Вскрытая карта

У Макса Ферстаппена красивые руки. Мысль приходит случайно, когда они стоят рядом, выходя из паддока. Оскар наблюдает, как чемпион подписывает несколько переданных ему фотографий — пальцы ловко работают с ручкой, скользят по вещам, которые ему протягивают. Ногти коротко подстрижены, короче, чем у самого Оскара. На основании больших пальцев и на ладонях — мозоли, заработанные годами тяжёлой работы на трассе, но ухоженные, смягчённые. На секунду Оскар задаётся вопросом, пользуется ли Макс Ферстаппен увлажняющим кремом для рук. Он знает, что некоторые гонщики пользуются — ему самому говорили, что сухая кожа может доставлять дискомфорт в перчатках. Но почему-то раньше он никогда не думал об этом, глядя на кого-то другого. Мысль исчезает так же быстро, как и появилась, утонув в шуме, в голосах толпы вокруг. Это не та мысль, которой он придаёт значение. Оскар отпускает её без сожаления, сосредотачиваясь на собственных руках, подписывая вещи, которые ему передают: кепки, фотографии с его лицом в нелепых выражениях — это вызывает лёгкую улыбку, — модели его машины и шлема. Он делает шаг ближе к баррикаде, наклоняется для фото, его губы растягиваются в улыбку. Улыбка исчезает, когда приходит другая мысль. Случайная, мимолётная, но разрушительная тем, что приносит с собой. Мысль о том, каково это было бы — если бы пальцы Макса коснулись его лица. Тёплая ладонь на челюсти, лежащая тяжело, большой палец, скользящий по скуле, успокаивающий. Были бы его руки такими же мягкими, как выглядят? На секунду взгляд Оскара становится расфокусированным, когда вспышка бьёт ему в лицо. Он не улыбается, брови приподняты не от поддержки фаната рядом с ним, а от собственного хода мыслей. Почему Макс стал бы касаться его лица? Почему он хочет, чтобы Макс коснулся его лица? Это выбивает его из колеи. Настолько, что он замирает на месте, всё ещё позируя для фото, которые уже сделаны. Он бросает взгляд на Макса — тот всего в нескольких шагах, тоже попал в объективы, вежливо улыбается, опираясь на баррикаду. На мгновение их взгляды встречаются, когда голландец смотрит в его сторону. Макс приподнимает бровь, его губы опускаются из улыбки в выражение, которое Оскар читает как «хочу домой», на секунду. Оно легко исчезает, когда он поворачивается обратно к людям, собравшимся ради него, и тянется за другой ручкой, снова улыбаясь. Взгляд Оскара падает на его руки, двигающиеся по очередной кепке. Хм. У него красивые руки. Настолько красивые, насколько вообще руки могут быть. Сильные. Умелые. Его вырывает из размышлений пиар-агент, который приближается, чтобы мягко увести его с места, где он застыл, к другим фанатам дальше по баррикаде. — Да, конечно, — бормочет он, качая головой, пытаясь выбросить из неё образ рук Макса. Он натягивает улыбку, заставляет свой разум замолчать, чтобы двигаться эффективно, пока ему передают всё новые вещи на подпись. Но образ — упрямый, никуда не уходит, прочно укореняется, застревает на переднем плане его сознания. Почувствовал бы он мозоли, если бы Макс коснулся его лица? Зацепился бы большой палец за веснушки на крыле его носа? Скользнул бы плавно? Насколько тёплым было бы прикосновение? Мысль снова сотрясает его, хотя он старается не замирать в этот раз, натягивая улыбку — пусть и маленькую — для новых фото. Почему он вообще об этом думает? Руки Макса — просто руки. Мужские руки, большие, наверное, больше его собственных, хотя ничего особенного. Так почему он не может выбросить их из головы? Должно быть, сказывается усталость после тяжёлой гонки. Оскар встряхивается, пытаясь отогнать мысли. По крайней мере, пытается. Он выдавливает из себя слова, благодарит нескольких человек, толпящихся у баррикады, затем отступает назад, получив одобрительный кивок от сотрудников McLaren, с которыми вежливо прощается. И только когда он поворачивается к парковке, к нескольким машинам, выстроенным там, он чувствует, что его рабочий день наконец подошёл к концу. Макс всего в нескольких шагах позади, он понимает это, когда слышит хриплый звук его голоса — он разговаривает со своей командой, тоже прощаясь. Оскар замедляется настолько, чтобы мужчина догнал его, поправляя лямку сумки на плече. С ним легко начать светскую беседу, когда он это делает — ничего важного: о том, как они пережили эти трудные выходные, — Оскар вставляет комментарий о погоде для убедительности. Всё равно они не будут говорить часами. Они почти у цели. Подняв взгляд, он видит машину Макса, припаркованную рядом с его собственной — RS8 вдвое выше McLaren, которую Оскару выдали на выходные. Они стоят рядом, когда доходят до машин. Затем Макс поворачивается к нему. Когда тот поднимает руку — мимолётно, необоснованно — Оскар ожидает, что она опустится ему на щёку, как он думал раньше, как в образе, который предоставил его разум. Конечно, этого не происходит. Нет причин. Тепло ладони Макса опускается ему на плечо вместо этого, слегка похлопывает пару раз, а затем задерживается на мгновение — как он сделал бы с любым другим гонщиком в любой другой день. В этом прикосновении нет ничего необычного. — Хорошая гонка, — говорит Макс, но Оскар так поглощён своими мыслями, что отвечает лишь нечленораздельным звуком согласия. Пальцы Макса сжимают его плечо. Оскар, прежде чем успевает себя остановить, опускает взгляд на них. Должно быть, это посылает не тот сигнал. Макс колеблется секунду, затем убирает руку с лёгким хмурым взглядом — Оскар в шаге от того, чтобы сделать шаг ближе и сказать, что он не хотел, чтобы прикосновение прекращалось, но разве это не прозвучит странно? Он проглатывает слова и вместо этого неловко разворачивается, сжимая собственные руки в кулаки, ногти впиваются в ладони. Это точно усталость берёт своё. С чего бы ему ещё так себя вести? Он забирается в машину с тяжёлым вздохом, щёки горят. Он заставляет себя не оглядываться, пока дверь не закрывается за ним, а машина Макса не оказывается в зеркалах.

***

Он забывает о руках Макса. По крайней мере, пытается. Какое-то время он о них не думает — это обнадёживает, пока не перестаёт быть таковым, пока мысль не возвращается снова, когда они на подиуме, из всех мест. Макс стоит рядом с ним, на верхней ступени. Его руки рассеянно скользят по передней части комбинезона, следуя за швами ткани, за красными нитками, идущими по тёмно-синему материалу. Оскар замечает движение, звуки толпы вокруг на мгновение отдаляются. Они выглядят такими же мягкими и здесь, почти через два часа, проведённых в грубой ткани перчаток. Оскар тяжело сглатывает, заставляя себя перестать пялиться. Он знает, как будут выглядеть фотографии в интернете, если он продолжит смотреть на Макса, особенно когда тот стоит на ступень выше, заставляя его наклонять голову и смотреть вверх. Он видел достаточно таких фото. Вместо этого он смотрит обратно в толпу, находит точку для фокуса — развевающийся флаг — и натягивает улыбку, слушая голландский гимн, который не может заглушить шум радостных криков и толкающихся тел. К тому времени, как музыка стихает, руки Макса всё ещё у него в голове. Это нелепо. Становится не лучше, когда их приглашают отпраздновать, когда Макс подхватывает бутылку шампанского у своих ног и начинает распылять сначала на Ландо, который на третьей ступени, ярко улыбаясь, затем на Оскара. Он держит горлышко бутылки одной рукой, основание — другой, наклоняя стекло в разные стороны. Это так отвлекает, что Оскар выдыхает удивлённый звук, быстро моргая, когда брызги попадают ему в лицо. И хотя он пытается ответить, он не такой меткий, как Макс. Его шампанское в основном попадает на пол, разбрызгиваясь поверх их ботинок. Но Макс и Ландо смеются, поэтому он тоже смеётся — немного рассеянно, немного задыхаясь. И когда струя Макса иссякает, когда остаётся только тонкая полоска пузырьков, и он поднимает бутылку над головой Ландо, взгляд Оскара автоматически находит эти руки снова. Они красные на костяшках, вена выступает на тыльной стороне одной ладони, блестит влажной от шампанского. Большой палец Макса нажимает на край горлышка, выдавливая каждую последнюю каплю. Это заставляет Оскара замереть, потому что его разум подкидывает другие образы — настолько яркие, что он вздрагивает. Откровенные образы того, как руки Макса должны выглядеть вокруг… ну. Это ново. Он тяжело сглатывает, покачиваясь на месте. Бутылка в его руке грозит упасть, стекло внезапно становится тяжёлым. Он наклоняется, чтобы быстро поставить её, делая несколько глубоких вдохов. Когда он выпрямляется, Макс рядом — собранный, близко. — Ты в порядке? — спрашивает он. Оскар снова давится словами. Его щёки заливаются краской, пока он пытается найти слова. Да, он в порядке, всё хорошо, он только что получил подиум. Было бы идеально, если бы его мозг не пытался саботировать его. Становится хуже, когда Макс приближается, брови сведены. Оскар резко поднимает взгляд — грудь Макса почти касается его собственной — и моргает, когда руки Макса поднимаются. Его хватают за плечи, ладони Макса тёплые вокруг бицепсов, даже через влажный гоночный комбинезон. Его сейчас обнимут? Разум Оскара замирает, всё его тело каменеет. Но ничего не происходит. Макс просто использует свою хватку, чтобы подвинуть его в сторону, и проходит мимо, обратно на верхнюю ступень, за своим трофеем. О, думает Оскар, следя за движением. Он так сильно пялится, что Макс приподнимает бровь, когда поворачивается обратно и видит, что Оскар всё ещё стоит на его пути, не двигаясь. — Приятель, — начинает он. Этого достаточно, чтобы заставить Оскара сдвинуться с места. — Я в порядке! — говорит он, встряхиваясь, поднимая руку, чтобы поправить кепку, сползшую слишком низко на волосы. Он пытается отступить, хотя трудно оторвать взгляд от Макса. От раскрасневшихся щёк, ярких глаз, капель шампанского, застывших на ресницах. От насмешливого изгиба его губ и капель, собравшихся там, в короткой бороде. Он отводит взгляд на секунду дольше, чем нужно. — Я в порядке, — повторяет он, хотя не уверен, что звучит убедительно. — Хорошая гонка. Это было… Да. Хорошая гонка. Макс кивает, его губы растягиваются в ободряющую улыбку. Но затем его рука — та, что не держит трофей — поднимается. Оскар убегает до того, как та успевает до него дотянуться. К тому времени, как он пересекает площадку обратно ко второй ступени и оглядывается, рука Макса снова опущена вниз. Он смотрит на Оскара вопросительно, голова наклонена в сторону, очевидно, пытаясь понять, что происходит. Они смотрят друг на друга секунду, прежде чем Макс отходит к Ландо — тот стоит ближе, чем Оскар, — и начинает непринуждённую болтовню, как они обычно делают на подиумах. Такую, в которой Оскар участвовал бы, если бы не был так выбит из колеи. Когда рука Макса падает на плечо Ландо, и Ландо наклоняется к ней, игриво ударяясь их плечами, у Оскара в животе что-то переворачивается. И с чего бы? Эти успокаивающие прикосновения случаются всё время, он никогда не думал дважды, когда кто-то хлопал его по спине. Нелепо, что он позволил себе так зациклиться на этом сейчас. Он фыркает, качая головой, собирает свой трофей, делает паузу, чтобы посмотреть на серебряный блеск, чтобы сделать несколько глубоких вдохов и собрать фокус, прежде чем повернуться к двум другим гонщикам и присоединиться к их обсуждению гонки. И если он стоит на шаг позади, если не позволяет себе приблизиться — то это совершенно неосознанно. Совсем.

