Под кожей

Пятнадцать лет, семь месяцев и девять дней после Минджэ исполнилось тринадцать. Он уже не был тем маленьким мальчиком, который прижимал к груди плюшевого зайца и рисовал дома с окнами для ангелов. Он вытянулся, голос стал ломаться, а в глазах появилась та серьёзность, которая бывает у детей, слишком рано узнавших, что жизнь — это не только радость. Чонгук смотрел на него и видел сразу двоих: того испуганного пятилетку, который впервые переступил порог их квартиры, и взрослеющего подростка, который однажды задал вопрос, отложенный на много лет. — Папа Чонгук, — сказал Минджэ за ужином, когда Тэхен мыл посуду, а животные спали по углам. — Кто такой Юнги? Ты иногда говоришь это имя во сне. И у тебя есть его фотография в коридоре. И кольцо на цепочке. Я не маленький. Ты можешь мне рассказать. Чонгук замер с кружкой чая. Он знал, что этот день настанет. Знал много лет. И всё равно не был готов. — Ты прав, — сказал он, ставя кружку. — Ты не маленький. И ты заслуживаешь знать. Они сели в гостиной — Чонгук в кресло, Минджэ на диван, поджав ноги. Тэхен, услышав разговор, тихо вышел на балкон, оставив их вдвоём. Он знал: этот разговор — только для них. — Юнги, — начал Чонгук, и имя прозвучало так, будто он произносил его вслух впервые за много лет — не в дневнике, не шёпотом в подушку, а громко, для другого человека. — Он был… он был моей первой любовью. Настоящей. Такой, от которой захватывает дух и кружится голова. Я встретил его, когда мне было двадцать три, а ему двадцать восемь. Мы были разными, как день и ночь. Я — громкий, шутливый, вечно улыбающийся. Он — тихий, колючий, с шипами на каждом слове. Но почему-то он выбрал меня. А я выбрал его. Чонгук замолчал, собираясь с мыслями. В горле пересохло. — Мы жили вместе. Он писал музыку по ночам и забывал есть. Я готовил ужины, которые остывали, потому что он не выходил из студии. Мы ссорились из-за ерунды — из-за немытой посуды, из-за развязанных шнурков, из-за того, что он слишком много работал. Но мы всегда мирились. Потому что не могли друг без друга. Он был моим домом. Не квартира, не город, не страна. Он. Его плечо, в которое я утыкался, когда было страшно. Его руки, которые обнимали меня во сне. Его голос, который говорил «Чонгук-и» так, что у меня подкашивались колени. Минджэ слушал, не перебивая. Его глаза были широко открыты — в них отражался свет настольной лампы. — А потом он умер, — сказал Чонгук, и это слово всё ещё резало горло, даже спустя пятнадцать лет. — Сердце остановилось. Внезапно. Без предупреждения. Я был на работе, когда позвонили из больницы. Я приехал — было поздно. Он уже не дышал. Его руки были холодными. И я понял, что мой дом рухнул. Что я остался один в пустоте, где нет ни стен, ни крыши, ни пола. Слёзы текли по щекам Чонгука, но он не вытирал их. Он давно перестал стыдиться своих слёз. — Первое время я хотел умереть. Правда. Мне казалось, что если я последую за ним, то мы снова будем вместе. Глупо, да? Но боль была такой сильной, что я не мог дышать. Я не мог есть, не мог спать, не мог смотреть на людей. Я ненавидел всех, кто был жив, потому что они дышали, а он — нет. — Но ты не умер, — тихо сказал Минджэ. — Не