Про кости было легче. У переломов были названия, сроки, снимки и правила: не нагружать, принимать лекарства, явиться на осмотр. С тем, что осталось после Джеймса в голове, никаких понятных инструкций не существовало. — Я не знаю, — сказала она честно. — Как будто я всё ещё жду, что он сейчас что-нибудь сделает. Что кто-то скажет не то слово, и больно станет другому человеку.       Карлайл не стал отвечать сразу. Он откинулся на спинку стула, оставляя между ними пространство, и только его взгляд остался рядом с ней. — Это не исчезнет за несколько часов, — произнёс он. — Твоё тело продолжает ждать опасности, даже когда опасность закончилась. Оно не ошибается и не предаёт тебя. Оно пытается защитить тем способом, которому научилось. — Звучит так, будто ты объясняешь мне устройство нервной системы. — Возможно, потому что иначе я скажу что-нибудь слишком личное.       Фрея медленно повернула голову к нему. Карлайл едва заметно улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз. Она хотела спросить, что именно он собирался сказать, однако за дверью послышались голоса, затем торопливые шаги и тихий спор с медсестрой.       Карлайл первым поднялся со стула. — Твоя семья, — сказал он. — Я могу попросить их подождать дольше.       Фрея почувствовала, как плечи напряглись сами собой. Всего несколько минут назад она не могла понять, что чувствует. Теперь тело ответило за неё: пальцы левой руки вцепились в покрывало, дыхание стало мельче, а взгляд невольно метнулся к двери.       Карлайл заметил каждое движение. — Я останусь, — сказал он ещё до того, как Фрея успела попросить. — Если ты не возражаешь.       Она коротко кивнула.       Дверь открылась почти сразу.       Первой вошла мать. Она выглядела так, будто всю дорогу плакала и пыталась скрыть это в туалете аэропорта: глаза опухли, волосы были собраны слишком поспешно, на лице не осталось косметики. В руке она сжимала сумку, которую обычно берегла и никогда не ставила на пол, но сейчас ремешок был перекручен, а молния раскрыта. Увидев Фрею на кровати, гипс, повязку над бровью и синяки, проступавшие на шее, мать остановилась так резко, что Мэй едва не врезалась ей в спину.       Отчим вошёл следом. Он выглядел собраннее: чистая рубашка, застёгнутая до предпоследней пуговицы, напряжённое лицо человека, который заранее приготовился разговаривать с врачами и требовать объяснений. Его взгляд быстро прошёлся по палате, задержался на Карлайле, затем вернулся к Фрее. На одну короткую секунду в нём появилось не беспокойство, а раздражение — почти привычное, домашнее, вызванное самим фактом, что из-за неё снова пришлось куда-то ехать, что рядом чужие люди и он не контролирует разговор.       Мэй выскользнула из-за матери раньше, чем кто-либо успел её остановить.       Она держала плюшевого дракона обеими руками. Крыло было пришито неровными крупными стежками, нитка местами путалась, а один край всё равно немного отходил. Мэй подошла к кровати медленно, глядя не на лицо Фреи, а на гипс, будто боялась, что одного взгляда на повреждения будет достаточно, чтобы сделать ей больнее. — Мне сказали тебя не обнимать, — произнесла она шёпотом. — Потому что у тебя рёбра.       Фрея почувствовала, как горло сжалось. — Правильно сказали. — Я могу с этой стороны?       Мэй показала на левую руку. Фрея подвинула её совсем немного, и девочка осторожно прижалась щекой к ладони, не наваливаясь на кровать. Её волосы пахли детским шампунем и долгой дорогой, а плечи едва заметно дрожали. Фрея провела пальцами по её затылку, и это движение оказалось труднее любого вопроса Карлайла. Она всё ещё могла касаться Мэй. Одной рукой, неловко, но могла. — Ты пришила крыло, — сказала Фрея, посмотрев на дракона.       Мэй кивнула. — Я не очень хорошо. Мама помогла только вдеть нитку. Я сама шила, потому что ты долго не возвращалась.       Последние слова прозвучали без упрёка. Именно поэтому они ранили сильнее. Фрея закрыла глаза на секунду, пытаясь удержать слёзы, но Мэй уже заметила. — Тебе больно? — Немного. — Из-за меня?       Фрея открыла глаза.       Мэй смотрела на неё с тем же выражением, которое недавно было на лице Беллы. Детская попытка найти в случившемся собственную вину, потому что тогда у страха появлялось хоть какое-то объяснение. Фрея осторожно сжала её пальцы. — Нет. Ни одной секунды из-за тебя. Слышишь меня?       Мэй кивнула, но недостаточно уверенно. — Я поехала, потому что одной девочке нужна была помощь, — продолжила Фрея. — И я вернулась, потому что обещала тебе закончить с драконом. Ты просто сделала половину работы за меня. — Больше половины, — серьёзно поправила Мэй.       Фрея не удержалась от слабой улыбки.       Мать подошла ближе, всё ещё держа сумку. Несколько секунд она словно не понимала, куда деть руки, затем положила ладонь Фрее на лодыжку поверх покрывала — единственное место, которого можно было коснуться, не задев травмы. — Господи, Фрея, — выдохнула она. — Я думала… Нам позвонили ночью, сказали, что ты в больнице, что на вас напали… Почему ты вообще оказалась там? Почему ты не позвонила мне?       Отчим шумно выдохнул и сделал шаг вперёд. — Господи, Фрея, что же ты опять…       Он оборвал себя.       Фрея успела услышать продолжение, даже если оно не прозвучало. Что ты опять натворила. Что ты опять устроила. Почему с тобой всегда что-то происходит. Фраза была настолько знакомой, что тело подготовилось к ней раньше разума: живот сжался, взгляд опустился, плечи будто попытались стать уже.       Но палата была не кухней.       Карлайл стоял у окна, не вмешиваясь, однако его взгляд мгновенно стал холоднее. Мать повернулась к мужу. Мэй крепче прижала дракона к груди. Даже отчим понял, насколько неуместно прозвучало начало фразы, и сменил тон. — Что же ты опять решила всё делать одна? — договорил он уже иначе. — Ты могла погибнуть. — Я знаю, — ответила Фрея.       Её голос был слабым, но не виноватым. Это, кажется, выбило его сильнее, чем спор. Отчим привык либо к сопротивлению, которое можно было наказать, либо к молчанию, которое можно было принять за согласие. Спокойное признание без покорности не давало ему привычной опоры. — Полиция сказала, что ты полезла защищать Беллу, — продолжил он. — Ты вообще представляла, с кем имеешь дело? — Нет. — Тогда зачем?       Мэй повернула голову к нему, будто вопрос казался ей странным. — Потому что Белле было страшно, — сказала она.       В палате на секунду стало тихо.       Отчим посмотрел на девочку, затем на Фрею. На его лице промелькнуло раздражение, но Карлайл уже сделал один спокойный шаг от окна к кровати, и этого оказалось достаточно. Он ничего не сказал, не встал между ними демонстративно, однако напомнил своим присутствием: здесь есть свидетели, врачи, полиция, люди, которые услышат каждое слово.       