Prism of Contract

Минуты после того, как Хисын обмяк в его руках, показались Чонсону вечностью, проведенной в чистилище. Он не помнил, как подхватил старшего на руки, как дотащил до дивана, бережно минуя ковер из острого стекла, и как судорожно расстегивал верхние пуговицы его промокшей от пота рубашки, освобождая дыхательные пути. Он действовал на чистых инстинктах, подавляя собственную дрожь. Намочил полотенце ледяной водой, приложил к горячему лбу Хисына, растирал его холодные, безвольные ладони, шепча бессвязные, тихие мольбы. К горлу подкатывала тошнота от пережитого ужаса, а колени, изрезанные осколками, пекли так, словно их прижгли клеймом. Но Чонсон не обращал на это внимания. Его мир сузился до одного-единственного человека, который сейчас медленно, с хрипом возвращался в сознание. Хисын открыл глаза через бесконечные десять минут. Сознание возвращалось к нему неохотно, тяжелыми, болезненными толчками. Сначала вернулся слух: мерный, далекий гул кондиционера и прерывистое, тяжелое дыхание Чонсона прямо над ухом. Затем — зрение. Потолок гостиной плыл, неоновые отсветы ночного города казались размытыми полосами. Парень попытался пошевелиться, но тело отозвалось такой свинцовой тяжестью, словно его пропустили через жернова. Он повернул голову набок и наткнулся взглядом на Чонсона. Младший сидел на полу у дивана, положив локти на колени и зарыв пальцы в собственные волосы. Его плечи всё еще мелко подрагивали. На светлых домашних брюках в районе коленей расплывались уродливые, бурые пятна крови, а лицо, обычно безупречное и непроницаемое, сейчас выглядело постаревшим на несколько лет. Глаза Чонсона были красными, опухшими от слез, которые он больше не пытался прятать. Хисын замер. Вспышка ярости и брезгливости, вызванная паническим бредом, бесследно исчезла, оставив после себя лишь звенящую, стылую пустоту. До него наконец-то начали доходить отголоски того, что произошло до его обморока. «Я люблю тебя, черт бы тебя побрал...» — эти слова, произнесенные чужим, надломленным голосом, всплыли в памяти, заставив сердце Хисына болезненно сжаться. Он посмотрел на свои руки, на кольцо, которое всё еще поблескивало на пальце, а затем снова на Чонсона. Тот сидел неподвижно, боясь даже вздохнуть, чтобы снова не спровоцировать у старшего приступ отторжения. Между ними больше не было стен, не было контракта, не было пиар-менеджеров. Остались только двое изувеченных индустрией парней посреди разгромленной комнаты. — Чонсон-а... — тихо, едва слышно позвал Хисын. Голос после удушья был сорван и больше напоминал шуршание бумаги. Чонсон вздрогнул. Он медленно, словно преодолевая сопротивление, поднял голову. В его взгляде, лишенном привычной уверенности, сейчас читался такой глубокий, затравленный страх услышать новые слова ненависти, что Хисыну стало по-настоящему жутко. Пак Чонсон, великий и непоколебимый, сейчас стоял перед ним ментально обнаженным, полностью раздавленным собственным признанием. — Хён, — Чонсон сглотнул, и его голос прозвучал глухо. Он поспешно отвел взгляд, утыкаясь им в пол. — Извини. Извини за то, что... наговорил лишнего. Твой мозг... ты был в панике, я не должен был давить на тебя своими... проблемами. Я сейчас уберу здесь всё. И... если ты хочешь, я завтра же поговорю с директором Ким. Я потребую, чтобы меня расселили. Скажу, что это моя инициатива, тебе ничего не сделают. Больше я к тебе не прикоснусь вне кадра. Он начал подниматься, цепляясь ладонями за край дивана, но от резкого движения порезанные колени прострелило болью, и он едва не упал обратно. В этот момент Хисын, повинуясь какому-то внутреннему, абсолютно честному порыву, резко