***

Он всё ещё переживает свою победу, когда на следующий день возвращается домой. Девушка, с которой он встречается, с которой его пару раз сфотографировали за последние несколько месяцев, тащит его в шикарное место в Монако — с приглушённым светом и музыкой чуть-чуть слишком громкой, где напитки до смешного дорогие. Он всё равно покупает много, кивая всякий раз, когда она заказывает очередной приторный коктейль. У них это не серьёзно, по правде говоря, но видимо достаточно серьёзно для других, чтобы её имя начало появляться в новостях. Он не приводил её в паддок, честно говоря, не думает, что приведёт, но приятно иметь к кому возвращаться, кого-то, кого можно обнять ночью, кто будет хвалить его за успехи в выходные. И с ней легко. Они никогда не ссорились — хотя у них и не было повода, учитывая, насколько занят Оскар гонками. За вечер он выпил несколько напитков — сначала пиво, потом что-то покрепче, медленно, стараясь себя ограничивать. Он не пьян, но и не совсем трезв. Лёгкий дурман помогает расслабиться, забыть о бесконечном потоке ментальных образов и мыслях, которые бесцельно кружат, преследуя его последние несколько гонок. Глупо так зацикливаться на Максе. На руках Макса. Почему? Нет причин думать о них так часто, но вот он здесь, гадает, где сейчас руки Макса. Наверное, на руле, в его симуляторе. На секунду Оскар задаётся вопросом, как они выглядят, когда он пилотирует. Сжимает ли пальцами руль? Проводит ли по коже, как он сам? Проводит ли Макс пальцами по переключателям, когда перещёлкивает передачи? Он стонет в свой бокал так громко, что девушка поворачивается к нему от подруги, с которой болтала. — Что случилось? — спрашивает она. Он беспомощно пожимает плечами, качая головой. Он ей точно не расскажет. — Ничего, просто… думаю о следующей гонке, — бормочет он, достаточно громко, чтобы быть услышанным сквозь музыку. Она закатывает глаза — как всегда, когда он слишком сосредоточен на работе — и мягко тянет его к себе. Её тонкие пальцы обхватывают его запястье, тянут, пока он не ставит бокал, её ногти скользят по его ладоням. Она тянет его на танцпол. Обычно он отказывается, находит любой предлог, чтобы остаться в углу, который они заняли, но в этот раз — нет. Он идёт за ней, позволяет притянуть себя ближе, пока они не оказываются вплотную, и прячет лицо в изгибе её шеи, вдыхая духи, которые подарил ей на день рождения — знакомый запах, который он выучил за последние несколько месяцев. Это почти отвлекает. Он покачивается в такт битам, чему помогает дурман алкоголя. Но когда её руки тянутся к нему — одна ложится на затылок, другая запутывается в его волосах — внезапно это ощущается неправильно. Но не должно ведь. Никогда не ощущалось неправильно. Нет причин, чтобы сейчас ощущалось. Но ногти слишком длинные там, где царапают его кожу головы, пальцы слишком короткие, когда скользят по его волосам. Это не те руки. Мысль пугает. Что с ним случилось, что он так зациклен на этом? Он снова пытается отвлечься, наклоняется для поцелуя — то, чего обычно не делал бы публично — но не знает, как ещё спастись от надвигающихся мыслей. Это опасно из-за множества людей вокруг с телефонами в руках, и он знает, что пожалеет об этом утром, когда Марк будет отчитывать его за репутацию и имидж, но это помогает отвлечься в моменте. Он вздыхает в её губы, плечи расслабляются на долю, он приоткрывает губы, прижимается ближе. Его руки скользят по её талии, по ткани платья, находят замысловатый вырез, достаточно открытый на спине, чтобы почувствовать тепло её голой кожи. Знакомая территория. Это хорошо. Это именно то, что ему нужно. Когда они уходят из заведения — после ещё пары напитков, ещё пары поцелуев, — руки Макса больше не у него в голове. Он чувствует вкус клубничной помады, когда облизывает губы, его рубашка пропиталась запахом её духов настолько, что он заполняет нос, когда он поворачивает голову. Они добираются до его квартиры достаточно легко, сбрасывая одежду, как только оказываются за дверью. Это тоже знакомо. Оскар ведёт её в постель, укладывает, и теряется в моменте. Только мгновение спустя, когда их позиции меняются, когда он оказывается на спине, её вес сверху, руки скользят по его груди, мысли возвращаются. Он спотыкается в движениях, его мысли уносятся к рукам Макса. Снова. Это должно было бы заставить его остановиться. Должно было бы заставить его сморщить нос от мысли о том, какими были бы пальцы Макса, скользящие по его груди, как её, касающиеся сосков достаточно, чтобы он зарычал. Но не заставляет. Это заставляет его тяжело сглотнуть от жара, поднимающегося в животе. Он моргает в потолок, пытаясь заставить себя думать о чём-то другом. О чём угодно. Но ничто не приходит на ум. Он смотрит на неё. На её грудь, подпрыгивающую с каждым движением бёдер, на её длинные волосы, движущиеся в ритме их тел. Но ничто не помогает. Он фыркает, толкает её бёдра, достаточно чтобы она поняла сигнал и сползла с него, двигаясь, пока снова не оказывается на простынях, пока он не может схватить её тонкие запястья одной рукой, пока не может уткнуться лицом в её грудь и подобрать свой ритм заново, закрыв глаза в концентрации. Он так старается удержать образ рук Макса на расстоянии, что удивляется, когда появляется новый. Руки Макса — сильные, толстые. Запястья, которые не поместились бы в его ладонях, как её. Грудь Макса, широкая, но выглядящая мягкой, которая, наверное, была бы твёрже под его подбородком. Это заставляет его ахнуть в её тёплую кожу, сбиться с ритма. Это не мысли, которые ему удаётся держать в стороне. Когда он кончает, мгновение спустя, они всё ещё преследуют его, выжженные за веками. Что со мной не так? — не может не задаться он вопросом, пытаясь отдышаться, лицо всё ещё спрятано, даже когда она шепчет ему в ухо хвалебные слова. Так продолжаться не может. Он не может продолжать думать о Максе так.