Мать сжала пальцы на покрывале. — Почему ты ничего нам не рассказала? — спросила она тише. — Почему я узнаю от чужих людей, что моя дочь могла умереть?       Фрея долго смотрела на неё. Вопрос был о Джеймсе, о студии, о ночном звонке. Но под ним лежало всё остальное. Столько лет мать хотела слышать только те слова, которые не заставляли бы её выбирать. Фрея могла говорить, что устала, что не хочет возвращаться домой, что Мэй плохо спит, что отчим снова злой. Но пока она не произносила прямо и громко то, что мать боялась услышать, всегда можно было сделать вид, что речь идёт о подростковом характере. — Я говорила, — ответила Фрея. — Просто не теми словами, которые ты хотела слышать.       Мать побледнела.       Отчим сразу напрягся. — Что это значит?       Фрея посмотрела на него. Впервые за долгое время между ними не было кухни, закрытой двери или матери, торопливо переводящей тему. Рядом стоял Карлайл. У кровати держала её за руку Мэй. За стеной находились медсёстры, врачи, полиция и люди, которым официально сообщили, что Фрея спасла чужую дочь. — Не сейчас, — сказала она.       Два простых слова.       Отчим открыл рот, но ничего не ответил. Он не мог потребовать продолжения. Не мог велеть ей встать, поехать домой, прекратить устраивать сцену. Здесь его голос не был главным, и осознание этого медленно проступило на его лице.       Мать опустила взгляд. — Хорошо, — произнесла она едва слышно. — Не сейчас.       В дверь постучали.       На пороге появился Чарли. Он выглядел так, будто не спал дольше всех в этой комнате: рубашка была мятой, щетина темнее обычного, глаза покраснели. В одной руке он держал бумажный стакан с кофе, к которому почти не притронулся. Увидев, сколько людей находится в палате, он замялся. — Я могу позже зайти. — Нет, — сказала Фрея. — Заходите.       Чарли вошёл, поставил кофе на край тумбочки и неловко кивнул Карлайлу. Потом посмотрел на Фрею. Его взгляд задержался на гипсе, швах над бровью, следах ушибов, и челюсть у него напряглась. Несколько секунд он ничего не говорил, будто все подготовленные фразы исчезли, стоило увидеть её вживую. — Белла проснулась, — сказал он наконец. — Ненадолго. Врачи снова дали ей лекарство, но она говорила со мной.       Фрея почувствовала, как Мэй сильнее сжала её пальцы. — Она в порядке? — Насколько сейчас может быть. Злится, что её не пускают сюда.       Это было настолько похоже на Беллу, что Фрея впервые за весь день рассмеялась бы, если бы не рёбра. Она только закрыла глаза и выдохнула через нос.       Чарли переступил с ноги на ногу. — Она рассказала, что произошло. Не всё помнит нормально, но несколько раз повторила одно и то же. Что ты не бросила её. Что этот человек пытался заставить вас бояться друг за друга, а ты всё время возвращала её обратно. Говорила с ней, отвлекала его, закрывала её собой.       Фрея хотела возразить, но Чарли поднял ладонь, останавливая её. — Я знаю, что ты сейчас скажешь. Что Каллены приехали, что Эдвард её вытащил, что врачи спасли. Я всем им благодарен. Но до того, как они появились, рядом с моей дочерью была ты.       Он замолчал, провёл ладонью по лицу и посмотрел в сторону окна. Чарли не умел произносить длинные речи, и каждое следующее слово явно приходилось вытаскивать из себя силой. — Я всю ночь думал, что мог её потерять. А потом Белла открыла глаза и первым делом спросила, жива ли ты. Значит, всё, что она рассказала, для неё важно. И для меня тоже. — Я не спасла её одна, — сказала Фрея. — Я и не говорю, что одна.       Чарли подошёл ближе к кровати. Его голос стал тише, но увереннее. — Я говорю, что моя дочь жива в том числе потому, что ты туда вошла и не отвернулась. Я не знаю, как за такие вещи благодарят. Обычного «спасибо» мало. Денег предлагать глупо. Обещать, что я всё верну, ещё глупее, потому что такое не возвращают.       Он на несколько секунд замолчал, глядя прямо на Фрею. — Поэтому запомни другое. Что бы ни случилось потом, ты можешь прийти ко мне. В любое время. Ночью, днём, без звонка. Неважно, из-за чего и от кого тебе понадобится помощь. Дверь моего дома для тебя открыта. И пока я там живу, никто не выгонит тебя обратно туда, куда ты не хочешь возвращаться.       Последняя фраза прозвучала спокойно. Чарли не посмотрел на отчима, но смотреть и не требовалось.       Фрея почувствовала, как внутри всё на секунду перестало двигаться. Он не знал всей правды. Не мог знать. Возможно, Белла сказала ему больше, чем Фрея рассчитывала, или Чарли просто увидел достаточно: то, как она избегает взгляда отчима, как Мэй держится рядом, как Карлайл не отходит далеко от кровати. Но он не задавал вопросов и не требовал объяснений. Просто оставил дверь открытой. — Я серьёзно, — добавил Чарли, заметив её молчание. — Тебе не нужно будет сначала доказывать, что причина достаточно хорошая. Если пришла — значит, хорошая.       Фрея сглотнула. Сказать что-то нормальное не получалось. — Спасибо.       Голос подвёл её, и слово вышло почти шёпотом.       Чарли кивнул, словно большего ему не требовалось. Затем повернулся к матери Фреи и отчиму. На лице снова появилась неловкость человека, который привык разговаривать с нарушителями и коллегами, но не с родителями девушки, спасшей его дочь. — И вам спасибо, — сказал он. — За такую дочь. Я понимаю, что сейчас это, наверное, странно слышать, но… вы должны ею гордиться.       Мать закрыла рот рукой. Глаза у неё наполнились слезами, и на этот раз она не пыталась их спрятать.       Отчим растерялся.       Это было видно почти физически. Он стоял рядом с человеком, который всю ночь боялся потерять ребёнка и теперь благодарил Фрею за смелость. Любая попытка обвинить её после этого выглядела бы мелкой и жестокой. Он мог только кивнуть, натянуть на лицо выражение сдержанной гордости и произнести: — Конечно. Мы гордимся.       Фрея посмотрела на него и впервые ясно увидела, насколько мало значат эти слова, когда он вынужден говорить их при свидетелях.       В палату вошла медсестра и вежливо напомнила, что посещение затянулось. Она принесла шприц и небольшой металлический лоток, объяснив, что врач назначил обезболивающее и препарат, который поможет Фрее поспать. Мэй сразу прижала дракона крепче и посмотрела на иглу с недоверием. — Это обязательно? — спросила она. — Обязательно, — ответила медсестра с серьёзностью, которой разговаривают с детьми, желающими участвовать в медицинских решениях. — Её организм должен отдыхать, чтобы кости начали заживать.       Мэй наклонилась к Фрее и осторожно поцеловала её в запястье здоровой руки. — Я оставлю дракона здесь.       