подался вперед. Он протянул руку и крепко, до боли в пальцах, схватил Чонсона за запястье, останавливая. — Стой, — выдохнул Хисын, глядя ему прямо в глаза. — Не уходи. Пожалуйста. Пальцы Хисына были дрожащими и всё еще влажными от пота, но они держали Чонсона так крепко, словно младший был его последним спасательным кругом в этом темном, тонущем мире. Стена, которую Хисын строил так долго, окончательно превратилась в пыль, обнажая то, что он сам так тщательно боялся признать: без этого парня он бы не выжил. Чонсон замер. Он смотрел на бледные пальцы Хисына, сжимающие его запястье, так, словно это была не рука человека, а оголенный провод под напряжением. В полумраке гостиной было слышно только их прерывистое, тяжелое дыхание и тихий стук капель дождя, который за окном Мапхо наконец-то начал утихать, уступая место холодному предрассветному туману. — Хён, отпусти, — тихо, почти умоляюще произнес Чонсон, не поднимая глаз. — Тебе мерзко. Я видел, как ты посмотрел на меня там... на полу. Ты имеешь на это право. Я переступил черту. Контракт не предусматривал, что я... что я стану для тебя еще одной проблемой. — Замолчи, Пак Чонсон, — Хисын прикусил губу, чувствуя, как к глазам снова подступают горячие, едкие слезы, но в этот раз — не от паники, а от разрывающего чувства вины. — Просто... заткнись и послушай меня. Он потянул Чонсона за руку на себя, заставляя его сесть обратно на край дивана. Тот подчинился безвольно, словно из него полностью откачали ту наглую, непробиваемую уверенность, которой он щеголял перед камерами. Его плечи опустились, а руки безжизненно упали на колени, пачкая пальцы в собственной подсыхающей крови. Хисын медленно принял сидячее положение. Свинцовая усталость всё еще сковывала мышцы, но разум стал кристально, пугающе чистым. Он посмотрел на разгромленную комнату: осколки вазы, в которых отражался тусклый свет ночника, разорванные в клочья листы сценария судебной сцены — той самой сцены, где его персонаж должен был сыграть абсолютное доверие. Какая ирония. Они разрушили всё, что связывало их с официальным проектом, чтобы наконец-то оказаться на территории настоящей, неприкрытой правды. — Чонсон, я… — Хисын сглотнул вязкую слюну, его сорванный голос прозвучал мягче, обнажая всю ту уязвимость, которую он прятал под маской высокомерия. — Меня накрыло не из-за тебя. Мой мозг... он просто отказал. Весь этот хейт, эти требования директоров, шпион... Мне показалось, что весь мир превратился в одну огромную съемочную площадку, где даже мои мысли мне больше не принадлежат. И когда ты... когда ты сказал это... Хисын запнулся, подбирая слова. Чонсон медленно повернул голову, всматриваясь в его профиль с затаенным дыханием. — Я испугался, Чонсон-а, — тихо продолжил Хисын, и одинокая слеза скатилась по его щеке, оставляя чистую дорожку на испачканном гримом лице. — Я испугался, потому что понял: если твои слова — правда, то у меня больше нет ни одного шанса защититься. Я выстроил эту стену, чтобы не сойти с ума от грязи вокруг. Но ты... ты ведь не пиар-менеджер. Ты просто... был рядом. Всё это время. Хисын повернулся к нему, встречаясь с младшим прямым, долгим взглядом. В его глазах больше не было брезгливости. Только глубокая, звенящая тоска и... капитуляция. — Твоя любовь — это не грязь. Грязь — это то, что мы делаем перед камерами ради рейтингов. А то, что ты сделал для меня на складе, в этой квартире, и то, как ты держишь меня сейчас... Это единственное настоящее, что у меня осталось. Не уходи. Если ты уйдешь, они меня точно сломают. Чонсон смотрел на него, и в его опухших от слез глазах медленно, едва заметно разгоралось