Prism of Contract

      В актерском агентстве «креативными кастингами» обычно называли те случаи, когда на одну и ту же эпизодическую роль без слов пробовалось три сотни человек. Ли Хисын сидел на жестком пластиковом стуле в коридоре третьего этажа и тупо смотрел на свои ботинки. Носок левого слегка потерся — надо будет закрасить кремом перед следующим выходом, иначе агент снова начнет выговаривать про «лицо компании». Хотя какое там лицо. За последние два года Хисын успел побывать безмолвным барменом в мелодраме, мелькнувшим на заднем плане трупом в детективном сериале и водителем главного героя, которому за все три серии доверили ровно одну реплику: «Мы приехали, господин». Ему было двадцать четыре. Возраст, когда в индустрии либо уже крепко стоят на ногах, либо окончательно перегорают и уходят работать в семейный бизнес или кофейни. Родители при каждом созвоне деликатно интересовались, не хочет ли он вернуться в Намъянджу и наконец сдать экзамен на госслужбу. Хисын каждый раз мягко переводил тему, но внутри всё сильнее разрастался холодный, липкий страх нереализованности. Дверь кастинг-комнаты открылась, выплюнув очередного претендента — высокого парня с идеальной осанкой, который выглядел так, будто готов был прямо сейчас расплакаться. — Ли Хисын, пройдите, — монотонно крикнула ассистентка, даже не поднимая глаз от планшета. Хисын поднялся, поправил воротник простой белой рубашки и шагнул внутрь. За длинным столом сидели трое: кастинг-директор, продюсер средней руки и женщина из сценарного отдела. Все трое выглядели смертельно уставшими. — Номер 142. Покажите сцену прощания. Текст помните? — лениво спросил продюсер. — Да, — Хисын кивнул. Он закрыл глаза на секунду, выстраивая в голове образ. На самом деле, играть было нечего — стандартная сцена, где герой понимает, что его предали. Хисын выдал максимум: контролируемый надрыв в голосе, правильный ракурс под осветительные приборы, взгляд, полный глухой обиды. Он умел это делать. Он учился этому четыре года. — Хорошо, спасибо. Мы свяжемся с вашим агентом, — стандартная фраза, которая в девяноста процентах случаев означала «забудьте этот адрес». Хисын поклонился и вышел в коридор. Ощущение пустоты после удачно отыгранной, но, скорее всего, никому не нужной сцены, уже стало привычным. Он направился к лифтам, когда краем глаза заметил фигуру у окна в конце коридора. Пак Чонсон. Этого парня Хисын знал в лицо. Они пересекались на прослушиваниях раз пять за последние полгода. Чонсон был из другого агентства, чуть более агрессивного в плане продвижения, но его судьба мало чем отличалась от судьбы самого Хисына. У Чонсона была слишком резкая, запоминающаяся внешность для обычных проходных ролей: тяжелый взгляд, идеальная линия челюсти, высокомерный разлет бровей. Режиссеры часто говорили, что с таким лицом нужно играть либо главных злодеев, либо богатых наследников, но на такие роли всегда утверждали айдолов или уже проверенных топ-звезд. В итоге Чонсон тоже перебивался второстепенным глянцем и редкими съемками в рекламе. Сейчас Чонсон стоял, прислонившись плечом к стеклу, и курил электронную сигарету, плевав на табличку «Курение запрещено». В его позе было столько же усталости, сколько и в самом Хисыне, но тот умел носить эту усталость как дорогой бренд, с легким вызовом. Услышав шаги, Чонсон повернул голову. Его взгляд скользнул по Хисыну — без враждебности, скорее с глухим пониманием товарища по несчастью. Они не были знакомы лично, никогда не разговаривали, но эта немая перекличка в коридорах кастингов уже стала их личным ритуалом. Чонсон едва заметно кивнул. Хисын ответил таким же коротким кивком и нажал кнопку вызова лифта. Оба они еще не знали, что в этот самый момент на четвертом этаже здания, в кабинете главного продюсера, режиссер Пак Чанёль листал их профили, разложенные на широком столе из темного дерева. Вечер в Сеуле всегда наступал слишком быстро. Чонсон сидел в полутемной студии своего приятеля-дизайнера, лениво крутя в руках стакан с остывшим американо. — Твой менеджер оборвал мне телефон, — подал голос приятель, не отрываясь от ретуши снимков на огромном мониторе. — Говорит, ты опять пропустил обед с инвесторами какого-то нового вебтуна. — Я не обязан ходить на обеды, где из меня пытаются сделать эскорт-сопровождение для спонсоров, — глухо отозвался Чонсон. — Мое дело — сценарий читать, а не улыбаться пятидесятилетним дамам, обещающим «подумать о моем продвижении». — Чонсон-а, ты слишком принципиальный для этого болота, — вздохнул друг. — Или слишком честный. Твое агентство и так идет тебе