Этот мир

Этот мир придуман не нами, этот мир придуман не мной. Илья тоскует по стране, которой давно не принадлежит. Он собирает по кусочкам мозаику воспоминаний. Как там говорилось в Онегине: "русская хандра"? Скорее, русская тоска.  Илья же имеет право грустить, ведь да? Он.. тоскует. Россия — его дом, пусть и давно он не ощущал себя полностью дома.  На его играх не бывает семьи. Пару раз смогла выбраться Света. Отец был вначале, но не для поддержки. Илья проводит месяцев девять в другой стране. В чужой стране. Чужие города. Чужие люди. Чужой язык. Нет, он не жалуется, ему есть чем гордиться, он работает так, как не работает никто (ну, может разве что Холландер), он вырвался, ему есть, куда расти, перед ним реально открыты дороги. Но как это объяснить?  Это когда ты не можешь завести друзей. Это когда тебе не к кому завалиться без приглашения. Когда посреди пьянки никто не заваривает чай. Не достают на стол лимон и миллиарды каких-то сладостей к чаю. Вопросы вообще не к еде. Она вкусная и так далее. Но это в том числе попытки объяснить, что нет, панкейки и блины вообще не то же самое, что да, водка — это не просто стереотип, что барбекю не то же самое, что и шашлык, что заливная рыба может быть "гадостью", но родной, потому что эту фразу знают все. Что гречка — прекрасная идея и отличный завтрак. Что cottage cheese — херня, а не творог (не то, чтобы он был уж настолько против зерненного творога, но сырники из него не сделать). Что есть на Масленицу сладкие блины с красной икрой — традиция. Но он так соскучился. Не по отцу и уж точно не по брату. Отец.. плох. Это тяжело. Не по Свете, потому что они видятся и здесь. Но по всему остальному. По родной речи на улице, по знакомой продавщице из магазина на углу, по свежему батону, у которого обязательно надо попробовать верхушку (мама когда-то смеялась, что та всегда вкуснее именно на улице) — он не делал этого с момента её смерти. Илья соскучился по запаху асфальта после дождя, по запаху, которых присущ только подъездам и парадным. По тому, как цвела черёмуха у школы и по кустам сирени у них во дворе.  Он.. он скучает по маме. Он так плохо её помнит. С каждым днём воспоминания стираются. Он плохо помнит её голос, он уже не может воспроизвести точно её интонации. Илья теряет не просто воспоминания, он теряет крупицы себя. С каждым днём. Возвращаясь домой, ему приходится вспоминать, как говорить без акцента.  Он смотрит на журчащую воду и в голове всплывают строки "Волги", он и не знал, что какое-то долбанное озеро заставит его плакать. Илья ведь даже не был на Волге. Но почему-то эти слова задевают. Сказала мать: "Бывает всё, сынок. Быть может ты устанешь от дорог. Когда домой придёшь в конце пути, свои ладони в Волгу опусти".  Ему никогда больше никто не скажет "сынок". Он так устал от дорог. Не в плохом смысле, хоккейные поездки не имеют к этому отношения. Но он давно не чувствовал себя дома. Хотя именно здесь, рядом с Шейном он вновь дышит. Илье бы очень хотелось отвезти Шейна в Россию. Показать родной двор. Рассказать, с каких качелей он падал, как однажды помогал сажать цветы во дворе, чтобы порадовать маму. Рассказать, какой был любимый маршрут до школы и как они бросали портфели на землю, чтобы побеситься после уроков. Как просидел вот прям на этой скамеечке два часа, потому что не мог прервать рассказ какой-то бабулечки. Что нет ничего вкуснее, чем фруктовый лёд на детской площадке. Что у него есть своя история. С этой страной, с этим городом. Она в знакомых улочках, в шрамах, после падений и не только. В снеговиках, которых лепили вместе, в одуванчиках, которым он сдувал белые шапки. В песнях под гитару. В том, как все дружно вспоминают Пушкина, если на улице мороз и солнце. В первой выкуренной за школой сигаретой. В первом прогуленном уроке. В одной пачке чипсов на всю компанию и в теплом асфальте, на котором все и сидели. В самых красивых закатах и рассветах, что видели с крыш многоэтажных домов, когда даже серые здания приобретали свой цвет. В заброшках, по которым он успел полазить. В ночёвках. В свистящем чайнике в бабушкиной квартире и скрипучем паркете.  