умер. Потому что он просил меня жить. Ещё при жизни, когда чувствовал, что времени мало, он взял с меня обещание. «Если меня не станет, — сказал он, — не хорони себя со мной. Живи. Дыши. Ешь. Смейся. Даже если тебе будет больно. Сделай это моим последним подарком». И я пытался. Сначала — через силу, через «не могу», через желание всё бросить. Но потом… потом появился Тэхен. — Папа Тэхен? — переспросил Минджэ, и в его голосе было удивление — он никогда не задумывался, что у его родителей была жизнь до него. — Да. Тэхен ворвался в мою жизнь как солнечный зайчик — яркий, наглый, невыносимый. Он купил мне книжку про котов, потому что «у меня было лицо человека, которому нужно что-то бессмысленно-милое». Он смешил меня, когда я хотел плакать. Он сидел рядом, когда я молчал часами. Он не спрашивал про Юнги — просто ждал, когда я сам расскажу. И я рассказал. Не сразу. Через год. Потом ещё через год. И он остался. Несмотря на то, что я не мог сказать ему «я люблю тебя». Это слово навсегда застряло в горле — оно принадлежало Юнги. Я не мог подарить его другому. Но Тэхен сказал: «Мне не нужны слова. Мне нужен ты». И я остался. С ним. Потом появился ты. Минджэ поджал губы, сдерживая слёзы. — А как ты встретил меня? — Твой папа, Хёнвон, был другом Тэхена. Они вместе учились. Когда твои родители погибли, Тэхен сказал: «Я обещал присмотреть». А я сказал: «Мы возьмём его к себе». Я не знал, как быть отцом. Я не знал, как воспитывать детей. Я не знал, как лечить детские кошмары и как отвечать на вопрос «почему небо голубое». Но я знал одно: я не оставлю тебя одного. Потому что сам знаю, каково это — остаться одному. Чонгук встал, подошёл к полке, снял с неё старый, потрёпанный дневник с тёмно-синей обложкой. — Это мой дневник, — сказал он, садясь рядом с Минджэ на диван. — Я начал писать его через два года после смерти Юнги. Я писал, чтобы не забыть. Его голос, его привычки, его улыбку. Я писал, когда было больно. Когда было стыдно. Когда я боялся, что схожу с ума. Здесь всё — вся моя жизнь за пятнадцать лет. Твои рисунки, его письма, наши фотографии. Я не показывал его никому. Даже Тэхену. Но сегодня… сегодня я хочу, чтобы ты увидел. Он открыл дневник на первой странице. Буквы были мелкими, торопливыми — такими, какими пишут, когда сжимает горло. — «Юнги, прошло два года, один месяц и три дня. Сегодня Тэхен заставил меня есть пиццу с ананасами. Ты ненавидел ананасы. Я тоже их ненавижу. Но он смотрел на меня так, что я не мог отказать. Прости», — прочитал Чонгук вслух. — Это первая запись. Минджэ слушал, и его глаза становились всё больше и больше. Чонгук перелистывал страницы, читал одну за другой. Про первый поцелуй под дождём. Про ссоры и примирения. Про письмо, которое Юнги оставил в альбоме с фотографиями. — «Я хочу залезть тебе под кожу, Чонгук-и, — прочитал он строчки из письма. — Звучит страшно, да? Я не маньяк. Но я хочу быть внутри тебя так глубоко, чтобы никто не мог меня оттуда выковырять. Хочу стать частью твоей крови, твоих костей, твоих мыслей. Хочу, чтобы даже когда меня не будет, ты чувствовал меня». Минджэ всхлипнул. Чонгук обнял его одной рукой, продолжая читать. — А это про тебя, — сказал он, перелистнув