Она положила игрушку рядом с подушкой, аккуратно расправив неровно пришитое крыло. Мать снова коснулась ноги Фреи и прошептала, что вернётся утром. Отчим попрощался слишком официально. Чарли задержался у двери и коротко напомнил: — Я не просто так сказал. Запомни.       Фрея кивнула.       Карлайл вышел вместе с ними. Перед тем как закрыть дверь, он посмотрел на неё, словно хотел убедиться, что она действительно разрешает ему уйти. Фрея не остановила его. После всех разговоров ей внезапно стало трудно держать глаза открытыми, а палата казалась переполненной чужими голосами, даже когда остались только она и медсестра.       Укол сделали в левое плечо. Жидкость обожгла мышцу, затем по телу медленно разлилось тяжёлое тепло. Медсестра поправила капельницу, приглушила свет и ушла, оставив дверь приоткрытой.       Фрея лежала, глядя на дракона рядом с подушкой. Крыло было пришито криво, крупными белыми стежками, совершенно не подходившими к зелёной ткани. Она представила Мэй над иголкой: нахмуренный лоб, высунутый от старания кончик языка, мать, которая только вдела нитку и отошла. Фрея должна была сделать это сама. Обещала. Но Мэй не стала ждать, потому что уже слишком хорошо знала: иногда люди не возвращаются тогда, когда обещают.       Последнее, что Фрея почувствовала перед сном, была тяжесть гипса и мягкая ткань дракона у щеки.

***

      Когда она снова открыла глаза, палата изменилась. За окном уже темнело, жалюзи окрашивали комнату в синие полосы, а свет над кроватью был включён только наполовину. На столике стоял поднос с ужином: бледное картофельное пюре, прозрачный суп, маленькая упаковка сока и яблочное пюре в пластиковом стаканчике. Всё выглядело безвкусным ещё до того, как Фрея попробовала.       Она попыталась открыть сок левой рукой и почти сразу разозлилась. Пальцы не слушались, трубочка падала на покрывало, гипс мешал повернуться, а рёбра отзывались на каждое движение. Через несколько минут борьбы Фрея уже ненавидела упаковку так, будто именно она была виновата во всём случившемся.       Медсестра вошла проверить капельницу и застала Фрею за очередной попыткой открыть сок одной рукой. Несколько секунд она молча наблюдала, затем забрала упаковку. — Я сама, — недовольно сказала Фрея. — Вижу. — Тогда зачем отобрали? — Потому что у вас одна рука сломана, а у меня обе целые.       Медсестра вставила трубочку и вернула сок на столик. — Пользуйтесь преимуществом, пока можете.       Фрея посмотрела на неё и неожиданно усмехнулась. Боль тут же напомнила о рёбрах, но сейчас она была терпимой. Медсестра помогла поднять изголовье, оставила таблетки и предупредила, что ближе к ночи зайдёт ещё раз.       Ужин Фрея съела наполовину. Левой рукой ложка всё время поворачивалась неправильно, суп капал на салфетку, и каждое неловкое движение вызывало желание бросить всё. Но голод оказался сильнее гордости. К тому моменту, когда поднос убрали, за окном окончательно стемнело. В коридоре стало тише, шаги звучали реже, а из соседней палаты иногда доносился приглушённый телевизор.       Фрея не включала свой. Ей не хотелось ни голосов, ни изображений на экране. Особенно изображений.       Красная точка камеры возвращалась каждый раз, когда она закрывала глаза.       Джеймс поправлял штатив. Белла кричала. Правая рука ещё не была сломана, но Фрея уже знала, что произойдёт через секунду. Воспоминание повторялось не с самого начала и не до конца, а отдельными кусками, не подчинявшимися порядку. Иногда первым приходил звук хруста. Иногда взгляд Карлайла, когда он увидел её на полу. Иногда голос Джеймса: пусть собирает то, что от тебя останется.       Стук в дверь прозвучал так тихо, что Фрея сначала решила, будто ей показалось. — Можно?       Карлайл стоял на пороге без халата. На нём была та же светлая рубашка, только рукава теперь оказались закатаны до локтей. Он выглядел меньше похожим на врача и больше на человека, который пришёл не осматривать пациентку, а увидеть её. — Ты всё равно войдёшь, — сказала Фрея. — Только если ты не против.       Она посмотрела на свободный стул возле кровати. — Заходи.       Карлайл закрыл дверь, но не до конца, оставив узкую полосу света из коридора. Фрея заметила это сразу. Возможно, он вспомнил слова Джеймса о дверях, которые нельзя закрывать полностью. Возможно, просто не хотел, чтобы она чувствовала себя запертой. Спрашивать Фрея не стала.       Он поставил на тумбочку бумажный стакан и сел. — Кофе? — спросила она. — Да. — В больнице? — Я стараюсь не судить людей за их ошибки.       Фрея посмотрела на него внимательнее. Карлайл позволил себе слабую улыбку, и на несколько секунд в палате стало легче. — Ты говорил с Беллой? — спросила Фрея. — Она ненадолго просыпалась. Эдвард сказал, что утром её, скорее всего, переведут в обычную палату. Чарли сейчас с ней. — Она помнит студию?       Карлайл немного помедлил. — Не всё. После травмы и лекарств воспоминания могут возвращаться отдельными фрагментами.       Фрея отвернулась к окну. В тёмном стекле отражалась только часть палаты: край кровати, полоска света из коридора и её неподвижная рука в гипсе. — А я помню всё.       Карлайл медленно поставил стакан на подоконник. Кофе он так и не попробовал. — Я боялся, что ты это скажешь.       Несколько секунд они молчали. Тишина не была спокойной, но и не давила. Карлайл не торопил её, не задавал вопрос сразу, хотя Фрея видела: он пришёл не только проверить состояние. Ему нужно было знать, что произошло до того, как они ворвались в студию. Не ради полиции и не ради отчёта. Ради неё. Ради того, что Джеймс мог оставить между ними. — Расскажешь? — спросил он наконец. — Только то, что можешь сейчас. Я не буду настаивать на остальном.       Фрея опустила взгляд на гипс. — Он почти не торопился, — сказала Фрея.       Карлайл слегка нахмурился. — Что ты имеешь в виду? — Ты видел уже конец. — Она покачала головой и сразу поморщилась от головокружения. — Когда он начал ломать кости, всё стало хотя бы понятно. До этого было хуже.       Карлайл не перебил, но его взгляд изменился. — Расскажи мне. — Он разговаривал, — тихо произнесла Фрея. — Всё время разговаривал. И каждый раз точно знал, что сказать, чтобы больно стало ещё до того, как он к кому-нибудь прикоснётся.       Карлайл не перебивал.       Фрея провела пальцами левой руки по краю покрывала. Ткань была гладкой, холодной, и ей нужно было это простое ощущение, чтобы не вернуться целиком в белый зал. — Камера уже стояла, когда я вошла, — сказала Фрея. — Он посадил Беллу перед зеркалом так, чтобы она видела меня, а я — её. Ему нравилось смотреть, как мы начинаем бояться не за себя. Стоило мне сказать что-то не то, он подходил к ней. Стоило Белле открыть рот — смотрел на меня. Через несколько минут мы обе уже думали не о том, как выбраться, а о том, кому станет больно следующим.       