В том, как мама напевала Пугачёву, когда приходил май. Так забавно. Никогда ему особо не нравилась эта песня, но теперь каждую весну он не может от неё отделаться. Какого хрена это вообще его волнует? Он давно не может назвать это место своим домом. Илья не принадлежит этому месту и стране. Он не планирует вернуться туда на постоянную основу. Но. Это что-то другое. Что-то хрупкое. Все его воспоминания о маме связаны с этими местами. Всё его детство. Бо́льшая часть их проделок и детских шалостей со Светой. Вся его семья. Его первая школьная симпатия, никогда не переросшая ни во что серьезное и оставившая картонную валентинку на память. Вся его боль так же принадлежат этому месту. Место, где он каждый раз распадается на части. Которое уничтожа́ло его и взращивало.  Место, где он плакал и скорбел даже больше, чем радовался. Место, по которому он будет скучать. Место, в котором понимают его шутки без проблем. Место, где он делил общие песни. Место, где у каждого второго проблемы в семье, где чаще твои друзья становятся семьёй. Место, где люди вокруг тебя понимают, потому что вы думаете одинаково, вы росли одинаково, вы дышите одним воздухом.  У него есть Шейн. И он действительно его любит. И он правда готов не вернуться никогда в место, где он рос, чтобы быть с этим человеком. Но это всё равно по-другому. И от этого Илье больно.  Он хочет просто радоваться. Он с любимым человеком, у них всё хорошо, всё решаемо. Но иногда ему приходится объяснять то, о чём он никогда не думал. То, что у него в крови. И бывает, что это гнетёт его сильнее, чем хотелось. Илья справится, обязательно. Даже помимо того, что его так растили, человек рядом того сто́ит. Но иногда Илья думает о том, что язык — это не просто способ общения. И что им всё не ограничивается. Но он справлялся и до этого. "Терпи казак, атаманом будешь". Вот тебе и вся поддержка. Но ему действительно есть ради кого терпеть и стараться. И это то, что важно. Илья так любилт конец мая и начало июня. Когда он был маленьким, это время означало каникулы, одуванчики и поздние закаты. Это как вдохнуть немножко свободы. Это когда даже его отец бывал в хорошем настроении. А ещё черёмуха и сирень начинали цвести в мае, светало всегда очень рано и можно было урвать спокойный час, когда никому от тебя ничего не надо. Открыть пошире окно и вдохнуть прохладный утренний воздух. Лучшее чувство. Илья рассказывает об этом шёпотом. Если он будет говорить громко, то не сможет закончить, не сможет сдержать слёз, не сможет объяснить, почему это так важно. И в момент, когда Шейн просто прижимает его к себе крепче, когда в ответ тоже шепчет, Илья думает, что невозможно любить его сильнее. А потом... А потом ему чудится знакомый запах. Он замирает. Этого не может быть. Черёмуха. Около коттеджа Шейна. Он крутит головой в попытке понять, кажется ли ему. И вот оно, новое деревце. Немного отличающееся от привычного ему, но точно то самое. И оно явно не оказалось здесь самостоятельно.  Шейн стоит, опираясь на дверной косяк, немного взволнованный, но всё такой же родной.  — Я знаю, что это не тот же сорт, что растёт в Москве, но всё же. Илья наконец может подобрать слова: — Тебе было мало птицы-волка, ты решил добавить ещё и птице-дерево? - он сдерживает слёзы и издаёт тихий смешок. — Холландер, ты... Ты бы ещё сирень посадил. — А я и посадил. Вон там, поближе к озеру. И ромашки. Илья смеётся. Любить его ещё сильнее возможно. Вернуть старый дом — нет. Но кажется, пришло время строить новый.