ближе к концу. — «Минджэ сегодня назвал меня «папа». Не Чонгук, а папа. Я не поправил его. Я не знаю, имею ли я право. Но он сказал, и у меня внутри что-то перевернулось. Не боль. Что-то другое. Как будто я стал чуть больше». — Правда? — прошептал Минджэ. — Ты написал это? — Правда, — сказал Чонгук. — Каждое слово. Он закрыл дневник, положил на колени. — Я хочу, чтобы ты знал, Минджэ. Я люблю тебя. Не так, как Юнги — это была другая любовь, юная, безумная, всепоглощающая. И не так, как Тэхена — это любовь тихая, ровная, как дыхание. Тебя я люблю… как отца. Как человека, который выбрал тебя и которого выбрал ты. Это не меньше и не больше. Это просто — другая любовь. И она такая же настоящая. Минджэ бросился ему на шею, разрыдался в голос — как маленький мальчик, который много лет держал в себе вопросы и наконец получил ответы. — Я думал, — всхлипывал Минджэ в плечо Чонгука, — я думал, что ты меня не любишь по-настоящему. Что ты просто… жалеешь. Что взял меня, потому что некуда было деть. Чонгук обнял его крепче, гладил по спине, по волосам. — Глупый, — сказал он, и голос его дрожал. — Ты — лучшее, что случилось со мной после того, как я научился жить заново. Ты — моя надежда. Моё будущее. Я не жалею. Я выбирал тебя. Каждый день. И буду выбирать всегда. Они сидели так долго — обнявшись, мокрые от слёз, на диване в гостиной, где спали Ёнги и Кунг, свернувшись клубком, а Котёнок (пёс) пристроился в ногах. Потом Чонгук взял с полки альбом — тот самый, тёмно-синий, с фотографиями. Открыл на странице, где была единственная фотография Юнги. Не та, что висела в коридоре, а другая — где Юнги смеётся, запрокинув голову, показывая дёсны, абсолютно счастливый. — Это он, — сказал Чонгук. — Мин Юнги. Моя первая любовь. Моя великая любовь. Он был несовершенным — ревнивым, замкнутым, иногда слишком резким. Но он любил меня так, как никто и никогда не полюбит. И я его — тоже. Минджэ взял фотографию в руки, бережно, как что-то хрупкое. — Он красивый, — сказал мальчик. — И выглядит добрым. Хотя ты говорил, что он был колючим. — Он прятал доброту под колючками, — ответил Чонгук. — Боялся, что если покажет, его поранят. Но мне он показывал. Всем сердцем. — А он бы меня полюбил? Чонгук посмотрел на сына — на его серьёзное лицо, на мокрые ресницы, на шрам на подбородке (упал с велосипеда, когда учился кататься). — Он бы тебя обожал, — сказал Чонгук. — Он всегда хотел детей. Говорил, что если бы мы могли — завели бы сразу троих. И назвали бы их в честь музыкантов. Минджэ улыбнулся сквозь слёзы. — А ты? — спросил он. — Ты хочешь ещё детей? — У меня уже есть ты, — ответил Чонгук. — Мне достаточно. — А папа Тэхен? — Папа Тэхен тоже тебя любит. Может, по-другому, но не меньше. Мы оба тебя выбрали. Помни об этом. Минджэ кивнул, вытер лицо рукавом (как когда-то делал Чонгук, и Тэхен ворчал: «Испортишь вещь, идиот»), и спросил: — А можно я тоже иногда буду писать в дневник? Не в твой. В свой. Чтобы помнить? Маму и папу. И Юнги. И вас с папой Тэхеном. Чонгук притянул его к себе, поцеловал в макушку. — Конечно, — сказал он. — Я куплю тебе самый красивый. Хочешь — такой же, тёмно-синий? — Хочу, — прошептал Минджэ. — Как твой.