навстречу. Другие бы давно слили инфу о твоей ориентации в сеть ради скандального хайпа, а твои — держат щит. Но им нужна отдача. Им нужны роли. Чонсон поморщился. Его ориентация никогда не была для него секретом или драмой. Он понял всё еще в старшей школе, принял как данность и никогда не собирался строить из себя того, кем не является. В агентстве при подписании контракта он выложил карты на стол сразу: «Я не буду подыгрывать в пиар-романах с актрисами. Если всплывет — решайте сами». Директор тогда только крякнул, но контракт подписал, визуал Чонсона стоил того, чтобы рискнуть. Проблема была в другом. Корейская индустрия развлечений была консервативной до тошноты. Открытый гей-актер? Прекрасно для артхаусного кино, которое посмотрят три калеки на фестивале в Пусане. Для коммерческих дорам, приносящих миллионы, это был смертный приговор. Поэтому Чонсон молчал на публику, играл стандартных гетеросексуальных персонажей третьего плана и чувствовал, как внутри него постепенно умирает всякое желание продолжать. Ему нравилась актерская игра. Он любил процесс трансформации, любил разбирать психологию персонажей. Но рамки, в которые его зажимали, становились всё уже. — Ладно, мне пора, — Чонсон поднялся, натягивая на голову черную кепку. — Менеджер написал, что завтра утром экстренное совещание в главном офисе. Кажется, нашли какой-то проект. — Надеюсь, не очередная реклама строительных инструментов? — Хуже, — усмехнулся парень, вспоминая тон сообщения своего агента. — Сказали, дело пахнет крупным контрактом. Посмотрим, сколько там подводных камней. Ли Хисын возвращался домой на метро. Поздний час, вагон полупустой. Он смотрел на свое отражение в темном стекле окна, за которым мелькали серые стены туннеля. Хисын был продуктом своего воспитания. Строгий отец-учитель, традиционная семья, где каждый шаг оценивался с точки зрения общественной морали и «правильности». Он с детства привык соответствовать ожиданиям. Сказали учиться хорошо — учился. Сказали, что актерство — ненадежная профессия, — он всё равно пошел туда, но пообещал себе, что добьется успеха исключительно благодаря таланту и упорному труду, без грязных историй и сомнительных компромиссов. Для Хисына мир делился на четкие категории. И всё, что выходило за рамки традиционных ценностей, вызывало у него подсознательный протест. Он не ходил на митинги, не кричал об этом на углах, но внутри него жило твердое, закостенелое убеждение: однополые отношения — это нечто неправильное, чуждое и ломающее нормальный порядок вещей. Когда в сценариях, которые ему иногда присылали, проскальзывали подобные мотивы, он внутренне содрогался и просил агента даже не рассматривать такие варианты. «Чистота репутации — это твой главный капитал, Хисын», — часто говорил ему отец. И Хисын берег эту чистоту, порой отказываясь от сомнительных, но прибыльных предложений. Телефон в кармане завибрировал. Звонил Минхо, его менеджер. — Хисын-а? Не спишь? — голос Минхо звучал непривычно возбужденно. — Нет, хён. Еду со съемок. Точнее, с кастинга. — Забудь про кастинг. Завтра в десять утра ты должен быть в агентстве. И надень что-нибудь приличное. Режиссер Пак Чанёль выбрал тебя на главную роль в своем новом проекте. У Хисына перехватило дыхание. Пак Чанёль? Режиссер, чьи последние две работы собрали кучу наград и вывели в топ молодых актеров? — Главная роль? Хён, ты не шутишь? — Хисын даже приподнялся с сиденья, проигнорировав удивленный взгляд сидящей напротив женщины. — Какие шутки, Ли! Это твой билет в высшую лигу. Но есть одно условие. Проект специфический, и там будет жесткий контракт. Завтра всё обсудим на месте вместе с представителями второй стороны. — Вторая сторона? Кто это? — Пак Чонсон из «Ace Entertainment». Вы будете играть в паре. Всё, давай, высыпайся. Завтра важный день. Минхо отключился, а Хисын так и остался стоять посреди вагона с прижатым к уху телефоном. Пак Чонсон. Тот парень из коридоров. Внутри Хисына затеплилась робкая, непривычная надежда. Если это Пак Чанёль, значит, это будет сильная драма. Возможно, криминальный детектив или броманс в стиле старых гонконгских фильмов, где двое напарников прикрывают друг другу спины. Про «специфику» он даже не подумал. В конце концов, крупные режиссеры редко снимают дешевку. Хисын вышел на своей станции, чувствуя, как впервые за долгое время к нему возвращается азарт. Он был готов работать сутками, учить тонны текста, разбивать кулаки в кровь на репетициях экшен-сцен. Он был готов ко всему. Он просто еще не знал, какого именно рода «специфику» приготовили для него продюсеры.