что-то, напоминающее призрачную, безумную надежду. Он медленно поднял свою свободную руку и аккуратно, едва смея дышать, прикоснулся тыльной стороной ладони к щеке Хисына, стирая мокрую дорожку от слезы. — Ты не обязан отвечать мне, хён, — хрипло прошептал Чонсон, и его пальцы едва заметно дрожали против его воли. — Мне не нужны твои чувства из жалости или из-за страха перед агентством. Просто позволь мне остаться. Позволь быть твоей опорой. Столько, сколько потребуется. Хисын не отстранился. Напротив, он бессильно прижался щекой к его теплой, надежной ладони, закрывая глаза. — Останься, — выдохнул старший. — Давай просто побудем здесь. Пока не включились камеры. Три часа тишины, отвоеванные у индустрии ценой разбитых колен и обнаженных душ, истекли незаметно. Серый сеульский рассвет едва успел окрасить контуры высоток в Мапхо, когда пространство квартиры снова безжалостно прошил резкий, требовательный звонок мобильного телефона. Чонсон, так и не сомкнувший глаз, мгновенно перехватил аппарат, лежащий на кофейном столике, чтобы звук не потревожил Хисына. Старший полулежал на диване, укрытый тем самым тяжелым одеялом, его дыхание было тихим, но всё еще прерывистым. На экране светилось имя Хон-хёна. Чонсон нажал на кнопку ответа и прижал трубку к уху, стараясь говорить как можно тише. — Да. — Чонсон, вы в порядке? — голос менеджера буквально звенел от напряжения. На заднем плане слышался бешеный стук клавиш и обрывки громких споров. — Мне плевать, спали вы или нет, но через полчаса за вами приедет не просто минивэн, а усиленная охрана. В офисе «Ace» экстренное совещание. — Что случилось? — Чонсон нахмурился, его свободная ладонь инстинктивно сжалась в кулак, а ледяной взгляд скользнул по разбросанным на полу осколкам вазы. — Опять сливы? — Хуже. До премьеры первой серии осталось ровно три дня, и совет директоров совместно с инвесторами платформы решили пойти ва-банк. Ваша «реальность» продается слишком хорошо, чтобы давать фанатам передышку. Они подготовили график предпремьерной недели. Чонсон... это ад. Собирай Хисына. У вас тридцать минут. Трубка отозвалась короткими гудками. Чонсон медленно опустил руку, чувствуя, как внутри закипает глухая, тяжелая ярость. Пиар-машина не собиралась лечить их раны — она собиралась выжать из них последние капли крови ради стартовых рейтингов. Он повернулся к дивану. Хисын уже открыл глаза. В его взгляде больше не было паники, но осталась бесконечная, смертельная усталость человека, который понимает, что палачи снова вернулись. — Нам пора? — тихо спросил парень, приподнимаясь на локтях. Кардиган соскользнул с его плеча, обнажая тонкую шею с бледными полосами ссадин. Чонсон подошел ближе, садясь на край дивана. Он аккуратно, бережно поправил одеяло, на секунду задержав пальцы на плече старшего. — Нам придется поехать в офис, хён. Но в этот раз... в этот раз они не будут ломать тебя в одиночку. Я рядом. Помни об этом. Зал заседаний на верхнем этаже «Ace Entertainment» напоминал штаб-квартиру перед объявлением войны. На огромном проекторе горела неоновая табличка с обратным отсчетом:  «До премьеры: 72 часа». Директор Ким, женщина в безупречном строгом костюме, даже не посмотрела на бледные лица актеров и на забинтованные колени Чонсона, скрытые под широкими брюками. Как только они сели за стол, перед ними с сухим шуршанием упали две толстые папки со скользящим ламинированным покрытием. — Поздравляю вас, парни. Благодаря последней волне обсуждений в сети, индекс ожидания нашей дорамы превысил показатели прошлых хитов сети на сорок два процента, — её голос был лишен каких-либо человеческих эмоций, это был голос чистого бизнеса. — Инвесторы требуют закрепить успех. Мы не можем ждать, пока серии выйдут в эфир. Мы создадим прецедент. Хисын открыл папку, и у него потемнело в глазах. Строчки расписания сливались в одну сплошную, бесконечную пытку: Понедельник: 12:00 – Круглый стол с прессой (35 изданий). 