***

Ночью, когда все уснули, Чонгук сидел на кухне с дневником. Тэхен подошёл, положил руку на плечо. — Ты рассказал ему? — спросил он. — Да. — И как? — Он плакал. Я плакал. Хорошо поплакали. Тэхен сел рядом, молчал, не давил. Чонгук открыл дневник на последней странице. «Сегодня я рассказал Минджэ про Юнги. Всё. Не прятал, не смягчал. Он слушал, не перебивая, а потом спросил: "А он бы меня полюбил?" Я ответил: "Он бы тебя обожал". И это правда. Юнги любил детей. Он говорил, что дети — это единственные люди, которые не врут. Я надеюсь, что там, где он сейчас, он видит меня. Видит нас. И знает: я выполнил обещание. Я живу. Я люблю. Я помню. Ты — навсегда в моём сердце, Юнги. Но и они — тоже. Моё сердце большое. Оно вмещает всех. Спасибо тебе. Спасибо, что научил меня расширяться, а не сжиматься от боли». — «Das Herz ist ein Muskel, der trainiert werden kann», — сказал Тэхен, заглядывая в дневник. — «Сердце — это мышца, которую можно тренировать». Ты тренировал его годами. И оно выросло. Не в размере — в ёмкости. Чонгук закрыл дневник, взял Тэхена за руку. — Спасибо, что был рядом, — сказал он. — Всё это время. Спасибо, что не ушёл. Спасибо, что не требовал невозможного. Спасибо, что помог мне вырастить сына. Спасибо… за всё. Тэхен поцеловал его в висок. — Не за что, — сказал он. — Я люблю тебя. И твоё прошлое. И твои шрамы. И твоё молчание. Ты — мой. Весь. Даже та часть, которая принадлежит ему. Чонгук закрыл глаза. Внутри, в том уголке, где жил Юнги, было тихо и тепло. Как в комнате, куда заходит солнце по утрам. Он встал, подошёл к полке, где стоял дневник. На обложке, у самого корешка, появилась новая надпись, сделанная детским почерком: «И для меня. Папа Минджэ». Рядом лежала тёмно-синяя тетрадь — такая же, как у Чонгука, только новая, неисписанная, пахнущая типографской краской и надеждой. «Жизнь продолжается, — подумал Чонгук. — Она не спрашивает, готов ли ты. Она просто течёт. А ты плывёшь. Иногда — по течению. Иногда — против. Но главное — не тонуть. Главное — держаться за тех, кто рядом. И помнить тех, кто остался в прошлом, но не ушёл навсегда». Он лёг в постель, обнял Тэхена, прижался к его тёплой спине. — Ты знаешь, — прошептал он, — я думаю, что Юнги сейчас смотрит на нас. И улыбается. — Ты думаешь? — сонно спросил Тэхен. — Я знаю. Он обещал, что будет во мне. Он в моей крови, в моих костях, в моих мыслях. Как он и хотел. Я ношу его с собой. Всегда. В комнате было тихо. Только дыхание двух людей, трёх животных и одного спящего подростка, который впервые узнал, что любовь бывает разной — но всегда настоящей. Чонгук закрыл глаза и увидел Юнги. Тот стоял на берегу бескрайнего океана, махал рукой и улыбался — светло, без тени грусти. — «Ich lasse dich nicht allein», — сказал Юнги. — «Я не оставлю тебя одного». — Я знаю, — прошептал Чонгук. — Ты никогда не оставлял. Он уснул с этой мыслью — о том, что любовь не умирает. Она просто переходит из одной формы в другую. Из рукопожатий — в воспоминания. Из поцелуев — в тишину. Из присутствия — в невидимое, но вечное.