***

Это происходит снова. На самом деле, происходит слишком часто. Достаточно, что Оскар чувствует себя преследуемым всякий раз, когда они оказываются в постели. Достаточно, что он больше не инициирует близость — из страха, что может всплыть в его голове. Он никогда не задавался этим вопросом раньше, но начинает думать о себе, о своей сексуальности. Он начинает смотреть на других мужчин. Может, это оно. Может, это кризис сексуальности. Разве нет? Хэтти недавно призналась — может, это его мозг бессознательно перестраивается, думает он, копируя то, что сделала она. Она отправила длинное сообщение в семейный чат о том, как это важно для неё, как это всегда было её частью, как она больше не хочет это скрывать. Родители приняли её с распростёртыми объятиями, да и Оскар никогда не сомневался, что будет иначе. Хотя он не припоминает, чтобы когда-либо смотрел на мужчин, не видит, как это могло быть частью его личности, не думает о себе как о каком-то другом, чем был пару недель назад, он всё равно начинает смотреть на своё отражение в зеркале иначе. К удивлению, он обнаруживает, что его не беспокоит тот факт, что ему могут нравиться мужчины. Не беспокоит, что его могут не принять — ему вообще всё равно на это. Его беспокоит, что это возникло так внезапно. Он думает об этом много раз, размышляет, рационализирует. Он знает, что быть геем — нормально. Он слышал это много раз. Но он же не гей, правда? Ему нравится его девушка. Ему нравятся тихие моменты, которые они проводят вместе. Ему нравится иметь кого-то рядом, нравится целоваться, нравится, когда его обнимают, когда есть рука, которую можно держать. Было бы ему так же хорошо, если бы всё это он делал с мужчиной? Вопрос поражает его, когда он бежит на беговой дорожке однажды, погружённый в размышления — к чему он пристрастился в последнее время. Настолько, что ему приходится остановиться, чтобы не упасть. Он полагает, что был бы не против. Делает ли это его геем? Не совсем. Ему всё ещё нравится его девушка. Ну, ему нравится мысль о ней. Ему нравится иметь кого-то рядом. Господи, он в заднице, не может не думать он, держась за поручни беговой дорожки одной рукой, проводя пальцами по влажным волосам другой. Он тяжело дышит, глядя на вид перед собой через большое окно тренажёрного зала — Монако раскинулось у его ног. И всё же осознание оказывается не таким, как он думал. Оно не сотрясает его мир, только ощущается как вытертый запотевший иллюминатор. Мир сужается, становится чище, острее — но не сильно отличается. Он начинает смотреть после этого. На мужчин вокруг него. Потому что можно же просто смотреть, правда? Всё нормально. Он делает это только чтобы помочь себе, понять, что всё это значит. И 2024 год на дворе. Мужчины могут смотреть на других мужчин. Он, по-видимому, один из этих мужчин, который иногда смотрит на других мужчин. Всё ещё немного удивительно, как мало вины он чувствует, когда смотрит. И как он обнаруживает, что не особо скучает по своей девушке. Это так же удивительно, хотя вызывает куда больше вины, когда он начинает смотреть и понимать, что да, ему нравятся изгибы мышц на телах мужчин, которых он встречает в тренажёрном зале — голые, потные — но он не думает о них снова, когда возвращается домой. Он не думает о них так, как думает о руках Макса. О плечах Макса. Он не пялится на них так, как пялится на Макса, когда тот проходит по паддоку, когда вылезает из машины, когда поднимается на подиум — образы сохраняются надолго после того, как он возвращается в свою квартиру. И вот в чём проблема, правда? Дело не просто в мужчинах. Он полагает, что справился бы с этим достаточно хорошо. Справился бы, наверное, это было бы не так уж плохо. Но дело-то в Максе. Вот в чём его проблема.  В ком его проблема. Он пытается вспомнить, когда это могло начаться, и спустя несколько недель понимает, что всегда смотрел на мужчин — просто не осознавая этого, в отличие от того, что он думал сначала. Он отмахивался от этого как от спортивного интереса — пялился на товарищей по команде и других гонщиков, на блестящие тела в душевых, сравнивая мышечную массу тут и там. Он отмахивался от этого как от того, что любой начинающий спортсмен делает, чтобы сравнивать себя с другими в своём виде. Наверное, это не совсем то, что он думал. Но с Максом, ну. Ну это другое. Смотрел ли он на Макса так раньше? Когда это началось? Наверное, тут тоже есть спортивный интерес. Макс, ну. Он чемпион. Конечно, Оскар равнялся на него годами. Конечно, он слушает каждое слово Макса, конечно, смотрит на движения Макса, чтобы изучать их для будущих гонок, конечно, смотрит на мужчину, когда тот в своей машине. Это же нормально, правда? Он равнялся на Ландо. На Марка. На любого сильного гонщика, с которым пересекался. Но никогда не смотрел на них так. Но с Максом трудно понять, что это не только это. Это что-то большее. Он помнит, как смотрел по телевизору, когда Макс одерживал свои первые победы. Помнит, как вытягивал шею, когда его пригласили на Гран-при — ещё не в Формуле-1, но так близко к ней — пытаясь поймать его взгляд. Помнит рукопожатие с Максом в свой первый год — задержал дыхание, впечатлённый самой статью мужчины. Помнит свой первый подиум — и волнение от того, что он будет с Максом. Легко понять тогда, что что-то всегда было. Просто он не открывал глаза достаточно широко, чтобы увидеть. Но теперь это легко. Так же легко понять, что это — что бы это ни было — не совсем о руках Макса. Не только. Это всё в нём. Это его широкие плечи, его сильные руки. Это линии его шеи. Изгиб спины, толщина бёдер. Изгиб его улыбки, синева его глаз. Это то, что делает других мужчин не совсем подходящими, а Макса — идеальным. Это то, как он создан для спорта, как он отдаёт каждый сантиметр своего тела своей цели, своей машине. Может, это оно. Или, может, это мягкость, нежность, которая проявляется вне трассы. И его руки — маленькое наваждение, которое преследовало Оскара неделями? Его руки — вместилище дара, таланта, которым Оскар так восхищается. Это они привели Макса к трём чемпионствам. Это они ведут его к четвёртому, к величию, к тому, чтобы его имя вырезали на трофеях, в истории. В течение последних нескольких гонок года, когда он продолжает отвлекаться всякий раз, когда они сталкиваются, или когда пялится на Макса на подиуме, Оскар наконец понимает, почему руки Макса привлекательны. Красивые руки — да, конечно. Но они хранят так много. В самом конце сезона, когда он смотрит, как Макс поднимает трофей, они выглядят особенно хорошо. В этот раз Оскар не пытается отогнать мысли. Он принимает их, позволяет себе представить, каково это — чувствовать умелые руки Макса на себе. Когда он ложится в постель той ночью, он делает это с улыбкой. Конечно, он не выиграл чемпионат, но тепло в груди — когда он позволяет себе думать о руках Макса, когда всматривается в фотографии, заполнившие его ленту, и просто принимает то чувство, которое они вызывают. У Макса невероятные руки, думает он, взгляд скользит к тому, как они сжимали трофей. И ещё — они, наверное, чувствовались бы очень, очень хорошо, касаясь его тела.

***

Когда начинается перерыв, ещё до праздников, он прекращает отношения с девушкой. Это не уродливое расставание. Он говорит ей, что это нечестно — тянуть это, когда он не на сто процентов вкладывается в эти отношения. Говорит, что она ему достаточно нравится, чтобы желать ей лучшего. И хотя сначала ругается, она не выглядит злой. Он думает, что была бы злее, если бы он сказал правду — что он глазел на мужчин последние несколько недель, на одного в частности. Но это его проблема пока. Как бы легко ни далось осознание, он хочет держать его при себе, чувствует, что ему ещё многое нужно в себе понять. Это ощущается освобождающим, несмотря на то, как одиноко становится возвращаться в пустой дом, чувствовать холодные простыни по ночам. По крайней мере, ему не нужно бороться с самим собой, когда он достаёт ноутбук и начинает просматривать видео, которые начал открывать в последнее время. Видео с мужчинами. Мужчины с мужчинами, занимающимися сексом. Он смотрит внимательно, осознанно, как смотрел бы сводки гонок, телеметрию, данные. Он быстро понимает, что ему это подходит. Руки, как ни удивительно. Ему нравится смотреть видео, где мужчины касаются друг друга — не только явно, но и в объятиях, в удерживании. Это не так уж отличается от видео, которые он смотрел ранее. Оно даже похоже, находит он. Прикосновения, позы — всё то же самое. Он не думает над тем, на чьей он стороне. Это осознание приходит само по себе. Понимание того, что он не хочет, чтобы Макс лежал лицом вниз на матрасе, как он всегда представлял с девушкой. Понимание, что он не хочет Макса на четвереньках впереди себя. Потому что в его сознании, когда он думает о себе в таких ситуациях, есть только Макс. Он хочет рук Макса вокруг себя, хочет бёдер Макса по обе стороны от своих, хочет груди Макса — либо прижатой к его спине, либо к его собственной груди. Он хочет член Макса рядом со своим. Член Макса внутри себя. Просмотр, анализ медленно превращаются в практику. Он трогает себя, экспериментирует. Сначала неуклюже, пальцы нерешительные, но это ощущается гораздо лучше, чем он думал, — что обнадёживает. Как бы ни легко дались осознания, он почему-то боялся, что это будет фантазией, тем, что ему нравилось только в мыслях. Но это совсем не так. Он кончает сильнее, чем за последнее время, в первый раз, когда его собственные пальцы нажимают там, где никто раньше не касался, проникая за скрытые границы. Трудно не сойти с ума от этого, трудно заставить себя думать о чём-то другом — настолько хорошо это ощущается. В какой-то момент, будучи один в Монако, он думает найти мужчину, чтобы поэкспериментировать. Думает о том, каково это было бы, что бы он чувствовал. Но быстро отмахивается от этой мысли. Пока будет лучше держать это при себе, позволить себе исследовать дальше. Это всё ещё так ново. И, тайно, он надеется, что руки, которые однажды коснутся его, будут не чьими-то, а определенными , которые он скоро увидит снова — и так почти каждые выходные.