17:00 – Съемка специального промо-ролика «Один день из жизни пары» для TikTok и Shorts (требуется абсолютный физический контакт, объятия, имитация домашнего уюта). 22:00 – Ночной прямой эфир в Инстаграме прямо из вашей квартиры в Мапхо. Вы должны показать фанатам, как вместе ждете премьеру. Вторник: 05:00 – Выезд на натуру. Досъемка финальных титров на крыше в районе Каннам под дождем. 14:00 – Парная фотосессия для бренда ювелирных изделий (спонсоры выставили контракт на рекламу колец). 20:00 – Закрытый показ первой серии для критиков. Среда (День Премьеры): 09:00 – Утреннее шоу на KBS. 15:00 – Пресс-конференция в режиме реального времени. 19:00 – Главное мероприятие: «Красная дорожка и совместный просмотр первой серии с тремястами избранными фанатами в кинотеатре COEX». Вы должны зайти в зал, держась за руки, и сидеть вплотную все два часа трансляции. — Это нечеловеческий график, — не выдержал Минхо, делая шаг вперед за спиной Хисына. Его голос дрожал от возмущения. — У Хисына только что был тяжелейший срыв на фоне истощения! Они не выдержат три дня без сна на ногах под прицелом сотен камер! Директор Ким медленно перевела на менеджера ледяной, уничтожающий взгляд. — Менеджер Ли, если вы забыли, контракт вашего подопечного предусматривает полную вовлеченность в продвижение. На кону стоят десятки миллионов вон и репутация двух крупнейших агентств. Если Ли Хисын-щи не способен улыбаться в камеру три дня ради собственного будущего, мы найдем способы взыскать неустойку, которая закроет его карьеру навсегда. В кабинете повисла удушающая, звенящая тишина. Хисын почувствовал, как к горлу снова подступает знакомый липкий спазм удушья. Пальцы под столом судорожно затрепетали, пытаясь нащупать край стола, чтобы удержать равновесие. Но не успел он поддаться панике, как теплая, сильная и жесткая ладонь Чонсона накрыла его пальцы прямо под столом, на виду у менеджеров, скрытая лишь краем столешницы. Чонсон сжал его руку так крепко, словно перекачивал свою собственную стальную силу прямо в вены старшего. Чонсон поднял голову. В его глазах, устремленных на директора Ким, не было страха. Там горела опасная, холодная решимость. — Мы выполним график, — отчетливо, чеканя каждое слово, произнес младший. — Каждую строчку. Фанаты получат всё, за что заплатили инвесторы. Но у меня есть одно условие, директор. Женщина удивленно приподняла идеальную бровь. — Условие? Пак Чонсон, ты забываешься... — Если во время ночного эфира из Мапхо или на красной дорожке в COEX кто-то из персонала позволит себе сделать хоть один несогласованный снимок со стороны, или если в прессу утечет хоть одна грязная статья про Хисына — я лично сорву показ в среду, — Чонсон наклонился вперед, и его голос упал до пугающего, вибрирующего шепота. — Вы знаете меня. Я просто не выйду из гримерной. И никакие неустойки не вернут вам репутацию, когда проект года закроется прямо в день премьеры из-за демарша главного актера. Обеспечьте нам безопасность от вашей «крысы». А контент мы вам сделаем. Идеальный. Директор Ким долго всматривалась в его лицо, пытаясь найти признаки блефа, но Чонсон был непроницаем. В конце концов она сухо кивнула. — Хорошо. Служба безопасности проверит каждого сотрудника до полудня. Свободны. Готовьтесь к первому эфиру. Когда они вышли из кабинета и двери лифта закрылись, отсекая их от этажа руководства, Хисын