***

Шестнадцать лет, два месяца и пять дней после Идея пришла внезапно. Как всегда бывает с важными вещами — не после долгих обсуждений, не в уютной кухне за чашкой чая, а в супермаркете, между полками с крупами и консервами. Чонгук выбирал рис, Минджэ (теперь уже высокий тринадцатилетний подросток) ныл по поводу новой игры, а Тэхен листал ленту в телефоне и вдруг замер. — Чонгук, — сказал он. — Посмотри. На экране была фотография двух маленьких детей — мальчика и девочки, с огромными глазами и одинаковыми веснушками на носах. Близнецы. Им было года по три, не больше. Они сидели на диване в детском доме, обнявшись, и смотрели в камеру так, будто спрашивали: «Ну что, ты нас заберёшь?» — Это рассылка от волонтёров, — тихо сказал Тэхен. — Ищут семьи для детей с особенностями здоровья. У девочки… у неё порок сердца. Операция нужна. А мальчик здоров, но их не разлучают. Вместе только. Их уже полтора года никто не берёт, потому что двое — это сложно, а с больным ребёнком — ещё сложнее. Чонгук смотрел на фотографию, и где-то глубоко внутри, в том месте, где жила память о Юнги, что-то щёлкнуло. Как затвор фотоаппарата. Как замо́к, который наконец открыли правильным ключом. — Мы возьмём их, — сказал он. Тэхен поднял глаза. В них читались удивление, страх, надежда. — Чонгук, ты серьёзно? Двоих? У нас уже есть Минджэ, Ёнги, Кунг, Котёнок… — И что? — Чонгук взял телефон из рук Тэхена, приблизил фотографию. Девочка улыбалась — беззубой улыбкой, которая разбивала сердце. — Посмотри на неё. Она улыбается, хотя у неё больное сердце. И он обнимает её, хотя ему самому, наверное, страшно. Они не просили рождаться больными. Они не просили оставаться одни. Мы можем дать им дом. Не идеальный, не богатый, но — дом. Где их будут любить. Где будут лечить. Где никто не уйдёт. — Ты уверен? — спросил Тэхен. Голос его дрожал. — Я не был уверен ни разу в жизни, — ответил Чонгук. — Когда мы брали Минджэ — я не был уверен. Когда я переезжал к тебе — не был уверен. Когда соглашался на повышение — тем более. Но я делал шаги. И они приводили меня туда, где я должен быть. Я чувствую, что этот шаг — правильный. Минджэ, который до этого делал вид, что его не интересует разговор взрослых, вдруг сказал: — Я хочу братика и сестричку. Я буду им помогать. Честно. Чонгук и Тэхен переглянулись. — Двое детей, — сказал Тэхен, как будто пробуя вес слов на языке. — Близнецы. Мальчик и девочка. С пороком сердца. Операция. Новый дом. Новая жизнь. — Мы справимся, — сказал Чонгук. — Мы справлялись и не с таким. Тэхен выдохнул, долго, шумно, как после бега. — Тогда… тогда давай. Позвоним завтра. Чонгук обнял его прямо в проходе между крупами и консервами, и Минджэ сделал вид, что ему стыдно, но потом обнял их обоих. Люди в магазине оборачивались. Кто-то улыбался. Кто-то качал головой. Чонгук сжимал в кулаке кольцо на цепочке и шептал про себя: «Юнги, ты видишь? Моё сердце снова расширяется. Я думал, что после тебя во мне не осталось места. Но оно есть. Всё есть. Спасибо».

***

Оформление заняло почти полгода. Бумаги, проверки, собеседования, бесконечные «а вы уверены, что справитесь с двумя детьми, учитывая, что у одного серьёзное заболевание?». Чонгук отвечал спокойно, терпеливо, как человек, который потерял самое дорогое и знает, что остальное — уже не страшно. Когда их наконец утвердили, они поехали в детский дом знакомиться. Близнецов звали Хана и Хануль. Девочка — с тёмными волосами, огромными карими глазами и родинкой над губой. Мальчик — светленький, с веснушками и такой же улыбкой, как у сестры. Они сидели на ковре, строили башню из кубиков, и когда Чонгук и Тэхен вошли в комнату, Хана подняла голову и сказала: — Вы новые мама и папа? Тэхен поперхнулся воздухом. Чонгук улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась у него только с детьми. — Мы папы, — сказал он. — Два папы. Можно? Хана посмотрела на Хануля. Хануль посмотрел на Хану. Они переглянулись с серьёзностью старичков, потом кивнули. — А вы нас заберёте? — спросил Хануль. — Заберём, — сказал Чонгук. — Сегодня. — А у вас есть игрушки? — У вас будет целая комната игрушек. — А кровать? А кот? А собака? Нам говорили, что у вас есть животные. — Есть, — засмеялся Тэхен. — Два кота и собака. Очень шумные. Хана захлопала в ладоши, и Чонгук вдруг заметил, что её пальцы синеватые — признак плохого кровообращения. Сердце сжалось. Он опустился перед девочкой на корточки, взял её маленькие холодные ручки в свои. — Мы тебя вылечим, — сказал он. — Обещаю. Сделаем операцию, и ты будешь бегать, прыгать и дразнить брата. — А он уже меня дразнит, — серьёзно сказала Хана, кивая на Хануля. — Он говорит, что я маленькая. — Ты и есть маленькая, — ответил Хануль. — На пять минут. — Но я старше! — На пять минут не считается. Чонгук и Тэхен рассмеялись — впервые за долгое время свободно, как будто с плеч упала гора. А может, не гора, а целый хребет.