***

Каким-то образом он ожидает, что вернётся с каникул чувствуя себя изменившимся человеком после недель размышлений и экспериментов в одиночестве. Но нет. Всё как будто не изменилось. Он всё тот же, в глубине души всё та же страсть к победе, он думает о гонках большую часть времени. Единственное, что изменилось — когда мысли о руках Макса приходят в голову, он перестаёт их отвергать. Он принимает их целиком и полностью. Кажется, это даже помогает, как-то. Он соединяет всё воедино, когда возвращается мыслями к гонкам перед началом сезона, начинает подготовку. Да, руки Макса выглядят красиво. Но что они сделают, чтобы найти апекс в этом конкретном повороте? Как они будут выглядеть, нажимая на кнопку DRS, когда они это сделают? Когда он возвращается к работе, у него есть цель. Побеждать, быть на подиумах, быть на верхних ступенях. Потому что это то, чего он всегда хотел, над чем работал годами — да. Но мысль о том, что он может быть там, наверху, с Максом, может впечатлить его, привлечь его внимание — это тоже приятно. Ну, это более чем приятно. Это искра, которая горит низко, которая грозит сделать его диким, когда он возвращается в машину — ещё до этого. Он понимает, что больше не хочет избегать чемпиона, почти морщится, вспоминая, как он сбегал от прикосновений во время их последних взаимодействий. Надеюсь, Максу всё равно. Может, он вообще ничего не заметил — это было бы обнадёживающе. По крайней мере, новый сезон означает, что у него будет много возможностей перерасти это — и вставить пару своих прикосновений. И, может быть, может быть, Макс сможет увидеть, заметить, что было у него в голове так настойчиво последние несколько месяцев. Он много думал о том, как ему следует это показывать, как это может быть принято. Макса не видели ни с кем уже давно — после расставания, которое было таким же публичным, как и его прошлые отношения. Не похоже, чтобы он с кем-то встречался, даже не похоже, чтобы он интересовался этой частью жизни — с чем Оскар сейчас себя идентифицирует, — но это не оставляет много подсказок о том, может ли он быть открыт, может ли интересоваться мужчинами. Оскаром. Так что этот сезон будет проверкой тоже. Посмотреть, сможет ли Макс ответить взаимностью. Если не сможет? Что ж. Оскар полагает, что в море много рыбы. Он не видит себя смотрящим на кого-то ещё так, как смотрит на Макса, но обещает себе, что попытается, если из этого ничего не выйдет. Но если сможет — руки Макса будут заняты. Он начинает собирать подсказки, как только возвращается в MTC, когда погода ещё холодная, а двигатели ещё не готовы, он всё ещё торчит на симуляторе. Легко вернуться к Ландо — и к их непринуждённой болтовне, выстроенной между ними, к общему смеху и тихим серьёзным обсуждениям между кусками контента и брифингами. Ландо знает Макса. Знает его уже много лет. Так что вбрасывать незаметные вопросы тут и там не кажется странным, кажется хорошим способом начать. Конечно, иногда незаметность выходит покурить. Они сидят рядом на диване за несколько дней до тестов, бездельничая, пока администраторы решают, каким будет следующий контент для съёмок. Он наклоняется к Ландо. — Думаешь, на сетке есть гей? — выпаливает он, голос тихий. Это так внезапно, что прерывает Ландо на середине монолога, который Оскар даже не заметил, что тот начал. Он морщится от собственной невежливости, шепчет «извини». Мало того, что он не слушает своего напарника, он ещё и перебивает. Макс снова всплывает в его мыслях, отвлекает. Когда он поднимает взгляд, Ландо застыл. Руки всё ещё подняты в жестах, которые он делал. Удивление написано на его лице — приподнятые брови, расширенные глаза, приоткрытые губы. Проходит несколько секунд, прежде чем он возвращает свои черты в более нейтральное выражение, и к тому времени любопытство сменило первоначальное удивление, на его лице начинает расти маленькая улыбка, одна бровь всё ещё приподнята. — Извини. Странный вопрос. Я просто… мне было интересно. Потому что этого никогда не говорили вслух, — добавляет Оскар, чтобы смягчить вес вопроса, опуская взгляд обратно на свои руки, сложенные на коленях. Но он быстро смотрит обратно на Ландо — не может притворяться, что ему всё равно, каким будет ответ. — Я имею в виду, — начинает Ландо после очередной паузы, пожимая плечами. — Один из десяти, да? Так говорят? И нас тут двадцать. Значит, как минимум два парня должны быть… ну по статистке… статически. Оскар мычит. Он слышал о статистике, конечно, но никогда не задумывался, насколько она может быть точна в его кругах — среди друзей, семьи, их общих кругов в спорте. Он знает геев. Не уверен, что знает одного из десяти. Он не отвечает, погружённый в размышления, позволяя тишине растянуться между ними. Ландо, должно быть, думает, что он не удовлетворён ответом, потому что продолжает. — Я не знаю наверняка, приятель. Никто не говорил мне «я гей». Но я знаю некоторых, кто… ну. Тусуешься немного, и разве важно, девушка это или парень? Оскар резко поднимает взгляд. Да, хочет сказать он инстинктивно. Конечно, важно. Это не одно и то же, совсем нет. И в то же время у него было два месяца, чтобы понять, что это не так важно, как он думал. Его губы приоткрываются, но слова не приходят. Ландо продолжает, избавляя его от необходимости говорить. — Но если отвечать на вопрос — да, думаю, какой-то гей на сетке есть. И это, наверное, кто-то, кого ты меньше всего ожидаешь. Типа — Лэнс, — бросает Ландо. Он замолкает, взгляд становится отстранённым на несколько секунд, затем он слегка морщит нос. — Или нет. Кто знает. Может, кто-то из новичков. Оскар фыркает, сдерживая смех, пока Ландо, кажется, размышляет о каждом новичке и о том, подходит ли тот под это описание. Мысль о том, что Ландо будет делать это со всей сеткой — и в конце концов с ним, — заставляет его искать отвлечение, снова заговорить, слова торопливые. — Может, Макс, — пробует он. Не уверен, звучит ли это как шутка, которую он имел в виду, или как серьёзный вопрос. Наверное, что-то среднее — судя по тому, как глаза Ландо устремляются к нему, и как проходит несколько секунд, прежде чем тот задумывается. — Не знаю, приятель. Я имею в виду, почему бы и нет. Не то чтобы он был с какой-то девушкой, да? И он вроде любит тусить. Любил. Давно не видел его в клубе. Но, как я и сказал. Особенно в Монако — кому какая разница, с кем ты спишь, да? Так что кто знает. И даже если он не гей, он выглядит как человек, который пробует всё хотя бы раз, правда? Оскар мычит, наклоняя голову, обдумывая это. В словах Ландо есть смысл. — Но кто знает. В любом случае — Оск. Просто чтобы ты знал: это было бы нормально. Ну, если бы кто-то был геем. Оскар поднимает взгляд, потом смотрит ещё раз, когда вес взгляда Ландо доходит до него. — О, нет. Нет, я не… я не это имел в виду, — начинает он сразу, заикаясь достаточно, что Ландо наклоняется, чтобы столкнуться их плечами. — Нет, нет. Я знаю. Просто любопытно, да? — Да. Да. Просто любопытно, — соглашается Оскар с кивком. Его сердце колотится в груди. На несколько секунд они замолкают, и хотя Ландо не выглядит так, будто собирается снова говорить об этом, Оскар жаждет отвлечения. — О чём ты говорил? Об этой новой концепции видео? — подталкивает он. Он благодарен, что Ландо клюёт на приманку — осознанно или нет — и снова врывается в запланированные активности Quadrant на первые несколько Гран-при сезона. Он благодарен, что взгляд Ландо не меняется после этого — что бы ни могло произойти из-за этого разговора, что бы его напарник ни понял. Ландо умнее, чем большинство людей ему приписывают, так что Оскар знает, что он должно быть понял — в его вопросе было больше, чем просто невинность, — но он достаточно милостив, чтобы не поднимать это снова.