бессильно привалился спиной к зеркальной стене. Его рука всё еще была крепко зажата в ладони Чонсона. — Зачем ты... зачем ты так рискуешь ради меня? — тихо прошептал Хисын, глядя на то, как на бинтах Чонсона вокруг коленей снова проступают крошечные алые капли от долгого сидения. — Ты ведь мог просто промолчать. Тебя они не тронут. Чонсон повернулся к нему вплотную. В замкнутом пространстве лифта его духи смешивались с запахом кондиционера, создавая ощущение странной, отчаянной безопасности. Он протянул руку и аккуратно поправил воротник рубашки Хисына, скрывая ссадины на шее. — Я ведь сказал тебе на руинах, хён, — тихо, но с абсолютной, невыносимой нежностью произнес Чонсон, глядя прямо в его уставшие глаза. — Я держу этот удар ради нас обоих. Пусть этот график будет адом. Мы пройдем его вместе. Шаг за шагом. Играй свою роль, Ли Хисын. А я буду твоей землей под ногами.  Эти три дня превратились в сплошную, размытую вспышками неоновую галлюцинацию. Круглые столы с прессой, где вопросы сыпались как из пулемета, бесконечные заученные улыбки для коротких видео в TikTok, ночной прямой эфир из квартиры в Мапхо, где Хисын сидел, укутавшись в плед, а Чонсон грел для него кружку с имбирным чаем прямо в кадре под восторженный писк ста тысяч зрителей в комментариях. Они выстояли. Каждый раз, когда у Хисына от усталости начинали дрожать пальцы, Чонсон оказывался рядом — придерживал за локоть, перехватывал сложный вопрос журналиста, шутил, заставляя зал смеяться, и незаметно сжимал его ладонь, делясь своей нескончаемой, упрямой силой. Весь этот адский марафон пред-продвижения они бежали как один человек, напрочь заблокировав страх перед будущим. И вот наступила среда. День премьеры. Атриум COEX напоминал разворошенный муравейник. Около трехсот избранных фанатов, выигравших билеты на закрытый показ первой серии, оккупировали пространство вокруг импровизированной красной дорожки за несколько часов до начала. Оглушительный, вибрирующий гул сотен голосов пробивал даже толстые звукоизоляционные стены закрытой вип-гримерной. — Парни, ваш выход через две минуты, — Минхо заглянул в комнату, судорожно поправляя рацию на поясе. Его лицо выражало крайнюю степень нервного напряжения, но в глазах горела гордость. Обещанная Чонсоном служба безопасности отработала идеально — за эти дни в сеть не утекло ни одного лишнего вздоха. — Зал беснуется. Они ждут только вас. Помните: заходим вместе. Хисын стоял перед большим ростовым зеркалом. На нем был безупречный, сшитый на заказ смокинг глубокого темно-синего цвета, который подчеркивал его хрупкую, но статную фигуру. Его сердце билось тяжело, но паники не было. Рядом с ним, отражаясь в том же зеркале, стоял Чонсон — в строгом черном костюме-тройке, идеальный, собранный и сосредоточенный. Чонсон повернулся к старшему, делая шаг ближе. В его глазах, очищенных от пиар-выдержки, на долю секунды промелькнула та самая глубокая, ошеломляющая нежность. Он медленно поднял руку и поправил лацкан смокинга Хисына, едва коснувшись пальцами его груди в районе сердца. — Готов, хён? — тихо, бархатистым голосом спросил младший. — Это финал пред-премьерного ада. Дальше — только наша игра. Хисын посмотрел ему прямо в глаза и впервые за всё время контракта улыбнулся — открыто, мягко и абсолютно искренне. Он сам протянул руку и уверенно перехватил ладонь Чонсона, переплетая их пальцы между собой. — Готов, Чонсон-а. Пошли. Когда тяжелые двери, ведущие к красной дорожке, распахнулись, Хисыну показалось, что на него обрушилась звуковая волна колоссальной силы. Триста человек взлетели в едином, оглушительном крике, который заставил завибрировать