***

Дома их ждал Минджэ, который накануне сам собрал детскую — разобрал старые игрушки, протёр пыль, даже купил воздушные шарики. Ёнги сидел на подоконнике и смотрел на суету с королевским высокомерием. Кунг гонял Котёнка (пса) по коридору, и оба влетели в стену, когда Чонгук открыл дверь. — Познакомьтесь, — сказал Тэхен, вводя близнецов в квартиру. — Это ваш старший брат Минджэ. Минджэ стоял посреди комнаты, сжимая в руках плюшевого зайца — того самого, с которым он пришёл в этот дом восемь лет назад. И вдруг засмущался, как маленький. — Привет, — сказал он. — Я… я вам кровати поставил. И полки. И игрушки есть. Можете мои брать. Хана и Хануль смотрели на него с восторгом. Потом Хануль шагнул вперёд и сказал: — Ты большой. А ты будешь нас защищать? — Буду, — ответил Минджэ и покраснел. — Я никого не дам в обиду. Чонгук стоял в дверях и смотрел на свою семью. Тэхен обнимал Хану, которая уже тянула руки к коту. Минджэ осторожно, будто боясь сломать, взял Хануля за руку. Кунг и Котёнок наконец затихли и улеглись в углу. «Вот она, жизнь, — подумал Чонгук. — Не та, которую я планировал. Не та, которую я заслуживал. Но та, которая у меня есть. И я ни за что не променяю её на другую».

***

В ту ночь, когда все уснули — Тэхен в обнимку с Хануль, который прибежал под утро, увидев кошмар; Хана в новой кроватке, розовая, с куклой; Минджэ в своей комнате, обняв зайца; животные, разбросанные по всей квартире, — Чонгук сидел на кухне с дневником. Он писал долго, выводя каждую букву, будто нанося татуировку на память. «Сегодня мы привезли домой близнецов. Хану и Хануля. Им по три года. У Ханы порок сердца. Врачи говорят, что операция возможна, но риск есть. Я боюсь. Боюсь, как тогда, когда тебя положили в больницу. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что не смогу защитить. Но я обещал ей, что вылечу. И я сдержу слово. Ты знаешь, я умею держать слово. Даже когда нелегко. Особенно когда нелегко». Он отложил ручку, посмотрел на луну за окном. Она была полной, как в ту ночь, когда Юнги впервые сказал «я люблю тебя». «Ты бы спросил: "Чонгук, ты уверен? Двое детей, больной ребёнок — это же тяжело". Я бы ответил: "Тяжело, когда один. А когда мы — легче". Ты научил меня, что семья — это не кровь. Это выбор. Мы выбрали Минджэ. Мы выбрали Хану и Хануля. Мы выбрали друг друга. И это делает нас настоящими. Сильнее, чем если бы мы были связаны одной кровью. Я люблю их. Я люблю Тэхена. Я люблю тебя. Всем сердцем, которое, как выяснилось, может любить многих. Не одновременно. По-разному. Но — полностью. Каждого. Я не знал, что так бывает. Думал, любовь — это ресурс, который кончается. Но она не кончается. Она растёт. Как дерево. Чем старше, тем больше ветвей. И я рад, что на моём дереве есть ветка для тебя, для Тэхена, для Минджэ, для Ханы и Хануля. Даже для кошек и собаки. Все помещаются. Удивительно, правда?» Чонгук закрыл дневник, поцеловал кольцо на груди и пошёл проверять детей. Хана спала с куклой в обнимку, её маленькая грудка вздымалась неровно — с присвистом, с паузами, которые