***

Каким-то образом всё так, как он думал. Ничего не меняется снаружи, только тихое знание развивается внутри. Наступают тесты. И внезапно Макс снова здесь. Стойкий и тёплый, ярко улыбающийся. Его руки крадут всё внимание Оскара, когда они взаимодействуют. Сначала он пытается не показывать это, пытается отводить взгляд там и тут, но какой смысл? Они стоят рядом, болтая с несколькими гонщиками о предстоящей первой гонке, когда Оскар перестаёт пытаться. Он позволяет себе смотреть. Руки Макса обхватывают банку Red Bull, которую он продолжает сжимать, алюминий хрустит под каждым нажатием пальцев. Это заставляет вены на тыльной стороне его ладоней ритмично двигаться, краснеть кончики пальцев. Оскар смотрит — и хотя он запрещает себе представлять, как эти руки выглядели бы, обхватывающими что-то другое, — он не отводит взгляда. Только когда группа начинает расходиться, гонщиков отзывают команды обратно к работе, он поднимает взгляд и видит, что глаза Макса устремлены на него. Лёгкий хмурый взгляд тянет его брови, любопытство заметно в наклоне головы. Но нет отвержения, нет злости, ничего, что кричало бы «прекрати», как часть его ожидала. Наверное, это не сильно отличается от того, как он вёл себя в прошлом сезоне, до каникул, до своего собственного осознания. Он и тогда смотрел на руки Макса. Только теперь он осознаёт, что делает это. Прежде чем отступить — его имя назвали, — он дарит Максу улыбку. Осознанную. И чувствует тепло, разливающееся в груди, когда мужчина отвечает на неё без колебаний. Это хороший знак, думает он, возвращаясь к своей машине. Обнадёживает видеть, как нормально это ощущается. Обнадёживает понимать, что это может сработать. Это помогает ему стать более сосредоточенным, вернуться туда, где нужно, когда гонки начинаются снова, несколько недель спустя. Подиумы начинаются с началом сезона. Ну, не в первый гоночный уикенд. Тот он хочет забыть, как только оказывается в стене — на домашней гонке, на трассе, которая ему нравится, особенно когда машина хорошая. Но даже если он не на подиуме, он всё равно смотрит. Макс там, наверху, с Ландо. Его челюсть сжимается, когда он смотрит, как они обнимаются, заливая друг друга шампанским. Но уже следующий — его. Победа. Первая в сезоне, но не последняя, он надеется. Голод в его вождении, наверное, бессознательно подстёгнут зрелищем, которое он увидел на прошлых выходных. Он обычно не ревнивый, не думает, что это именно то, что его мотивирует, но он хочет этого. Хочет разделить этот кайф с Максом. Так что в Китае, на второй гонке сезона, он поднимается на высшую ступень — после хорошей гонки — и глубоко вдыхает вкус победы. Но её омрачает то, что Макс не с ним наверху. Ему приходится ждать третьей гонки сезона, чтобы это случилось — чтобы они оба оказались на подиуме вместе. Это только третья, только начало, но ощущается, будто Оскар жаждал этого месяцами. Япония прекрасна. Вкус бронзы смыт шампанским, видом рук Макса так близко к нему, когда мужчина наклоняет бутылку над Ландо. Это напоминает Оскару первый раз, когда он осознал это — своё наваждение руками Макса. Здесь они снова сжимают бутылку, шампанское искрится на свету на его коже. Оскар подавляет желание приблизиться, коснуться, проверить, насколько мягкой может быть кожа, насколько тёплой. Он будет скромным пока, будет идти медленно, постепенно. Но даже когда они смеются, пена растворяется на их комбинезонах, и как бы он ни хотел этого, как бы ни думал об этом, трудно заставить себя что-то сделать. Макс — при всей своей открытости, при всей своей нежности — кажется недосягаемым. Оскар медлит, стоя рядом с ним. Почти тянется вперёд, чтобы похлопать его по спине, но в последнюю секунду сдерживается, пальцы зависают в воздухе. Хмурый взгляд тянет брови Макса, когда его глаза встречаются с глазами Оскара. Обнадёживает, думает Оскар, что ему не обязательно быть тем, кто инициирует прикосновение, в конце концов. Когда Макс поздравляет его, когда приближается, тот обнимает — в этот раз он не сопротивляется. Он прижимается в ответ к груди Макса, чувствует, как выдыхает с этим, его руки скользят к талии Макса, пальцы впиваются в тёмную ткань его комбинезона. Когда он смотрит вверх сквозь ресницы, хмурый взгляд Макса смягчился. В его голубых глазах удивление, что-то тихое, любопытное. Это сопровождается теплом, принесённым победой, знакомым шампанским, впитывающимся в его одежду, и, возможно, надеется он, принятием Оскаром прикосновений, тем, как он прижимается в ответ, ища большего. Когда губы Макса приоткрываются, взгляд Оскара падает на них мгновенно — на блеск слюны, шампанского, покрывающего их. — Хорошая гонка, — говорит он. Едва достаточно громко, чтобы Оскар услышал, но это всё равно заставляет его улыбнуться. — Ты не облегчал задачу. — Спасибо, — говорит он. — Было здорово. Поздравляю. Он слышит и видит затворы и вспышки фотографов, но всё равно не может заставить себя отпустить талию Макса. Похоже, взаимно, по крайней мере. Тепло руки Макса всё ещё на его спине, ладонь лежит прямо под лопаткой. Но в конце концов им приходится отстраниться. Оскар вздыхает, когда Макс отводит взгляд первым — в сторону кого-то, кто позвал его по имени, хотя он бросает взгляд назад, чтобы послать извиняющуюся улыбку и прощальный кивок. Его рука задерживается, пока он не отходит слишком далеко, чтобы она могла оставаться. Оскар смотрит ему вслед, стоя неподвижно у подиума, пальцы сжимаются вокруг пустоты. Когда он оглядывается, Ландо стоит прямо там, где был Макс. Его глаза легко находят Оскара. В них игривый блеск, когда он приближается, тянет Оскара к себе. Они смеются одновременно, немного задыхаясь. Объятие знакомое, нежное и тёплое, но оно далеко от того, что с Максом, чувствует Оскар — и, конечно, это совсем не то. Это только помогает ему убедиться, что он прав. Макс — тот, кто заставляет его чувствовать. В объятиях Ландо нет ничего, кроме товарищества, даже когда они делят смех, улыбаясь друг другу. Ландо хлопает его по бедру раз другой и говорит что-то о гонке, хотя то, как он поигрывает бровями, даёт Оскару понять — слова только для вида. Он видит его насквозь. Оскар запинается в ответ, щёки тёплые, когда он отводит взгляд. Но снова — Ландо не осуждает. Он остаётся рядом, снова шлёпает Оскара по бедру, когда их уводят со сцены, улыбка всё ещё яркая. Оскар удивляется, как легко, как нормально — позволить себе хотеть Макса.

