The Route 66 Massacre

      Фургон заглох ровно через три мили после встречи с шерифом. Не сразу — сначала Намджун ещё пытался давить на газ, но педаль проваливалась в пустоту, и двигатель кашлянул в последний раз, как больной, у которого забрали кислородную подушку.       — Чёрт, — сказал Намджун, утыкаясь лбом в руль.       Юнги сдвинул кепку с лица, выдав чуть безучастное, но немедленное и безусловно поддерживающее: «Что там?».       — Бензин есть. Но… — Намджун вышел, обошёл фургон, присел на корточки у заднего колеса. — Шина. Гвозди. Два. Может, три.       Все повылезали наружу. Жара ударила в лицо — густая, как патока, небо слепило глаза своей идеальностью — ни намёка на облако, только бесконечный голубой, белый солнечный диск и марево у асфальта. В Нью-Мексико было особенно сложно без солнцезащитных очков, потому что чёртово яркое как фанарик, направленный тебе в лицо, небо занимало добрые три четверти обзора. Куда ни глянь — небо, птицы в небе, редкое облако, которое слишком быстро уползёт, не сдобрив и каплей дождя, небо, ещё раз небо, ну вы поняли. Только если опустить взгляд, повезёт ухватиться глазами за кусочек красноватой земли. Пустыня простиралась во все стороны, и ни одной машины на горизонте, только ветер гонял перекати-поле по растрескавшейся земле, и где-то далеко, за гранью видимости, покрикивал койот.       — Чёрт, — повторил Намджун.       — Это уже второе «чёрт» за минуту, — заметил Юнги, выбираясь из кабины. — Будет третье?       — Не искушай.       — Запаска есть? — Хосок обошёл фургон, постучал по спущенному колесу ногой в ярком кроссовке.       — Есть, — вздохнул Намджун. — Одна.       — А нам нужно две.       — А нам нужно две, — эхом повторил Намджун.       Тэхён стоял чуть поодаль, прижимал руки к груди, приобняв себя, и смотрел на дорогу, с которой они свернули. Чонгук встал рядом, положил руку ему на плечо, и Тэхён почти незаметно выдохнул — выдохнул то, что держал в груди всю дорогу.       — Мы что-нибудь придумаем, — сказал Чонгук.       — Или кто-нибудь, — поправил Тоби.       Он уже вылез из фургона и теперь щурился на солнце, прикрывая светло-зелёные глаза ладонью. Одна прядь его длинных волос, та, что была чуть подпалена — последствие неудачной попытки прикурить на ходу — смешно вспорхнула в воздух при резковатом, но коротком порыве ветра. Хосок заметил это и хмыкнул, но промолчал.       — Слушайте, — Тоби показал куда-то назад, за поворот. — Я видел знак. Ранчо Харлоу, полторы мили. Может, у них найдётся запаска?       Маркус, рассматривающий задние проколотые колёса с Намджуном, поднял голову.       — Ты уверен?       — Абсолютно. Большой знак, деревянный. Самодельный, но прочный.       — Самодельный знак на Шоссе 66? — Намджун нахмурился.       — В пустыне всякое бывает, — пожал плечами Тоби. — Пошли. Хуже не будет.       Никто не сказал «а может, будет». Но у каждого это пронеслось в голове.       Они быстро нырнули в фургон, чтобы собрать в пару рюкзаков самое необходимое, Чимин достал воду, и они пошли. Грунтовка петляла между креозотовыми кустами и кактусами опунции, чьи плоские зелёные блины напоминали руки, сложенные в молитве. Чимин нёс бутылку и передавал её по кругу — каждому по глотку, никому не больше. Пыль поднималась из-под ног и оседала на кедах, на джинсах, на губах. Земля пахла дождём, хотя за сотни миль облаков не было, — Намджун радушно поделился вычитанным: креозотовый куст покрыт восковым налетом с сильным химическим запахом, так он защищается от солнца и потери влаги, а после дождя выделенные кустом в воздух ароматические соединения связываются с влагой и дают тот самый запах. Вот такой парадокс Нью-Мексико, получается, раз сейчас пахнет дождём, недавно тут лил дождь — может, ночью, когда они были ещё в мотеле на территории Техаса, когда Намджун прижимал к себе Юнги после быстрого сумбурного секса.       — Смотрите, — сказал Джин, показывая вперёд.       Белая дверь. Единственное белое пятно в серо-зелёно-красной пустыне. Дом за ней был старым, из некрашеного дерева, с широким крыльцом, покосившейся водосточной трубой и ржавым флюгером на крыше. Но дверь была идеальной. Свежевыкрашенной, гостеприимной, такой, что глаз цеплялся за неё, как за обещание — помогу, накормлю, утешу.       — Вылитая открытка, — хмыкнул Юнги. — «Добро пожаловать в Ад».       — Прекрати, — устало сказал Чимин, хотя его голос дрогнул.       — Я просто говорю, что вижу.       Они поднялись на крыльцо. Доски скрипели под ногами. На перилах — пустая консервная банка из-под персиков, давно проржавевшая насквозь. Чонгук постучал. Никто не ответил. Он постучал ещё раз, громче. За дверью наконец что-то послышалось: сначала далёкий частый топот, потом скрип половиц ближе к двери. Она открылась.       На пороге нарисовалась женщина. Крупная, но не рыхлая — крепкая, с широкими бёдрами и сильными руками. Волосы, когда-то светлые, теперь цвета старой соломы, были стянуты в узел на затылке, лицо — обветренное, загорелое, с сеточкой морщин вокруг глаз. На ней было чистое платье-сорочка в мелкий цветочек, поверх него — заляпанный бурыми пятнами фартук. И улыбка. Сладкая, приторная, как та самая глазурь на торте, которая на второй минуте начинает вызывать тошноту.       — О, гости! — воскликнула она голосом, который, казалось, принадлежал доброй бабушке из рекламы печенья. — Проходите, проходите! Такая жара на улице, детки! Я как раз лимонад поставила.       Она говорила так, будто ждала их всю жизнь. А глаза у неё были дикие. Белки — голубоватые, с красными прожилками, и зрачки — маленькие, чёрные, которые не расширялись даже в полумраке прихожей. Она смотрела на них, и во взгляде этом было что-то голодное. Не плотское, она для такого уже стара, другое — будто она не угостить хотела, а сожрать.       Чимин поёжился, но сделал шаг вперёд. За ним — остальные.       Внутри оказалось чисто. По ощущениям чище, чем должно быть в доме посреди пустыни. Полы скрипели, но были чистыми — в углу кухни стояла аккуратная метёлочка, которой раз в день эти скрипучие половицы исправно подметали. На окнах висели короткие ситцевые занавески, свежевыстиранные, их меняли каждую неделю. На столе лежала клеёнка в цветочек, на плите что-то булькало, и сладкий запах корицы смешивался с запахом жареного мяса.       — Мистер Харлоу! — позвала женщина в глубину дома. — У нас гости!       Из комнаты вышел шериф.       Без формы, в простой рубашке с закатанными рукавами и в серых подтяжках. Он выглядел почти нормальным. Почти. Бойд Харлоу — а это был он — оказался сухощавым, жилистым, с выпуклыми венами на руках. Волосы были точной копией волос жены — соломенного цвета с обильной сединой, только короткие и с проплешинами на макушке. И всё те же глаза — ледяные, голубые с микроскопическими зрачками, которые делали его взгляд пугающе прозрачным. Издалека они казались белыми, Юнги старался не смотреть ему в лицо.       Бойд остановился, окинул ребят взглядом и скривился. Именно скривился — как будто наступил в собачье дерьмо.       — А, те самые, — сказал он. — Проблемы с машиной? — Голос ровный, спокойный, но ноздри раздуваются.       — Шина, — ответил Намджун. — Несколько гвоздей. Мы хотели спросить…       — Я вас до сих пор как чёрта видеть хочу, — перебил Бойд. — Но раз сломались… — он вздохнул, тяжело, шумно, будто выдохнул целую проповедь. — Господь испытывает нас через тех, кого мы не хотим принимать. Значит, так надо.       Он перекрестился — коротко, машинально. На груди у него висел простой деревянный крест на кожаном шнурке, Юнги поджал уголки губ, когда понял, что этот подонок строит из себя святого.       Намджун открыл рот, чтобы сказать что-то, но Бойд уже отвернулся.       — Гаттер! — рявкнул он, не глядя в сторону сарая. — Гаттер, иди сюда!       Из сарая донёсся тяжёлый звук, кажется, кто-то встал. Шагов было почти не слышно, и парни до последнего не могли догадаться, кого Бойд позвал, пока дверь не скрипнула. На пороге кухни резко, будто телепортировался, появился огромный мужчина.       Он был под два метра ростом, шире дверного проёма, и ему пришлось входить боком, почти перекашиваясь. Лицо — мешанина шрамов и стянутой кожи, обгоревшее когда-то и так и не зажившее как следует: один глаз чуть ниже другого, ухо — будто расплавленная свеча. Волосы вызывали не меньше брезгливости, тёмные, спутанные, сальные, до плеч — они падали на лицо, и он не убирал их. Кажется, нарочно, потому что своё лицо он тоже не любил.       