заставляли сердце Чонгука сжиматься. Он поправил одеяло, поцеловал её в лоб, прошептал: — Всё будет хорошо. Я с тобой. Мы с тобой. Хануль спал в обнимку с Тэхеном, и Тэхен, даже во сне, гладил мальчика по спине, успокаивая. Минджэ в своей комнате что-то бормотал во сне — наверное, разговаривал с зайцем, как в детстве. Животные мирно спали, свернувшись в общий клубок на диване. Чонгук вернулся на кухню, дописал в дневнике: «Спасибо тебе, Юнги. За то, что сделал моё сердце таким большим. Я думал, что после твоей смерти оно уменьшится, съёжится, умрёт. Но оно не умерло. Оно расширилось. И теперь в нём хватает места на всех. Ты — главный архитектор этого расширения. Без тебя я был бы маленьким, эгоистичным, не умеющим любить по-настоящему. Ты научил меня. Самым страшным образом — через потерю. Но научил. И я благодарен. Я люблю тебя. Всегда. Навсегда. Каждым новым ударом сердца, которое когда-то билось только для тебя, а теперь бьётся для многих. Но в каждом ударе — ты. Ты — первый. Ты — главный. Ты — причина, по которой я вообще умею любить». Он положил ручку, закрыл дневник и долго сидел в темноте, слушая, как дышат его дети, его муж, его животные. Как шумит за окном Чикаго. Как где-то далеко, за океаном, на могиле, которую он больше не посещает каждый месяц, спит вечным сном человек, перевернувший его жизнь. «Amor vincit omnia, — подумал Чонгук. — Любовь побеждает всё. Даже смерть. Даже время. Даже расстояние. Я жив. Я люблю. Я помню. И это — твоя победа, Юнги. Наша победа». Он встал, потянулся и пошёл спать — на кровать, где его ждали Тэхен и Хануль, потому что в кроватке для близнецов было слишком тесно для троих. — Ты долго, — сонно пробормотал Тэхен, когда Чонгук забрался под одеяло. — Писал дневник. — О чём? — О любви. О тебе. О нём. О них. О нас. Тэхен ничего не ответил, только обнял его крепче — так, что Чонгук почувствовал тепло его тела даже сквозь пижаму. — Завтра купим Хануль машинку, — сказал Тэхен. — Он просил. Красную. — И Хане — новую куклу. У той уже волосы выдраны. — Минджэ просил наушники. Шумоподавляющие. — Купим. Всё купим. — Ты хороший папа, — прошептал Тэхен, почти засыпая. — Ты тоже, — ответил Чонгук. — Мы хорошие. У нас получится. — «Wir schaffen das», — сказал Тэхен по-немецки. — «Wir schaffen das zusammen». — Мы справимся. Вместе. Чонгук закрыл глаза и почувствовал, как внутри, в том самом уголке, где жил Юнги, стало тепло и светло. Как будто кто-то зажёг свечу. Маленькую, но яркую, которая освещала всех — живых и мёртвых, близких и далёких, любимых и потерянных. «Спасибо, — мысленно сказал он Юнги. — За всё. За эту жизнь. За эту любовь. За этих детей. За Тэхена. За Минджэ. За Хану и Хануля. За животных. За каждый новый день. Я жив. Я люблю. Я помню. И этого достаточно». Он уснул с мыслью, что завтра будет новый день. С новыми заботами, новым смехом, новыми слезами. Но он не один. У него есть семья, которая держится вместе — как близнецы, которые держатся за руки, чтобы никто не упал. И в этой семье всегда будет место для того, кто ушёл, но остался. Навсегда.