***

Они отпраздновали ужином и брифингами, согнувшись над данными, короткими клипами машины, скользящей в поворотах. Новый трофей стоит гордо на одном из столов. Некоторые люди из команды хотят пойти в клуб, потусоваться, но трасса и отель в Судзуке далеко от города, что не облегчает задачу. Но это отличный повод не идти — за что Оскар благодарен. Плюс вылет на следующий день, для которого нужно рано вставать. Оскар, хотя ничего не говорит, рад остаться. Он любит Японию и уверен, что ему понравилось бы исследовать ночную жизнь Судзуки до некоторой степени, но у него свои планы отпраздновать подиум. Взгляд в глазах Макса, который он поймал там наверху, был достаточно красноречивым. Часть его действительно надеется, что он не заблуждается, когда расспрашивает, уехал ли Макс уже. И узнаёт, что нет — вылет не запланирован до следующего дня. Он проводит время, расхаживая по номеру отеля, уже не в командной одежде — после долгого душа, которым он смыл с себя день, — прежде чем убеждает себя, что его план не ужасен, и выходит. Он направляется в отель, который занял Red Bull. Кепка на голове — в надежде, что она сделает его незаметным, когда он заходит с чёрного входа, обмениваясь тихими словами с встречающими его работниками. Ему удаётся убедить их назвать номер Макса всего несколькими словами, несколькими улыбками, вежливым наклоном головы. Конечно, труднее оказывается, когда он наконец добирается до двери. Он стоит перед ней, кепка скручена в руках. Он смотрит на номер, сердце колотится. Он чувствует себя более взволнованным, чем раньше, до гонки. Но всё же. Он думает о руках Макса. Вспоминает шампанское на его коже, ощущение собственных пальцев на талии Макса, тепло его под гоночным комбинезоном. Это помогает поднять руку и постучать. Макс не заставляет его долго ждать, к счастью. В его глазах удивление, когда он приоткрывает дверь, одна бровь поднимается высоко. Но нет колебаний, когда он открывает её шире, пока Оскар не может скользнуть внутрь. — Оскар, — тихо говорит он. Это столько же вопрос, полный удивления, сколько приветствие — несмотря на то, что они видели друг друга все выходные, даже если издалека, и провели вместе солидный час между комнатой охлаждения, подиумом и интервью. И всё же это заставляет сердце Оскара подпрыгнуть от того, как его имя ложится на язык. Может, дело в акценте, но Оскар слышал, как голландцы произносят его имя, — никто не делает это так, как Макс. Он неловко стоит мгновение, глядя, как Макс проходит дальше в комнату, после того как закрыл дверь за ними обоими, и останавливается рядом с ним. Очевидно, он ждёт объяснений этому неожиданному визиту, но у Оскара нет таких, которые, как он чувствует, передадут всё, что он хочет сказать. Поэтому после нескольких секунд колебаний — пальцы сжимаются и разжимаются по бокам — он решается. Незачем ходить вокруг да около, думает он. Незачем продолжать притворяться. Он вторгается в пространство Макса, пальцы вцепляются в его рубашку — на случай, если он подумает отступить, — и тянется вверх, чтобы вжать поцелуй в его губы. Это по-другому. У него было время подумать, как это будет, но всё равно удивляет, насколько по-другому это ощущается. Как несколько сантиметров, на которые Макс выше, заставляют его наклонять голову, даже приподниматься на носки. Как щетина Макса цепляется за его губы, за подбородок — там, где их лица касаются. Как грудь Макса — твёрдая, прижатая к его собственной, когда он приближается. Это хорошее «по-другому». Обнадёживающее, даже когда он не знал, что нуждается в уверенности. Тот факт, что Макс не прерывает поцелуй сразу, делает только лучше. Мягкая рука ложится на его плечо, когда он отстраняется достаточно, чтобы вдохнуть. Оскару стоит больших усилий не наклонить голову и не уставиться на ладонь, такую тёплую над тканью его рубашки, — Поздравляю, — говорит Оскар прежде, чем Макс успевает спросить вслух то, что у него на уме. Что это? Что ты делаешь? — Поздравляю с сегодняшним днём. С победой. Хорошая гонка. Это может звучать повторяющимся — он уже бормотал те же самые слова на подиуме, — но они знакомые, успокаивающие. Хотя Макс выглядит так, будто хочет их оспорить секунду, он не спорит. Его губы изгибаются в маленькой улыбке, весёлой, глаза смягчаются. Их лица всё ещё так близко, что Оскар видит каждый мускул, двигающийся под кожей. Он уверен, что мог бы уловить сердцебиение Макса, если бы сосредоточился — их груди соприкасаются. Его руки всё ещё сжимают ткань рубашки Макса на бёдрах, чувствуют его тепло сквозь неё. — Ты тоже хорошо выступил, — отвечает наконец Макс. — Отличная гонка. Оскар чувствует, как его щёки заливаются краской, и кивает, принимая комплимент. Это была хорошая гонка. — Тебе следует праздновать, — говорит он. Улыбка Макса превращается в усмешку. — Могу сказать то же самое тебе. — Ну… я не выиграл. Но я праздную. — О, — рука Макса на его плече двигается. Прикосновение не было неуверенным, но оно успокаивается, ладонь опускается ниже, в намеренный контакт, не просто автоматическое движение, чтобы удержать равновесие. — Конечно, празднуешь. Оскар чувствует каждый палец там, где они лежат на изгибе его талии. Это ощущается достаточным согласием, знаком, что Макс не оттолкнёт его. Подтверждение усиливается, когда Макс наклоняется вперёд — на этот раз он сам тянется за поцелуем. У Оскара есть время увидеть его приближение, но он всё равно вздрагивает, всё равно резко вдыхает, глаза закрываются. То, как он приоткрывает губы, побуждает Макса приблизиться ближе, надавить на контакт, пока поцелуй не перестаёт быть таким сухим. И снова — как бы ни отличалось чувствовать щетину Макса на своих губах, чувствовать широкую ладонь на своей талии, заставляющую спину выгибаться от того, как она притягивает его ближе, чувствовать толстые пальцы на своей шее, когда вторая рука Макса опускается на её основание, — это хорошо. Стоя там, с закрытыми глазами, Оскар не жалеет, что ждал. Не жалеет, что не делал этого ни с кем другим. Каким-то образом ощущается, будто он всегда знал, что это случится. Будто что-то тянуло его прямо туда, где он сейчас. В руки Макса. В его ладони. Когда они отстраняются, Оскару становится труднее дышать — его дыхание тёплое, ложится на губы Макса. Он вздыхает, наклоняет голову достаточно, чтобы их носы столкнулись, затем его руки двигаются на талии Макса. Хватка за ткань его рубашки не ослабевает, даже становится крепче, когда он тянет её вверх. Макс не протестует. Он только отстраняется достаточно, чтобы стянуть рубашку. Хотя Оскар хочет сделать паузу, впитать это, уставиться, запечатлеть этот момент, о котором он думал неделями — месяцами, — он отвлекается, когда Макс наклоняется снова, целуя его. Инстинктивно он тянется вверх. Он стонет, как только его руки ложатся на голые плечи Макса, звук замирает, когда язык скользит по его нижней губе. Он целовался раньше, ему нравится целоваться, но это намного приятнее, чем было в прошлом. Это лучше из-за того, что он не целовал никого месяцами, лучше из-за того, что он думал о том, чтобы сделать это, какое-то время, неизмеримо лучше из-за того, что это Макс, которого он целует — тёплый, такой прочный, прижатый к нему. Они стоят так мгновение, прежде чем Макс заставляет их двигаться. Он делает шаг вперёд, вторгаясь в пространство Оскара достаточно, чтобы заставить его отступить к кровати. Как только его ноги касаются матраса, пальцы Макса цепляются за край его рубашки и тянут ткань вверх — так же, как Оскар сделал с ним. Он не протестует, поднимает руку, помогая, пока рубашка не падает к его ногам, и на мгновение Макс замирает, чтобы уставиться на него. Это длится недолго. Они снова находят друг друга в обжигающем поцелуе, падая на кровать, тела прижаты близко. Когда Макс отстраняется, мгновение спустя, чтобы посмотреть на него, Оскару трудно сосредоточиться на его словах. — Ты делал это раньше? — спрашивает Макс, голос низкий. — У меня был секс, — фыркает Оскар, его лицо теплеет от этих слов. Но Макс только издаёт удивлённый смешок, губы дёргаются в улыбке. — Я не об этом спросил. Проходит время, прежде чем Оскар отвечает. Он опускает взгляд, пальцы сжимают простыни по обе стороны от него. Он смотрит на складки ткани, шёлковистые под его пальцами, и сосредотачивается на этом на секунду, большой палец проводит по нитке. Он уверен, что нет необходимости говорить что-либо — Макс, должно быть, получил ответ из тишины, растянувшейся между ними, — но он всё равно говорит. — Нет, — выдыхает он. — Но я хочу. — Чтобы отпраздновать твой подиум? — поддевает Макс. — Да, — Оскар пожимает плечами. Наверное, это и есть празднование. Он замолкает, колеблясь, не зная, что отдать, что сказать, но Макс сидит терпеливо между его ног, глядя вниз с наклонённой головой. И он дал понять, что ценит честность, правда? Оскар делает глубокий вдох, прежде чем продолжить. — И потому что… ну, я хочу тебя. Давно уже, полагаю. Когда он смотрит вверх, глаза Макса уже смягчились. Нет острых краёв, только нежность во взгляде. Он наклоняется близко, пока они снова не целуются — мягко, нежно, тепло. — Я знаю, — говорит он, отстраняясь. На его губах снова играет улыбка. — Ты не скромничаешь. — Я не пытался, — фыркает Оскар. Он смотрит снова на Макса, уверенный, что его улыбка не померкла. — Мне… потребовалось время, чтобы понять. — Но ты понял. — Да. Да, я понял. Я… и я здесь, — выдыхает он. — Ты хочешь, чтобы я был первым, — заключает Макс. Щёки Оскара становятся темнее. Трудно найти слова. Он перестаёт их искать, только кивает. Макс не заставляет его ждать дольше. Он наклоняется близко, руки по обе стороны от головы Оскара, когда он прижимается губами выше, чем Оскар ожидал — к его скуле. Несколько поцелуев ложатся там, затем двигаются — к его щеке, к уголку губ, вниз к подбородку. Когда Макс наклоняет голову, чтобы добраться до его горла, Оскар вздыхает, запрокидывая лицо вверх, чтобы позволить это, пальцы сильнее сжимают простыни. Всё ещё чуждо  — чувствовать лёгкое царапанье бороды Макса на своей коже, хотя Оскар обнаруживает, что к этому легко привыкнуть, даже ищет трение, создаваемое им, лёгкую колкость. Ещё один вздох срывается, когда губы Макса продолжают опускаться — к ключице, нежные руки скользят по его бокам. Это достаточно, чтобы он расслабился в простыни, плечи обмякли, голова откинулась на подушку — особенно когда губы Макса находят его соски. Он проводил время, касаясь их сам, но тепло губ Макса — это совсем другое. Это заставляет его застонать мгновенно, тело дёргается, хотя руки Макса здесь, чтобы удержать его на месте, пока мужчина устраивается сверху, между его раздвинутых ног. Ловкие пальцы касаются кожи там, где губы Макса не работают, пощипывая и раскатывая, пока Оскар не ругается, с трудом выговаривая слова. Он отпускает простыни, инстинкты берут верх — одна рука ложится на волосы Макса, скользя по коротким прядям, другая — на его плечо, сжимая кожу там. Макс работает над его грудью, пока дыхание не сводится к влажным всхлипам, пока его глаза не начинают с трудом оставаться открытыми, трепеща от удовольствия, которое приносят прикосновения. Медленно поцелуи скользят дальше — с груди вниз, щекоча рёбра, впадины пресса, целуя мышцы, двигающиеся под кожей. Это вырывает стон из Оскара, когда губы Макса наконец опускаются ниже — к его пупку, нажимая несколько раз через тёмную дорожку волос, ведущую вниз, которую он прослеживает, пока не достигает его натянутых штанов и быстро их расстёгивает. Пальцы Оскара сжимаются в волосах Макса, когда тепло его рук исчезает только для того, чтобы переместиться к его поясу, стягивая ткань, пока он не может отбросить её в сторону — и джинсы, и бельё. И нет времени передумывать, когда он укладывается обратно, ноги раздвинуты — не то чтобы он стал. Губы Макса обхватывают его, головку его члена, заставляя его выгнуться, пятки вдавливаются в матрас. Ему делали это раньше, много раз, но, как и поцелуи, это ощущается восхитительно по-другому. От низкого стона, который издаёт Макс, — Оскар чувствует его так же, как слышит, — до широкой ладони, лежащей низко на его животе, удерживающей его на месте, до щетины, которую он чувствует у своего члена, когда Макс отстраняется достаточно, чтобы поцеловать прямо под головкой. Это ощущается ещё более иначе, когда рука, которая не удерживает его прижатым к матрасу, двигается, раздвигая его ноги шире, пока не может найти ту часть его, к которой только он сам прикасался. Он давится вдохом, но Макс здесь, чтобы успокоить его, — тепло снова обволакивает его член как раз в тот момент, когда подушечка его большого пальца скользит по анусу Оскара. Его голова откидывается на подушку, бёдра дёргаются в обе стороны от прикосновения, достаточно, чтобы заработать смешок. Но Макс не ослабляет хватку. Если у Оскара и были сомнения в сексуальности Макса, в том, был ли он с мужчинами раньше, они исчезают, когда его прикосновение становится увереннее. Макс явно знает, что делает. Ни капли колебания, когда он нажимает внутрь, проникая в тело Оскара. Это заставляет его стонать долго, громко, его щёки горят от собственного голоса. Он никогда не был громким в постели, но с Максом всё, кажется, по-другому. Оскар прижимается обратно к прикосновению, его ноги раздвигаются шире, ища больше прикосновений, больше тепла рта Макса. Ему хватает, чтобы Макс вошёл до первой фаланги — слюна скользит по пути, — чтобы его пальцы сами сжались в волосах мужчины и он слегка потянул. Это позорно рано, думает он, делая несколько глубоких вдохов, пытаясь заставить себя успокоиться, приручить жар, собирающийся низко в животе. Мысль о том, что руки Макса — наконец-то — на нём, вокруг него, в нём. Но он не хочет, чтобы это заканчивалось для него так быстро. Хочет, чтобы это длилось вечно, хочет растянуть это насколько возможно. — Я близко. Я… остановись. То есть не останавливайся, но… — он обрывает себя там, покусывая губу, дёргая короткие волосы в своей руке, чтобы донести мысль. Макс понимает мгновенно. Оскар видит это, когда смотрит вниз и их взгляды встречаются. — Ладно, — говорит он, оторвавшись от члена Оскара. Вид влажных губ, припухших и покрасневших, мог бы быть достаточным сам по себе, если бы он не был так сосредоточен на пальце, всё ещё входящем в него. Оскар делает ещё несколько глубоких вдохов, пока Макс целует его бедро, его живот, его яички. Его рот не отдаляется далеко. Он двигается ниже, целуя кожу там. Его пальцы двигаются, чтобы окунуться в слюну, которой он покрыл яички Оскара, прежде чем вернуться к его входу. Это позволяет пальцу, уже входящему, продвинуться глубже, а другому — прижаться ближе. Хотя он делал это с собой в течение последних нескольких месяцев, снова мысль о том, что руки Макса — те, что держали бесчисленные трофеи, те, что вели к победе снова и снова, — здесь, входят в него, заставляет грудь Оскара сжиматься. Это всё, на что он надеялся. Это чувство усиливается, когда язык Макса скользит по нему — прямо там, где его пальцы теснятся внутрь. Он использовал рот на прошлых свиданиях, видел это в многочисленных видео, которые смотрел, но всё равно его поражает, как хорошо это ощущается, когда Макс начинает лизать его, выбивая сдавленный всхлип из его горла. В общем, Максу не требуется много времени, чтобы решить, что он готов. Хотя потеря пальцев Макса, когда они выходят, вырывает жалобный звук из Оскара, он не удерживает мужчину, зная, что будет дальше. На секунду он задаётся вопросом, оставит ли Макс его в этой позе — где они могут так открыто смотреть друг на друга. Он гадает, что находит в этом Макс. Если это просто «подиумный секс» — ну пойдёт. Если это то, что упоминал Ландо — просто празднование, то, о чём Максу не нужно слишком много думать… наверное тоже нормально. Когда мужчина ненадолго покидает кровать, чтобы принести смазку, Оскар размышляет, пытаясь отдышаться, перераспределяя вес на матрасе. Он старается не зацикливаться на мысли, пытается сосредоточиться на этом моменте, которого он ждал неделями. Вид Макса, возвращающегося к кровати, отвлекает достаточно хорошо. Взгляд Оскара падает на очевидный бугор в его джинсах, и он слышит, как сам резко вдыхает, прежде чем сдвигается достаточно, чтобы дотянуться до него. Макс позволяет это, нажимая вперёд на прикосновение с мягким звуком — достаточно, чтобы побудить пальцы Оскара потянуть за молнию, стянуть её. Требуется всего несколько секунд, и руки Макса на его собственных бёдрах помогают — его штаны стягиваются вниз, и его член обнажается. Это не так незнакомо, как думал Оскар — трогать член другого мужчины. Он похож на его собственный, достаточно, чтобы изгиб его запястья был инстинктивным, даже в его положении. Его глаза скользят по телу Макса, желая одновременно пялиться на его длину, изгибающуюся под его пальцами, и на его лицо, наклонённое вниз, пока он нажимает на прикосновение. Рука Макса двигается, чтобы накрыть его собственную, направляя, показывая хватку, которая ему нравится, задавая медленный ритм. Оскар, хотя и хочет видеть удовольствие в глазах Макса, не может оторвать взгляд от этого. От того, как пальцы Макса перекрывают его собственные, как их руки переплетаются вокруг его члена. Это заставляет его стонать, его собственные бёдра дёргаются там, где он на кровати. У него текут слюни там, где его губы приоткрылись вокруг звука. — Блять, — тихо ругается Макс, его другая рука тянется к ним, большой палец проводит по нижней губе Оскара. — Ты жаждешь этого. Оскар, на секунду, думает, что Макс, возможно, не понял, насколько сильно. Он кивает, наклоняя подбородок, чтобы втянуть кончик его большого пальца в рот, губы смыкаются вокруг него. Пальцы Макса сжимаются вокруг его собственных, его бёдра дёргаются вперёд от этого зрелища. Ещё пальцы нажимают на его губы, раздвигая их, хотя Оскар быстро позволяет им войти, глаза закрываются, когда его язык прижимается к ним. Это те же пальцы, которыми Макс раскрывал его, он понимает — и стонет вокруг них мгновенно. Это только служит доказательством того, как сильно он этого хочет, когда двигается достаточно, чтобы взять больше, пока не чувствует костяшки под зубами, пока это не начинает казаться тесным во рту. Макс снова ругается — достаточно, что Оскар смотрит вверх. Его обычно яркие глаза потемнели, когда он смотрит вниз, желание ясно написано на его лице, перекрывает его черты. Это то, о чём Оскар задавался вопросом — как Макс будет выглядеть здесь, в этой ситуации. Изгиб его приоткрытых губ, раздувание ноздрей, когда он вдыхает, медленное моргание глаз — он запоминает всё это, зная, что будет думать об этом долго, так же как руки Макса, кажется, нашли постоянное место в его сознании. Пальцы Макса толкаются в его язык ещё немного, прежде чем наконец отступить, и хотя он тянется за ними, Оскар отпускает, взгляд падает на нитку слюны, покрывающую их. Макс только тянется вниз, чтобы коснуться собственного члена, размазывая влагу там, по головке, где уже блестит жемчужная капля на свету. Его более ранние сомнения уже померкли, но они исчезают полностью, когда Макс снова забирается на матрас — и не толкает его тело в другое положение. Он устраивается так же, как был перед тем, как покинуть кровать, заползая над ногами Оскара, пока не может встать на колени между ними. — Вот так, — говорит он — и это могло бы быть вопросом, но нет. Оскар кивает, лихорадочно, когда его руки тянутся к Максу, когда