На нём был грязный фартук. Почти весь в крови, где-то с засохшими потёками, которые уже почернели. Опустить взгляд на его руки тоже задание со звёздочкой — они были огромные, в мозолях, с короткими ногтами, под которые всё равно забивалась какая-то бурая масса. Мясо. Он плохо их вымыл после того, что делал.       От него пахло этим мясом. И ещё чем-то — старым потом, бензином, железом. Очень плохо и тревожно, не менее тревожно, чем то, как он выглядел.       Он остановился посреди кухни и забито уставился в пол.       — Ох, Рой, сынок! — Таллула всплеснула руками, и в голосе её вдруг появилась такая приторная нежность, что Чимина передёрнуло. — Заходи быстрей, не стой на пороге!       Даже будучи идиотом с уровнем развития ребёнка лет до 12, как бы не меньше, Рой прекрасно понимал, что Таллула ведёт себя так с ним нарочно — она делает так каждый раз, когда приходят гости. И всё же эти моменты так редки и так приятны, что обижаться он просто не мог. Этот громадный страшный мужчина глянул на мать украдкой, и, Чимин готов поспорить, на его лице промелькнула попытка улыбки. Женщина же повернулась к гостям, улыбнулась, и в улыбке этой — тоже нежность. Наигранная, но такая умелая, что не сразу поймёшь.       — Он из мясной комнаты, — пояснила она рутинно. — Забивал свинью, у нас свои толстушки. Мясо свежее, не то что в городе.       «Мясная комната». У них есть целая комната, которую они так называют. Кто вообще называет комнату в доме «мясной»?       Чонгук попятился на шаг и упёрся спиной в Тэхёна. Тэхён замер — весь, как струна. Его блокнот, который он зачем-то прихватил с собой вместо бутылки воды или батончика с арахисом, которые были бы куда нужнее, выпал из рук и упал на пол с глухим стуком.       Гаттер — Рой — поднял голову на звук. Посмотрел на блокнот. Потом на Тэхёна. Долго. Секунд пять, не меньше. Потом его глаза, маленькие, глубоко посаженные, скользнули по остальным, без любопытства, без злости. Он просто смотрел. Как смотрит большая собака, которую научили не лаять, но которая ещё не решила, кто перед ней.       — Не стой столбом, идиот! — Бойд шагнул вперёд и дёрнул сына за рукав. — Иди умойся. Фартук смени. И руки вымой, Бога ради.       — Да, — голос у Гаттера был низкий, хриплый, как у человека, который давно не разговаривал. — Да.       Он вновь опустил взгляд, развернулся и вышел так же тяжело, как вошёл. Дом содрогнулся от его шагов. Как, чёрт возьми, он смог тихо появиться?       Таллула вздохнула — печально, с материнской укоризной — и повернулась к гостям, машинально пригладив свой фартук.       — Вы уж простите его. Рой у нас не такой, как все. Родился раньше срока, а потом ещё этот пожар… — Она перекрестилась. — Господь даёт крест по силам. Но он хороший. Тяжело ему.       Она посмотрела на Чонгука, который стоял, вжавшись спиной в Тэхёна, и улыбнулась — ласково, участливо.       — Так рассматриваете моего старшенького. Загляденье, правда? Сильный, рослый. Лицо пострадало, но шрамы героические — курятник спас, когда мальчишкой был. Огонь уже вовсю полыхал, а он полез вытаскивать. Сам чуть не сгорел, но птицу спас. Мы его и не ругали даже.       Она замолчала, выжидающе глядя на гостей. Полминуты, что она пристально смотрела на Чонгука и Чимина, тянулись вечность.       — Вы же не хотели его обидеть? — спросила она тем же приторным, сладким голосом. — Он у меня чувствительный. Нежный.       Огромный, обгоревший, воняющий мясом — и «нежный». Чимин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он сделал шаг назад, нащупал за спиной край двери.       — Извините, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Свежий воздух нужен. Выйду на минуту.       Он выскользнул в длинный коридор около лестницы, быстрыми частыми шагами быстро дошёл до его противоположного конца и вывалился на крыльцо, присел на край, обхватил голову руками. Воздух пустыни — горячий, сухой, пахнущий пылью и креозотом — не помогал. Тошнота подкатывала волнами, и Чимин сидел, закрыв глаза, и считал до десяти.       А потом он поднял голову.       Прямо перед ним, за домом, стоял сарай. Большой, деревянный, с проржавевшей крышей и одной-единственной дверью, которая была приоткрыта. Из щели — коричневый свет.       Какой же до чёртиков жуткий дом у этой семейки.       Чимин не смотрел тот ужастик, который зачем-то упомянул Чонгук, но сейчас казалось, что их ситуация всё больше и больше начинает смахивать на тот «сатанинский сюжет».