Карлайл не шевельнулся, только пальцы на его колене медленно сжались. Фрея заметила это и почти остановилась, но молчать теперь было ещё тяжелее. — Потом он заговорил о Мэй. О доме. Не просто сказал, что был в её комнате. Он начал перечислять вещи, которые не мог знать: как Мэй оставляет дверь приоткрытой, как мама делает вид, что ничего не происходит, как я встаю между ними, даже когда понимаю, что станет только хуже. Он рассказывал всё это Белле, глядя на меня. Будто выворачивал мою жизнь перед ней и ждал, когда я не выдержу.       Фрея опустила глаза на гипс. — И я ничего не могла спрятать. Ни от него, ни от неё.       Голос Фреи стал тише. Она заставила себя продолжить, потому что молчание уже начинало походить на ещё одну комнату, в которой Джеймс мог остаться. — Потом он заговорил о тебе.       Карлайл не изменился в лице, но его внимание стало острее. Он чуть подался вперёд, словно боялся пропустить не слово даже, а паузу между словами. — Что он говорил?       Фрея опустила взгляд на правую руку. Белый гипс скрывал место перелома, но стоило вспомнить пальцы Джеймса на запястье, как под ним снова возникла тяжёлая, пульсирующая боль. Она понимала, что это только память, усиленная усталостью и лекарствами, однако тело не видело между ними разницы. — Он сказал, что ты будешь отучать меня ставить чужую боль раньше своей. Что будешь терпеливым, осторожным, станешь подбирать правильные слова, пока я наконец не начну тебя слушать. — Фрея провела большим пальцем левой руки по краю покрывала, разглаживая одну и ту же складку. — А потом сказал, что с телом ты справишься. Что кости, кровь и дыхание для тебя понятны, потому что ты врач. Но ему интересно, что ты будешь делать с тем, чего не видно на снимках.       Карлайл медленно выдохнул. Его взгляд на мгновение опустился к её гипсу, затем вернулся к лицу. — Он пытался сделать так, чтобы его слова вернулись к тебе уже после студии, — произнёс он тихо.       Фрея подняла на него глаза. Карлайл не спрашивал из праздного желания узнать подробности. Он уже понял главное — Джеймс говорил не только ради той минуты. Он заранее готовил то, что останется после него. — Он хотел испортить мне тебя, — сказала она.       Слова прозвучали неловко и слишком просто, но точнее Фрея сформулировать не смогла. Карлайл замер, и впервые за весь разговор ей захотелось забрать сказанное обратно. Не потому, что это было неправдой, а потому, что она увидела, как оно его задело. — Объясни, — попросил он. В его голосе не было ни требования, ни той осторожной жалости, которую Фрея не выносила. Только сдержанное напряжение.       Она снова посмотрела на гипс. — Он знал, что рядом с тобой я не боюсь прикосновений так, как с другими. Что ты обычно сначала спрашиваешь. Даже когда просто поправляешь шарф. — Фрея ненадолго замолчала, вспоминая холодные пальцы Карлайла у себя на шее в студии, его ладонь на плече и голос, заставляющий её смотреть на него. — Джеймс сказал, что после него всё будет иначе. Что тебе всё равно придётся трогать меня без разрешения, потому что кровь, переломы и дыхание не станут ждать, пока я скажу «можно». И тогда я должна буду запомнить разницу.       Последние слова дались тяжелее. Фрея чувствовала, как Карлайл смотрит на неё, но поднять голову не могла. Ей казалось, что вместе с рассказом она отдаёт Джеймсу ещё несколько минут жизни — позволяет его голосу снова прозвучать в комнате, где его больше не должно было быть. — Какую разницу? — спросил Карлайл после короткой паузы. — Что он мог прикоснуться, потому что хотел причинить боль. А ты будешь делать это, потому что у меня не останется выбора.       Челюсть Карлайла напряглась. Он отвёл взгляд всего на секунду, но Фрея заметила это движение. Он редко позволял гневу проступить наружу, и потому даже такая мелочь показалась резкой. — Он солгал, — сказал Карлайл. — Не полностью. — Фрея… — Ты действительно не спрашивал в студии, — перебила она, но в её голосе не было обвинения. — Ты проверял пульс, держал меня за плечо, потом поднял. И я знаю, почему. Правда знаю. Но он заранее сказал, что так будет. Когда ты коснулся меня, я на секунду вспомнила его слова раньше, чем поняла, что это ты.       Карлайл не попытался оправдаться. Не стал напоминать, что она могла умереть или что у него не было времени спрашивать. Он только медленно убрал руки с колен и положил их на подлокотники кресла, оставляя на виду и не приближая к ней. — Спасибо, что сказала мне об этом.       Фрея слабо усмехнулась. — Не похоже, что ты рад услышать. — Я не рад тому, что он сделал. Но мне важно знать, что осталось после него, а не угадывать и случайно причинять тебе ещё больше вреда.       Она задержала взгляд на его руках. Они лежали неподвижно, и Карлайл не делал ничего, чтобы доказать ей их безопасность. Не тянулся, не просил довериться, не превращал признание в проверку. Просто оставил выбор ей. — Когда он сломал мне руку, — продолжила Фрея после паузы, — он сказал, что не станет меня убивать. Что ты слишком старательно меня держал и теперь будешь собирать то, что от меня останется.       На последней фразе дыхание сбилось. Фрея попыталась вдохнуть глубже, словно воздуха могло хватить, если взять его сразу побольше, но под рёбрами вспыхнула боль. Она невольно сжалась, и от этого стало только хуже.       Карлайл мгновенно подался вперёд, однако остановился, не коснувшись её. — Фрея, посмотри на меня.       Она подняла глаза с трудом. — Не заставляй себя дышать глубже, — сказал он спокойно. — Просто не спеши. Сейчас ничего не происходит. Ты в палате. Я перед тобой. Джеймса здесь нет.       Фрея сосредоточилась на его лице. Первый вдох вышел коротким и рваным, второй — чуть ровнее. Карлайл не считал вслух и не повторял бесполезное «успокойся». Он просто оставался на месте, удерживая её внимание, пока боль постепенно не перестала нарастать. — Он не хотел меня убивать, — продолжила она, когда снова смогла говорить. — Не потому, что пожалел. Он хотел оставить меня тебе. Хотел, чтобы ты увидел всё, что он сделал, а я потом вспоминала его каждый раз, когда ты ко мне прикоснёшься.       Карлайл долго молчал. За стеной проехала тележка; колёса негромко простучали по стыкам пола и постепенно затихли в конце коридора. В палате снова остались только ровный писк аппаратуры, слабый гул кондиционера и дыхание Фреи, всё ещё слишком осторожное, будто даже воздух мог сделать ей больно. — Посмотри на меня, — попросил он.       Фрея открыла глаза не сразу. Когда всё же подняла взгляд, Карлайл уже не выглядел врачом, который подбирает правильные слова для испуганной пациентки. Спокойствие ещё держалось в его голосе и осанке, но лицо изменилось. В нём проступило что-то тяжёлое, сдерживаемое с заметным усилием. — Я не буду тебя собирать, — сказал он.       