стекла в атриуме COEX. «Чонсон! Хисын! Боже мой, они держатся за руки!» «Они настоящие! Посмотрите на них!» «Хисын-и, улыбнись!» Сотни объективов «мастер-ним» мгновенно начали судорожно и часто щелкать, создавая сплошной, ослепляющий белый шум из вспышек. Фанаты буквально плакали от восторга, прижимая руки к груди и протягивая плакаты с их именами. Рейтинги ожидания, которые подогревались сливами и официальным контентом, прямо сейчас трансформировались в чистую, первобытную любовь толпы. Но Хисын больше не слеп от этого света. Он уверенно шел вперед по бархатной дорожке, его шаг был твердым, потому что его ладонь была намертво, надежно зажата в теплой руке Чонсона. Младший шел чуть впереди, слегка прикрывая его широким плечом от самых настойчивых камер, но не отпуская ни на сантиметр. Они остановились у главного пресс-волла под прицелом сотен объективов. Чонсон, не разжимая их замка из пальцев, плавно повернулся к Хисыну, приобнял его свободной рукой за талию, притягивая к себе почти вплотную, и мягко наклонил голову, словно шепча что-то глубоко личное прямо ему в макушку. Зал взорвался таким ультразвуковым писком, что ведущий мероприятия на секунду потерял дар речи. Восторженные фанаты сходили с ума от счастья — для них эта иллюзия была безупречной, идеальной и неоспоримой. Они получили ту самую «реальность», за которую боролись инвесторы. Хисын поднял глаза на Чонсона прямо под вспышками софитов. В этом безумном, кричащем зале, среди сотен чужих лиц и камер, Пак Чонсон смотрел только на него. И в этом взгляде Хисын читал не сценарий дорамы и не пункты контракта. Там была правда, которую Чонсон выплакал на полу разгромленной гостиной. Правдоподобная, пугающая и ставшая для них обоих единственным спасением. Они вместе шагнули в темный зал кинотеатра, оставляя ревущую толпу позади. Экран медленно загорелся, объявляя о начале первой серии «Сквозь призму взгляда», а подлокотник кресла надежно скрыл от всех их пальцы, которые так и остались крепко переплетены в темноте до самого конца показа. Позади был ад продвижения, впереди — трансляция дорамы, но прямо сейчас они оба знали: эту игру они уже выиграли.

***

Время перевалило за два часа ночи. Сеул за пределами тонированных стекол машины казался уставшим, выцветшим мегаполисом, который наконец-то затих под тяжелым слоем зимнего тумана. Хисын сидел на пассажирском сиденье, безвольно откинув голову на кожаный подголовник. Его глаза были закрыты, а бледные пальцы судорожно, на чистых рефлексах, перебирали серебряное кольцо на левой руке. График предпремьерной недели выжал его досуха: тридцать пять интервью за два дня, бесконечные заученные реплики и фальшивые улыбки перед объективами выжгли всё внутри, оставив лишь звенящую головную боль. Он думал, что Чонсон везет его обратно в квартиру в Мапхо, чтобы они могли упасть на кровать и забыться тяжелым сном на те несчастные четыре часа, что оставались до утреннего грима. Но машина вдруг свернула с главного проспекта, углубляясь в темные, пустые кварталы района Сонпха. — Чонсон-а, — не открывая глаз, тихо почесал горло Хисын. Его голос после многочасовых разговоров с прессой был совсем сорван. — Мы поехали не по той дороге. До Мапхо быстрее через мост. Чонсон не ответил. Он лишь плавно крутанул руль, паркуя их массивный внедорожник у глухих, массивных ворот закрытого парка аттракционов «Lotte World». В этот час огромный развлекательный комплекс выглядел заброшенным замком из старой сказки: ни одного туриста, ни одного огонька, только темные силуэты американских горок, уходящие острыми шпилями в ночное небо. Хисын удивленно открыл глаза и повернулся к