мужчина наклоняется вперёд, пока их груди не соприкасаются. Кожа Макса тёплая, хотя у Оскара чувство, что его собственная такая же — где они прижимаются. Его руки поднимаются к плечам Макса, благоговейно скользят по его рукам, плечам мягкими ласками. Макс отвечает тем же — его пальцы скользят по бёдрам Оскара, цепляясь за мягкие волоски там. Он заводит их за колени Оскара, тянет слегка, пока Оскар не понимает намёк и не раздвигает ноги шире, чтобы Макс мог устроиться ближе. Оба вздыхают, когда член Макса прижимается к его бедру, оставляя влажную дорожку, и вскоре он уже там — кончик касается под яичками Оскара. — Я хочу этого, — находит в себе силы повторить Оскар, когда руки Макса двигаются к внутренней стороне его бёдер, приближаясь к его члену. — Чёрт, Макс. Я хочу… тебя. Я хочу, чтобы ты взял меня. — Да? — голос Макса напряжён, хриплый. — Да, — выдыхает Оскар, кивая. — Трахни меня. Слова заставляют его щёки нагреваться, когда они вываливаются наружу, но Оскар держится уверенно, взгляд находит глаза Макса — как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот делает глубокий вдох перед тем, как двинуться. Максу не требуется много времени, чтобы устроиться. Тепло, входящее в него, лучше, чем его собственные пальцы и жалкие эксперименты, которыми он довольствовался последние несколько месяцев. Оно обжигающее, растяжение не такое неумолимое, каким могло бы быть, — плоть Макса мягкая внутри него. Это всё равно достаточно, чтобы заставить Оскара ахнуть, выбить из него серию звуков, хотя Макс здесь, чтобы проглотить их все нежными поцелуями, которые он вдавливает в его губы. Он не останавливается, пока они не оказываются прижаты друг к другу вплотную, пока он не может войти глубже, пока край Оскара не пульсирует вокруг основания. К тому времени они оба тяжело дышат в губы друг другу, дыхание влажное, хриплое. Пальцы Оскара дрожат на плечах Макса, где они сомкнулись вокруг мышц, пока не разжимаются достаточно, чтобы дотянуться до волос на затылке, сжимая их там. Когда Макс отстраняется, это вырывает долгий всхлип из него — голландец быстро успокаивает его новыми поцелуями, даже когда сам недалёк от того, чтобы издавать звуки. Жжение растяжения ослабевает, пока скольжение члена Макса не становится лёгким с каждым медленным толчком вперёд, пока Оскар не адаптируется достаточно, что его бёдра расслабились, а пальцы не сжимают волосы Макса так сильно. Он позволяет себе наслаждаться этим моментом — медленными ленивыми движениями, голова откинута на подушку. Когда он моргает и открывает глаза, трудно не заметить тщательное самообладание на лице Макса. — Ты не… — начинает он, но его прерывает стон, когда бёдра Макса катятся вперёд. — Тебе не нужно быть медленным. Ты можешь… я же сказал — трахни меня. Макс замирает — так внезапно, что Оскар на секунду задаётся вопросом, услышал ли он слова вообще. Но единственный ответ, который он получает, — тихий, приглушённый стон, прежде чем Макс перераспределяет вес и один раз толкается бёдрами вперёд — резко, сильно. Голова Оскара откидывается, губы приоткрываются, он стонет, задыхаясь. Оскар думает о видео, которые смотрел, но ни одно не подготовило его к тому, как хорошо это ощущается. Тепло рук Макса вокруг него, держащих его близко, давление его члена — особенно когда он попадает под правильным углом — то, как Макс продолжает смотреть вниз с такой нежностью в глазах, что сердце сжимается. Это ошеломляет. Оскар выгибается в каждое движение по мере того, как они становятся менее контролируемыми, по мере того, как Макс трахает его, прижимая свои собственные бёдра вниз, чтобы встретить заданный ритм. Когда ритм сбивается, когда мягкие звуки Макса начинают превращаться в более грубое рычание, собственный член Оскара дёргается в предвкушении того, что, как он знает, случится. Он кивает прежде, чем Макс успевает что-то сказать вслух, его пальцы сильнее сжимаются в волосах. Что-то вспыхивает в глазах Макса на секунду. Ему нравится это, понимает Оскар — видеть, насколько сильно он этого хочет, насколько сильно хочет его. Вскоре после этого Макс переступает грань. Его глаза закрываются, когда он кончает. Дыхание Оскара перехватывает, пока он наблюдает — замечает дёрганье челюсти Макса, то, как он кусает губу. Он хочет запомнить это. Хочет иметь возможность думать о лице Макса снова — как удовольствие искажает его черты. Он ахает от тепла, наполняющего его, выгибается в него, сжимаясь достаточно, чтобы вырвать звук из Макса, чья рука тянется, чтобы предупреждающе удержать его бедро. Проходит несколько секунд, прежде чем старший мужчина берёт дыхание под контроль. Оскар остаётся настолько неподвижным, насколько может, хотя его собственное желание быстро нарастает, и трудно не дотянуться до своего члена — зажатый между ними, всё это время сочился, пачкая живот. Когда Макс выпрямляется, рука Оскара скользит вниз, чтобы обхватить его собственную длину. Но Макс быстро отбивает его руку. — Дай мне, — говорит он, голос хриплый. Оскар подчиняется. Его рука двигается к запястью Макса, чувствуя сухожилия, работающие под ним, когда они сжимаются в быстрых движениях, с достаточным давлением, что Оскар стонет мгновенно. В конце концов, это зрелище добивает его. Рука Макса — сильная, умелая, тёплая — обхватывает его ноющий член. Он выгибается, когда кончает, сжимаясь вокруг мягкой длины Макса достаточно сильно, что слышит, как Макс дрожаще выдыхает, его пальцы сжимаются вокруг него сильнее. Макс не двигается сразу — даже после того, как Оскар излил всё, что мог, на его пальцы. Когда он наконец двигается, он нежен в своих движениях — тянет за бёдра Оскара достаточно, чтобы перевернуть его, так что беспорядок не вытечет на простыни. Оскар всё равно чувствует, как часть выскальзывает, даже когда зарывается лицом в подушку, наклоняя бёдра, чтобы уменьшить ущерб. Он вздрагивает, когда пальцы Макса касаются его бедра мгновение спустя, но быстро расслабляется обратно на матрас, когда чувствует, как салфетка скользит по нему. Макс нежен, наклоняется, чтобы поцеловать его в поясницу. Он замирает, когда заканчивает, и когда Оскар оглядывается, чтобы понять почему, его дыхание перехватывает. Макс смотрит на него. На ту часть Оскара, которую он только что вытер — туда, где он был погружён мгновения назад. — Макс, — выдыхает Оскар, его тело сжимается — достаточно, чтобы вырвать звук из Макса, низкий, голодный. Салфетка в его руке быстро отбрасывается, его руки находят бёдра Оскара. Они двигаются одновременно — Оскар переворачивается, чтобы снова оказаться лицом к нему, Макс наклоняется, пока они снова не прижимаются друг к другу, губы встречаются в поцелуе. Хотя он начинается резко, тяжело, он смягчается всего через несколько секунд. Одна рука Макса двигается к его боку, лениво проводя, пока они устраиваются на матрасе. Оскар знает, что они оба прекрасно понимают — они не пойдут на второй круг сейчас, но приятно видеть, что желание, горящее низко в его животе, не потускнело — и голод в глазах Макса тоже. Свободная рука Макса ложится на его лицо, когда они отстраняются от поцелуя с одинаковыми вздохами. Большой палец скользит по скуле Оскара, вниз к линии челюсти, его пальцы задерживаются на веснушках на своём пути. — Тебе понравилось? — спрашивает Макс, их губы всё ещё касаются. Тень улыбки дёргает уголок его губ. — Я выгляжу так, будто нет? — подыгрывает Оскар, расслабляясь обратно на подушки, вздыхая. — Просто проверяю, — Макс перераспределяет вес, пока они оба не откидываются назад, его бедро прижимается к бедру Оскара, руки скрещены на его груди. — Никогда не знаешь, правда? — Понравилось. Правда понравилось. А тебе? Был ли я… Оскар не успевает закончить — Макс не даёт ему времени сомневаться. — Да. Да, ты был идеален, конечно, — говорит он, улыбка растёт. Какое-то время они лежат на кровати в тишине, трезвея по мере того, как уходит прилив адреналина. Это напоминает Оскару о том, как они иногда сидят в комнате охлаждения — делят дыхание, обмениваются понимающими улыбками, их тела медленно расслабляются. — Итак, — начинает Макс в какой-то момент, снова привлекая его внимание. Хрипотца в его голосе заставляет его прочистить горло. — Празднование закончено? Или ты остаёшься? Требуется долгий взгляд, чтобы Оскар увидел сквозь выстроенную непринуждённость, с которой произнесены слова — что-то иное. Макс едва смотрит на него, откинувшись на матрас, ступни наполовину под одеялом. Оскар колеблется мгновение, затем двигается ближе. Рука Макса открывается достаточно, чтобы он мог прижаться прямо к его боку. Он зарывается лицом в грудь Макса, напевая себе под нос. Сколько бы Оскар ни гадал, что всё это значит для Макса — просто праздник или что-то большее, — он рад, что это не заканчивается здесь, рад, что Макс не хочет, чтобы он уходил. Он чувствует, что сейчас не время начинать долгий разговор о том, что это значит, что из этого последует — этой штуке между ними, — но мягкое поглаживание вдоль его позвоночника достаточно, чтобы дать ему понять — он может остаться, не беспокоясь. Макс хочет, чтобы он был рядом. Хочет, чтобы он остался. Это не просто короткая гонка. Это долгий путь, который только начался, он может сказать. — Никуда не ухожу, — выдыхает он. — Думаю, я задержусь ненадолго. Кажется, это достаточный ответ — руки Макса смыкаются вокруг него, подбородок упирается в макушку Оскара, дыхание выравнивается. Он смотрит в сторону и видит, что одна из рук Макса всё ещё сложена на его груди. Это так легко — дотянуться до неё, провести кончиками пальцев по линиям его ладоней, пока улыбка растёт на его губах. Теперь он знает это, он почувствовал это. У Макса Ферстаппена действительно красивые руки.