Фрея слабо дёрнула уголком губ. — Потому что это уже сделали в операционной?       Карлайл не улыбнулся. — Потому что ты не разбитая вещь. У тебя сломана рука, повреждены рёбра, есть раны, которые будут болеть ещё долго. Но он не разобрал тебя на части, Фрея. И ничего твоего ему не принадлежит.       Она отвернулась к окну. В тёмном стекле отражалась кровать, неподвижная рука в гипсе и часть лица, которую Фрея почти не узнавала из-за бледности и повязки над бровью. — Ты не можешь этого знать. — Почему? — Потому что знаешь меня несколько месяцев. — Этого оказалось достаточно, чтобы увидеть, как ты каждый день возвращалась в дом, куда сама не хотела возвращаться, потому что там оставалась Мэй. Достаточно, чтобы заметить, как ты продолжаешь спорить, учиться и помогать другим в дни, когда сама едва держишься. И достаточно, чтобы увидеть тебя в той студии.       Фрея медленно повернула голову обратно.       Карлайл сидел, немного подавшись вперёд, и смотрел на неё без жалости. Именно поэтому его слова было так трудно отвергнуть. — Ты была ранена и напугана, — продолжил он. — Но всё равно не позволяла Белле принять вину, которую Джеймс пытался на неё повесить. Я не называю это доказательством того, что ты неуязвима. Ты не обязана быть сильной всё время. Но он ошибся, когда решил, что после него от тебя останутся только обломки.       Фрея опустила взгляд. Слушать Карлайла оказалось почти тяжелее, чем повторять слова Джеймса. Джеймс говорил с теми частями её самой, которых она стыдилась и боялась. Карлайл смотрел туда же, но не видел в них ничего грязного или испорченного. Поверить в это было сложнее, чем поверить в жестокость. — Но он попал, — сказала она после паузы. — Насчёт того, что я всегда ставлю себя последней. Даже там я сначала смотрела на Беллу. Потом думала о Мэй. Потом о том, что увидишь ты. А о себе вспомнила только тогда, когда уже не смогла вдохнуть. — Да, — ответил Карлайл.       Фрея резко подняла голову. Она ожидала возражения, мягкого отрицания, попытки убедить её, что Джеймс всё выдумал. Карлайл не отвёл взгляда. — Это правда, — продолжил он. — Ты замечаешь чужую боль быстрее своей. Иногда благодаря этому ты видишь то, мимо чего другие проходят. А иногда заходишь так далеко, что перестаёшь замечать, что происходит с тобой самой. — Очень обнадёживает. — Я не хочу успокаивать тебя ложью.       В его голосе не было ни назидательности, ни раздражения. Только усталое, упрямое желание не позволить Джеймсу оставить за собой последнее слово. — Ты привыкла жить так, будто до твоей боли очередь всё равно не дойдёт, — сказал Карлайл. — Это не исчезнет за одну ночь и не изменится потому, что я скажу что-то правильное. Но это не значит, что так будет всегда.       Фрея провела большим пальцем по краю покрывала. — И что ты собираешься делать?       Карлайл на мгновение задумался, словно отбрасывал слишком правильный ответ и искал честный. — Напоминать тебе, что ты тоже здесь, — сказал он. — Особенно в те моменты, когда ты снова попытаешься об этом забыть.       Ответ был настолько простым, что Фрея несколько секунд только смотрела на него.       Фрея посмотрела на его руки. Джеймс хотел, чтобы именно они стали страшными. Сейчас одна лежала на колене, другая рядом со стаканом кофе. Спокойные, неподвижные, оставленные на виду. Карлайл не тянулся к ней, не пытался доказать безопасность прикосновением. Он просто ждал. — Прости за записку, — сказала Фрея.       Карлайл не ответил сразу. Его пальцы, спокойно лежавшие на подлокотнике, едва заметно дрогнули, и этого движения оказалось достаточно, чтобы Фрея поняла: он сразу вспомнил сложенный лист бумаги на кровати в пустом номере. — Тебе не за что просить прощения, — произнёс он наконец. — Есть за что. Я знала, что ты запретил мне выходить одной. Знала, что ты вернёшься через несколько минут, и всё равно ушла.       Она говорила, глядя на собственную руку в гипсе. Так было легче, чем встречаться с ним взглядом и видеть последствия той ночи не на своём теле, а на его лице. — Он показал мне комнату Мэй, — продолжила Фрея. — Сказал, что Белла у него и что вернётся к Мэй, если я приведу кого-нибудь из вас. Я понимала, что это может быть ложью. Понимала, что он именно этого и добивается. Но если бы я оставила тебе адрес, ты бы поехал следом. А если бы он действительно вернулся к ней…       Голос сорвался. Фрея замолчала, потому что конец фразы не требовал объяснений. Карлайл и без того знал, что она выбрала бы снова, окажись перед тем же выбором. — Я понимаю, почему ты ушла, — сказал он. — И не стану утверждать, что на твоём месте смог бы спокойно ждать. — Но я сделала тебе больно.       Карлайл опустил взгляд. Несколько секунд он молчал, словно решал, сказать ли то, что Фрея и так уже увидела в студии, когда он опустился рядом с ней и впервые не сумел до конца спрятать страх. — Да, — ответил он.       Прямота застала её врасплох. Фрея подняла голову, ожидая продолжения, но Карлайл не торопился смягчать собственные слова. — Когда я вернулся в номер, я сначала позвал тебя, — сказал он. — Хотя уже слышал, что внутри никого нет. Увидел открытую дверь ванной, вещи, которые ты не взяла, потом записку. Я прочитал её дважды. Не потому, что не понял, а потому, что в первый раз не смог принять смысл.       Фрея представила номер таким, каким оставила его: смятое покрывало, тусклый свет лампы, лист бумаги на тумбочке и Карлайл посреди комнаты, в которой её уже не было. До этого момента она думала только о том, что записка должна объяснить её поступок. Ей не приходило в голову, чем она станет для человека, который её найдёт. — Твой телефон уже двигался по городу, — продолжил он. — Элис пыталась увидеть, куда ты едешь, но решения менялись слишком быстро. Твои, Джеймса, Беллы. Будущее распадалось прежде, чем она успевала за него ухватиться. Мы знали только, что ты одна и что он ждёт тебя. — Но вы нашли студию. — Нашли. Не сразу.       Карлайл произнёс последние два слова тише, чем всё остальное. — Я злился на себя, — сказал он после паузы. — За то, что оставил тебя одну, пусть даже ненадолго. За то, что не понял, насколько далеко он уже успел зайти. За то, что поверил, будто нескольких обещаний достаточно, чтобы ты почувствовала себя в безопасности. На Джеймса я злился так, как давно ни на кого не злился. Но на тебя — нет. — Даже когда прочитал записку? — Особенно тогда.       Фрея нахмурилась. — Это не имеет смысла. — Имеет. Я увидел, что ты ушла не потому, что не доверяла мне. Ты ушла именно потому, что знала: я пойду следом и не позволю тебе встретиться с ним одной. Он использовал против тебя Мэй, а против меня — то, что ты слишком хорошо понимала, как я поступлю.       