младшему. Чонсон уже заглушил мотор. — Выходи, хён, — негромко произнес Чонсон, отстегивая ремень безопасности. — Зачем мы здесь? — Хисын нахмурился, глядя на запертые железные ворота. — Парк закрыт уже четыре часа как. Нас поймает охрана, Чонсон-а, если кто-то сделает фото... Пиар-отдел нас просто распнет. — Не распнет, — Чонсон тепло, едва заметно улыбнулся уголками губ — той самой улыбкой, которую он никогда не показывал операторам бэкстейджей. — Один мой старый знакомый по стажировке сейчас работает здесь начальником ночной смены безопасности. Я созвонился с ним час назад. У нас есть ровно три часа, хён. Только у нас двоих. Без камер, без менеджеров и без сценариев. В ту тусклую железную дверь ворот внезапно коротко стукнули. Из темноты показался парень в униформе парка, который быстро приложил карту к электронному замку, приоткрыл проход и понимающе кивнул Чонсону, махнув рукой: «Живее, парни, все камеры в центральном секторе я отключил на техническое обслуживание». Когда Хисын ступил на пустую, идеально чистую бетонную дорожку парка, у него перехватило дыхание. Это было странное, почти сюрреалистичное чувство. Место, которое днем взрывалось от криков тысяч детей и туристов, сейчас встретило их хрустальной, звенящей тишиной. Огромный сказочный замок в центре площади казался спящим великаном. — Пойдем, — Чонсон подошел со спины, аккуратно, но уверенно перехватывая ладонь Хисына. Его пальцы, длинные и теплые, протиснулись между пальцами старшего, закрывая их общий замок. Они двигались вглубь парка медленно, никуда не торопясь, словно смакуя каждую секунду этой украденной у индустрии ночи. Чонсон вел его мимо спящих каруселей к крытому павильону, где внезапно, с глухим щелчком реле, начали один за другим загораться огни. Неоновые вывески, лавки с сувенирами и старые гирлянды залили пустой зал мягким, сказочным розово-голубым светом. Знакомый Чонсона явно постарался: для них включили старый автомат с сахарной ватой. Аппарат мерно зажужжал, наполняя холодный воздух сладким, теплым запахом жженого сахара и ванили. — С ума сойти... — тихо рассмеялся Хисын, глядя, как Чонсон с совершенно серьезным видом берет деревянную палочку и пытается намотать на неё розовое облако сладкой ваты. У младшего, привыкшего держать в руках только дорогие брендовые вещи и сценарии, получалось неуклюже: вата выходила огромной, кособокой и смешной. — Не смейся, хён, я практикуюсь на ходу, — проворчал Чонсон, но в его глазах горело такое чистое, мальчишеское озорство, какого Хисын не видел в нем никогда. Чонсон повернулся и протянул эту огромную розовую массу Хисыну. Старший наклонился вперед и аккуратно откусил кусочек. Сладкие нити мгновенно растаяли на языке, возвращая его куда-то далеко в детство, в те времена, когда слово «рейтинг» еще не существовало в его мире. Он замарал кончик носа в липком сахаре. — Эй, стой, — Чонсон тихо хмыкнул. Он не стал тянуться за салфеткой. Младший сделал полшага вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, поднял руку и очень мягко, подушечкой большого пальца стер розовый сахар с носа Хисына. Его ладонь задержалась на щеке старшего. Пальцы Чонсона были теплыми, пахнущими ванилью, а его взгляд... В его темных глазах, сфокусированных на лице Хисына, было столько концентрированной, невыносимой нежности, что у старшего болезненно и сладко сжалось сердце. — Ты такой красивый, когда не пытаешься контролировать каждый свой вдох, хён, — хрипло, почти шепотом произнес Чонсон. Хисын прикрыл глаза, поддаваясь навстречу его ладони, прижимаясь щекой к его теплой коже. Вся та усталость, что копилась в его мышцах последнюю неделю, вся та