Удивлён, расставлен и оскорблён

      Кейн удивлён, расставлен; он оскорблён. Пальцы с облупившимся на ногтях маникюром судорожно хватаются то за лацканы, то за рубашку и пачкают всё прелой кровью.       Не поддавайся, Кейн, своей идее-фикс. Не трать время на бесконечные убийства — что, у тебя, воплощения хаоса, дел мало? Неси свою новую религию в массы, благоволи последователям, скаль зубы другим богам-соперникам, и тебе любые зачтутся цели. У тебя есть почти что алгоритм идеального бессмертия.       Куда ты выкинул инструкцию?       Кейн снова на этом кладбище. Он, конечно, перерезал куда больше Артуров, чем те, что сейчас покоятся здесь по частям, но важна сама мысль, не так ли? А с каких пор Кейну важна мысль, а не тягучая, вязкая-липкая-бессмысленная кровь? Что-то ты стал слишком сентиментальным на вольных хлебах, Кейни. С каких пор тебе вообще что-то важно?       В общем, нет смысла вырезать полчища Артуров в этом бесконечном множестве вселенных. Знаешь, Кейн, это не только твои угодья: ты, как ни странно, не самый оригинальный из толпы своих двойников. Невозможно сыграть симфонию бесцельным падением на клавиатуру. Завязывай. Это твоё последнее «точно прощай».       Сколько таких кладбищ ты губил и возрождал? Зачем возвращаться к этому окольными путями, раз за разом отказываться и повторять снова? Ещё не наигрался в цель? Хаос должен быть вечным, а не алчным. Когда же ты, родившийся голодным, наконец насытишься?       А Кейн оседает рядом с новым надгробием, поправляет полы фрака и что-то незатейливо насвистывает в акте самоуспокоения. Ёрничает. Кого ради? Непохоже, что он посещает чью-то могилу.       На камнях — одно и то же имя.       Этот хаос, похоже, никогда не слышал об умеренности.       Этому хаосу, кажется, нравится давить себе на гематомы — большего вреда его телу и не нанесёшь. Имитация, попытка вжиться в роль. Зачем тебе эта странная не любовь и не ненависть? Даже с этим нормально справиться не можешь.       А пальцы дрожат, как плечи Атланта, как ноги Сизифа, как девица в объятьях насильника. Зачем Кейн пытается раскрывать свои неприспособленные к этому рёбра кому-то навстречу? Зачем втискивает себя, бурлящего, в это скучное человеческое тело? Что он жаждет найти в этом бо́льном и больно́м полусостоянии?       Вопросы, впрочем, риторические. Кейн уходит с кладбища, и оно разлетается трухой.       Через полмесяца, вот увидите, он снова его создаст и снова потащит туда трупы.       Какая-то неправильная, почти пёсья верность. В Кейне всё «неправильное» и «почти».