Фрея отвернулась к окну. На тёмном стекле отражались приглушённые лампы палаты, край кровати и бледное лицо, которое всё ещё казалось ей чужим. — Ты всё равно должен был злиться, — сказала она. — Я могла оставить хоть что-нибудь. Название улицы. Сообщение. Любой след. — Если бы ты это сделала, ты бы всю дорогу думала, что своим сообщением отправила Джеймса к Мэй. — Возможно. — Не возможно. Именно так и было бы.       Он сказал это без упрёка, и от этого Фрее стало только тяжелее. — Я всё равно испугалась и сделала то, что он хотел. — Ты испугалась за ребёнка, которого защищала большую часть жизни. Страх не сделал тебя глупой, Фрея. Он просто сузил тебе выбор до одного варианта, с которым ты могла жить.       Она провела пальцем по краю гипса. — Ты знал, что успеешь?       Карлайл замер.       Фрея повернулась к нему, и уже по его лицу поняла ответ. — Нет, — сказал он.       Одно слово прозвучало спокойно, но в нём было больше правды, чем в любом утешении, которое он мог бы выбрать. — По дороге я пытался думать как врач, — продолжил Карлайл. — Перебирал возможные травмы, вспоминал ближайшие больницы, решал, что понадобится, если у тебя будет внутреннее кровотечение или повреждение лёгкого. Я заставлял себя считать минуты, расстояние, варианты. Делал всё, что обычно помогает мне сохранять ясность. — Не помогло?       Он отрицательно качнул головой. — Каждый раз мысль заканчивалась одинаково. Я представлял, что войду слишком поздно. Фрея почувствовала, как внутри болезненно сжалось что-то, не имевшее отношения к сломанным рёбрам. Ей хотелось ответить легко, привычно, убрать тяжесть хотя бы из его голоса. — Но не вошёл. — Не вошёл. — Тогда всё в порядке.       Карлайл посмотрел на неё так, словно эта фраза задела его сильнее, чем признание о записке. — Нет, Фрея. Не всё в порядке.       Он произнёс это без резкости, но настолько твёрдо, что она не стала перебивать. — Ты жива, и это главное. Но этого недостаточно, чтобы всё остальное перестало иметь значение. Мне не всё равно, что ты лежала там и ждала следующего удара. Не всё равно, что он говорил тебе и что теперь возвращается к тебе каждый раз, когда ты закрываешь глаза. Я не стану делать вид, будто выживание отменяет то, что тебе пришлось пережить.       Карлайл поднялся со стула и подошёл к окну. Некоторое время он смотрел на тёмную парковку, где редкие машины проезжали под жёлтым светом фонарей. Его отражение в стекле было едва заметным, и Фрее вдруг показалось, что он отошёл не ради красивой паузы, а потому, что рядом с кроватью ему стало слишком трудно сохранять привычное самообладание. — Я прожил достаточно долго, чтобы много раз прощаться с людьми, — заговорил он, всё ещё стоя к ней спиной. — Со временем начинаешь думать, что научился принимать потери. Не легче переносить их, но хотя бы понимать, что не всё можно удержать. Я считал, что умею это.       Фрея наблюдала за ним молча. — А когда увидел твою записку, понял, что не умею, — продолжил Карлайл. — Не в отношении тебя.       Он повернулся. В его лице не осталось врачебной отстранённости, которой он прикрывался утром. Перед ней стоял не человек, объясняющий состояние пациентки, а тот, кто впервые позволял ей увидеть, насколько сильно испугался.       Карлайл вернулся к кровати, но не сел. Остановился рядом, не приближаясь настолько, чтобы Фрее пришлось отстраняться, и несколько секунд подбирал слова. Это было непривычно: обычно он знал, что сказать, даже когда другие терялись. — Я не мог принять мысль, что тебя может не стать, — произнёс он. — Не мог убедить себя, что сумею пережить это только потому, что переживал потери раньше. Всё, о чём я думал по дороге, сводилось к одному: я должен успеть. Не как врач. Не потому, что отвечаю за тебя. Просто потому, что это была ты.       Фрея смотрела на него, не двигаясь. В груди снова стало тесно, но теперь боль исходила не от рёбер. Она не знала, как принять слова, в которых не было ни требования, ни жалости, ни попытки сделать её обязанной ответить тем же. — Ты мне очень дорога, Фрея, — сказал Карлайл. — Гораздо дороже, чем я позволял себе признать до той ночи.       Слова не были произнесены торжественно. Карлайл сказал их почти просто, и именно поэтому они заставили всё внутри остановиться. Не обещание врача, не забота взрослого, не жалость к раненой девочке. Что-то другое, слишком большое для небольшой палаты с пластиковым кувшином и больничным ужином.       Фрея не знала, что ответить. Её первой реакцией было спрятаться за шуткой, сделать вид, что он преувеличивает из-за событий последних суток. Но Карлайл смотрел слишком открыто. Отшутиться означало бы ударить именно туда, куда он впервые позволил ей заглянуть. — Насколько? — спросила Фрея тихо.       Вопрос вырвался раньше, чем она успела решить, хочет ли на самом деле услышать ответ. Карлайл смотрел на неё несколько долгих секунд. На его лице появилась слабая, почти растерянная улыбка человека, который впервые за очень долгое время не знает, как сказать правду так, чтобы она не прозвучала чрезмерной. — Иногда мне кажется, что я ждал тебя триста лет, — произнёс он наконец.       Фрея моргнула. Фраза была слишком большой для больничной палаты, приглушённого света и пластикового стакана с остывшим кофе. Слишком красивой, чтобы сразу поверить, и слишком серьёзной, чтобы отмахнуться привычной усмешкой.       Карлайл заметил сомнение на её лице. — Я не знал, что жду именно тебя, — продолжил он тише. — Не представлял твоего лица, голоса или того, насколько невозможным человеком ты окажешься. Я давно убедил себя, что моя жизнь уже сложилась окончательно. У меня есть семья, работа, дом. Люди, которых я люблю. Я считал, что этого достаточно и что никакого пустого места больше не осталось.       Он ненадолго опустил взгляд, будто признание требовало от него не меньшей смелости, чем от неё — выслушать его. — Потом появилась ты. И оказалось, что я ошибался. В моей жизни всё это время оставалось место, о котором я предпочитал не думать. Теперь мысль, что оно снова может стать пустым, пугает меня больше, чем я готов был признать.       По щеке Фреи скользнула слеза. Она раздражённо вытерла её левой рукой, но почти сразу появилась следующая. Это разозлило ещё сильнее: тело сегодня и без того слишком многое делало без её разрешения. — Это нечестно, — сказала она.       Карлайл слегка нахмурился. — Что именно? — Говорить мне такое, когда я лежу под обезболивающим, не могу нормально дышать и даже убежать не способна.       В его глазах мелькнуло тепло, но улыбаться по-настоящему он не стал. — Я уйду, если ты попросишь.       