давящая тяжесть от тридцати пяти интервью в секунду испарилась, уступая место абсолютному, звенящему счастью. Ему не нужно было подбирать слова. Не нужно было думать о ракурсе для камеры. Они дошли до старой двухэтажной карусели с деревянными лошадками — той самой, что всегда крутится в романтических фильмах. Аттракцион не двигался, но на нем горели тысячи маленьких желтых лампочек, создавая вокруг золотистый, теплый ореол. Чонсон запрыгнул на платформу первым, протягивая руку Хисыну. Они сели прямо на деревянный настил карусели, прислонившись спинами к центральной зеркальной колонне. Вокруг них отражались тысячи огней, двоя и троя их силуэты в золотом тумане. Было холодно. Зимний ночной воздух пробирался под куртки, и Хисын едва заметно поежился, пряча нос в высокий воротник своего серого худи. Чонсон среагировал мгновенно. Он расстегнул свою массивную кожаную куртку-авиатор, потянул Хисына за плечо на себя и буквально утянул его в свои объятия, укрывая широкими полами тяжелой кожи. Хисын чувствовал, как мерно и сильно бьется сердце Чонсона под его ухом — сто ударов в минуту, но этот ритм был самым безопасным и успокаивающим звуком во вселенной. — Твои руки совсем ледяные, — Чонсон перехватил ладони парня, пряча их в своих, горячих руках. Он начал медленно, бережно растирать его пальцы, то и дело поднося их к своим губам и согревая своим теплым дыханием. Хисын смотрел на то, с какой аккуратностью и покорностью этот сильный, гордый парень заботится о нем в темноте пустого парка. Чонсон целовал его замерзшие костяшки пальцев, его серебряное кольцо, перебирал каждую фалангу так, словно держал в руках величайшую драгоценность, которую боялся сломать. — Чонсон… — тихо позвал Хисын, чувствуя, как к глазам подступают глупые, но такие очищающие слезы счастья. — М-м? — младший не отрывался от своего занятия, мягко целуя ладонь Хисына прямо в центр, в линию жизни. — Спасибо тебе. За то, что вытащил меня оттуда. Из того кабинета директоров. Из тех вспышек. Мне казалось... мне казалось, что я снова начинаю задыхаться. Но сейчас я дышу. Чонсон замер. Он перестал растирать его пальцы, сильнее сжал его ладонь и уткнулся подбородком в макушку Хисына, глубоко вдыхая запах его волос, в которых еще остался слабый аромат студийного лака. — Я никогда больше не позволю тебе задохнуться, хён, — тихо, но с какой-то железной, нерушимой клятвой в голосе ответил Чонсон. — Пусть они пишут свои графики, пусть забивают аэропорты сасэнами. Эта неделя закончится. Контракт когда-нибудь тоже закончится. Но эту ночь у нас никто не сможет забрать. Она только наша. Они просидели на этой золотой карусели больше двух часов. Они не катались на американских горках и не кричали на аттракционах. Они просто сидели в обнимку в самом центре спящего Сеула, пили остывший кофе из бумажных стаканчиков, который принес им начальник смены, тихо смеялись над какими-то глупыми моментами со съемок. Когда стрелка часов приблизилась к пяти утра, и на горизонте за панорамным куполом парка начала брезжить узкая, бледно-серая полоса рассвета, ворота тихо открылись, выпуская их обратно к машине. Через три часа им нужно было стоять в идеальных смокингах на очередном круглом столе перед тридцатью журналистами. Их лица снова должны были принять маски безупречных актеров, а пальцы — занять выверенные пиар-отделом позиции. Но садясь в минивэн, Хисын поймал взгляд Чонсона в зеркале заднего вида и открыто, счастливо улыбнулся. Защитная броня вернулась на их плечи для внешнего мира, но внутри нее теперь горел тот самый золотой свет старой карусели, который грел их до самого конца этого долгого двухлетнего марафона.