Фрея долго смотрела на него. На закатанные рукава рубашки, на неподвижные руки, оставленные на виду, на лицо человека, который видел её испуганной, окровавленной, почти беспомощной — и ни разу не попытался превратить это в долг, который она обязана вернуть. — Не уходи, — сказала она раньше, чем успела испугаться собственной откровенности. Потом перевела взгляд на гипс и добавила уже тише: — Ты тоже стал мне дорог. Очень. И это ужасно неудобно. — Почему неудобно? — Потому что раньше всё было проще. Я могла решить, что ты просто слишком правильный и поэтому помогаешь всем подряд. Что со мной ты ведёшь себя точно так же, как повёл бы с любым человеком, которого нужно вытащить из неприятностей. — А теперь?       Фрея провела большим пальцем по шершавому краю гипса. — А потом ты начал замечать вещи, которых я не говорила. Не всегда правильно, — предупредила она, подняв на него взгляд. — Иногда ты делаешь выводы с таким уверенным лицом, что хочется чем-нибудь в тебя бросить. Но чаще ты понимаешь достаточно, чтобы рядом с тобой мне не приходилось каждый раз объяснять, почему я не могу просто уйти из дома, рассказать всё матери или позволить кому-то решить проблему за меня.       Карлайл слушал не перебивая. В его лице не было торжества от того, что она признала его важность. Только спокойное, внимательное ожидание, от которого Фрее становилось легче продолжать и одновременно страшнее. — Я не знаю, что теперь со всем этим делать, — сказала она. — С тобой. С домом. С тем, что произошло в студии. С тем, что он наговорил. Я даже не знаю, какой выйду отсюда. Может быть, рядом со мной станет только тяжелее. — Возможно, — честно ответил Карлайл.       Фрея вскинула на него глаза. — Очень обнадёживающе. — Ты просила не говорить правильные слова только ради того, чтобы стало легче.       Он подвинул стул немного ближе, но по-прежнему не касался кровати. — Восстановление может сделать тебя раздражительной, испуганной, недоверчивой. Ты можешь отталкивать меня, замыкаться или злиться на вещи, которые раньше не имели значения. Возможно, какое-то время тебе действительно станет тяжелее. Но это не превратит тебя в другого человека и не сделает менее дорогой для меня.       Фрея смотрела на него, чувствуя, как в груди снова становится тесно, но теперь не из-за сломанных рёбер. — А если я стану совсем невыносимой? — Тогда, вероятно, мне придётся напоминать себе, что ты была невыносимой ещё до студии.       Она тихо фыркнула и сразу поморщилась от боли. — Осторожнее, — сказал Карлайл, подавшись вперёд, но остановился прежде, чем коснуться её.       Фрея переждала боль и снова посмотрела на него. — Значит, ты останешься?       Улыбка исчезла с его лица. Ответил он без колебаний: — Я останусь рядом с тобой такой, какой ты будешь. Не только с той Фреей, которую удобно понимать, которая спорит, справляется и делает вид, что ей ничего не нужно. Со всей тобой. Но я не стану удерживать тебя против твоей воли. Если однажды ты действительно захочешь, чтобы я ушёл, я уйду. — А если я попрошу об этом только потому, что испугаюсь?       Карлайл выдержал небольшую паузу. — Тогда я сначала спрошу, чего ты хочешь на самом деле. И дам тебе время ответить.       Фрея тихо выдохнула. Ответ был настолько похож на него, что спорить не хотелось, хотя привычка всё ещё требовала найти хоть одну слабость и уколоть. — Конечно, — пробормотала она. — Ты даже отказываться уходить умеешь так, будто оставляешь человеку выбор.       На губах Карлайла появилась едва заметная улыбка. — Я стараюсь не лишать тебя хотя бы этого.       Фрея посмотрела на него ещё несколько секунд. Потом осторожно подняла левую руку. Движение получилось неловким и незаконченным: пальцы зависли над покрывалом, словно она сама не успела решить, чего просит. Подозвать его, взять за руку или просто убедиться, что он действительно останется рядом.       Карлайл не стал угадывать. Он лишь чуть подался вперёд, внимательно следя за её лицом. — Что тебе нужно?       Прямой вопрос неожиданно смутил сильнее, чем всё сказанное до этого. Фрея опустила взгляд на собственную ладонь. — Я хотела тебя обнять, — призналась она. — Но сама сейчас вряд ли справлюсь. У меня для этого слишком мало целых частей.       Карлайл замер.       На одно короткое мгновение его лицо изменилось так сильно, что Фрея почти пожалела о просьбе. Не потому, что он не хотел приблизиться. Наоборот. В его взгляде появилось чувство, которое он не успел спрятать: облегчение, нежность и что-то болезненное, оставшееся с той минуты, когда он увидел её на полу студии. — Хорошо, — сказал он тихо. — Только скажи, если станет больно.       Он подошёл к кровати медленно, хотя Фрея знала, что мог преодолеть это расстояние быстрее, чем она успела бы моргнуть. Сначала Карлайл поднял изголовье ещё немного, затем поправил подушки так, чтобы ей не пришлось напрягать повреждённые рёбра. Все его движения были понятными и открытыми; он ничего не делал внезапно, оставляя ей время проследить за каждой рукой. — Я поддержу тебя под спиной, — предупредил он. — Правую сторону трогать не буду.       Фрея кивнула.       Карлайл осторожно провёл руку за её спиной, ниже лопаток, и помог немного приподняться. Вторую ладонь оставил поверх покрывала возле её здорового плеча, не притягивая к себе. Последние несколько сантиметров Фрея преодолела сама.       Она прижалась лбом к его плечу и закрыла глаза.       Холод ткани и тела под ней сначала вызвал короткое, почти рефлекторное напряжение. На одно мгновение память попыталась вернуть ей другую холодную руку — пальцы Джеймса на запястье, неподвижные и уверенные в том, что сопротивляться бессмысленно. Но Карлайл не сжал её сильнее, не удержал и не попытался решить за неё, насколько близко она должна быть. Его рука оставалась у неё за спиной лишь опорой. Фрея могла отстраниться в любую секунду.       Именно поэтому осталась.       Она осторожно сжала пальцами ткань его рубашки. Под ладонью не было сердцебиения, но сейчас его отсутствие не пугало. Карлайл был рядом иначе — в том, как едва заметно изменил положение руки, заметив её болезненный вдох, как замер, чтобы не потревожить рёбра, как позволил ей самой выбрать расстояние между ними.       Он не гладил её по волосам и не говорил, что теперь всё закончилось. Оба знали, что это было бы неправдой. Просто держал её настолько бережно, насколько она позволяла, и молчал вместе с ней. — Я действительно думал, что потерял тебя, — произнёс он наконец.       Голос прозвучал совсем близко, почти у виска. Не как продолжение признания и не как попытка вызвать ответ. Скорее как правда, которую он больше не хотел прятать.       Пальцы Фреи сильнее сжали его рубашку. — Не потерял. — Нет.       В этом коротком ответе было столько облегчения, что у неё снова защипало глаза. — И не потеряешь, — сказала она тише.       Фрея не знала, было ли это обещанием. Она не могла обещать будущее, когда едва понимала, что будет делать завтра. Возможно, это была просьба, спрятанная за уверенным тоном: не отпускай меня, даже когда я снова попытаюсь убедить тебя, что справлюсь одна. Карлайл не потребовал уточнений и не заставил её превращать эти слова в клятву.       Он только чуть крепче поддержал её под спиной и ответил: — Я постараюсь не потерять. Но тебе придётся иногда позволять мне оставаться рядом.       Когда Фрея первой ослабила пальцы, Карлайл сразу почувствовал это и помог ей осторожно откинуться на подушки. Он двигался медленно, поддерживая её под спиной и следя за тем, чтобы повреждённая рука оставалась неподвижной. После близости его плеча больничная кровать снова показалась слишком холодной и широкой. В палате стало тихо; за окном горели редкие фонари, их свет скользил по крышам припаркованных машин и тускло отражался в стекле.       Карлайл поправил подушку у неё под головой, задержал взгляд на её лице, будто проверяя, не усилилась ли боль, и только потом посмотрел на часы. — Тебе нужно отдохнуть. Медсестра предупреждала, что скоро принесёт следующую дозу обезболивающего.       Он поднялся и взял с подоконника стакан с давно остывшим кофе. Фрея проследила за ним взглядом. Карлайл сделал всего несколько шагов к двери, но внутри уже поднялось знакомое, почти стыдное напряжение. Сейчас он уйдёт, коридорный свет исчезнет, палата погрузится в тишину, и вместе с ней вернутся зеркала, красная точка камеры и голос Джеймса, который слишком хорошо научился звучать у неё в голове. — Карлайл.       Он остановился, не успев коснуться ручки, и сразу повернулся.       Фрея молчала дольше, чем требовалось для такой простой просьбы. Её раздражало, что сказать «останься» оказалось труднее, чем рассказать о сломанной руке и словах Джеймса. Будто сама необходимость в ком-то рядом была признанием, к которому она всё ещё не привыкла. — Не уходи пока.       Карлайл без лишних вопросов вернулся и поставил стакан на подоконник. — Хорошо.       Он направился к стулу, но Фрея покачала головой. — Не туда.       Карлайл остановился и посмотрел на неё внимательнее. Его взгляд ненадолго скользнул к свободному краю кровати, однако он не стал додумывать за неё. — Ты хочешь, чтобы я лёг рядом?       Фрея кивнула и осторожно попыталась сдвинуться, но боль под рёбрами тут же заставила её замереть. — Не двигайся, — сказал Карлайл. — Места достаточно.       Он подошёл к другой стороне кровати и сначала поправил подушки, чтобы случайно не задеть её руку. Фрея наблюдала за каждым движением, хотя уже не чувствовала прежнего напряжения. Карлайл не торопился и не приближался, пока не убедился, что она понимает, что именно он собирается сделать. — Только подальше от гипса, — предупредила она. — И от рёбер. В идеале вообще не дыши. — Последнее условие выполнить проще всего.       Фрея подозрительно прищурилась. — Ты сейчас пошутил?       Карлайл на секунду задумался, будто сам не был уверен. — Похоже на то. — Плохое влияние Эмметта. — Я обязательно сообщу ему, что лечение уже даёт осложнения.       Он осторожно устроился поверх покрывала у изголовья, оставив между ними небольшое расстояние. Матрас едва заметно прогнулся под его весом. Карлайл не касался её, но одного ощущения, что он находится рядом, оказалось достаточно: палата перестала казаться пустой, а тишина — враждебной.       Фрея смотрела в потолок, где слабый свет из коридора очерчивал неровный прямоугольник. — Расскажи мне что-нибудь. — Что именно? — Не знаю. Что-нибудь обычное. Без Джеймса, переломов, полиции, врачей и подробного разбора моей психики.       Карлайл задумался. Фрея уже начала подозревать, что он собирается рассказать ей историю медицины, когда он произнёс: — Когда мы только переехали в дом в Форксе, Эсме решила, что в гостиной недостаточно света.       Фрея повернула к нему голову. — В вашем доме? В котором половина стен стеклянная? — Именно это сказал Эмметт. Причём несколько раз и с большим удовольствием. Эсме выслушала его, вручила ему инструменты и попросила расширить одно из окон. — И он что-нибудь сломал. — Эмметт до сих пор утверждает, что всё шло по плану. — Значит, сломал.       В голосе Карлайла появилась тихая усмешка. — Он убрал не ту часть стены. Эсме заметила это почти сразу, но было уже поздно. Розали сказала, что предупреждала его, хотя до этого вообще находилась в гараже. Джаспер посмотрел на разрушенную стену, оценил настроение всех присутствующих и ушёл в лес. — Самый разумный из вас. — В тот вечер — безусловно. Элис решила, что раз стены всё равно нет, можно заодно изменить всю гостиную. Через час у неё уже были образцы ткани, новая расстановка мебели и список того, что необходимо купить до закрытия магазина. — А ты? — Я пытался понять, как объяснить продавцу, зачем одной семье среди ночи понадобились доски, стекло, штукатурка и половина отдела с краской. — И как объяснил? — Сказал, что ремонт вышел из-под контроля.       Фрея слабо улыбнулась. — Хотя бы не соврал.       Карлайл продолжил рассказывать. О том, как Эмметт уверял, что проём стал только лучше, пока Эсме молча смотрела на обломки стены. Как Элис трижды меняла решение о цвете штор, а Розали отказалась участвовать, но всё равно к утру исправила половину работы. Как Джаспер вернулся только тогда, когда почувствовал, что спор почти закончился, и принёс Эсме цветы, заранее обеспечив себе прощение за исчезновение.       История была простой и почти бессмысленной. В ней никто не был в опасности, никого не приходилось спасать, а самым серьёзным последствием стали строительная пыль, разбитое окно и несколько дней семейных споров. Именно поэтому Фрея слушала.       Голос Карлайла постепенно становился тише и дальше. Иногда она переставала различать отдельные слова, потом снова слышала имя Эмметта или мягкую усмешку в его интонации. Возле подушки лежал дракон Мэй с неровно пришитым крылом. Под гипсом продолжала ныть рука, рёбра отзывались на каждый вдох, а кожу над бровью стягивали швы. Один разговор ничего не исправил. Боль не исчезла, воспоминания не стали менее настоящими, и завтрашний день всё ещё пугал её.       Но впервые после студии Фрее не приходилось прислушиваться к каждому звуку и гадать, что последует за ним.       Она знала, кто лежит рядом.       Перед тем как сон окончательно забрал её, Фрея почувствовала, как Карлайл осторожно подтянул покрывало к её плечу, не коснувшись кожи. Она не вздрогнула и не открыла глаза.       На этот раз в темноте не загорелась красная точка.