«Золотая клетка из чёрного бархата»

Осень в Лондоне всегда пахнет деньгами и смертью. Сырой асфальт отражает вывески бутиков, ветер гоняет по тротуарам первые жёлтые листья — словно обрывки чужих писем. В элитном Кенсингтоне тишина особого рода: приглушённая шинами «Майбахов» и кондиционерами ресторанов, где средний чек выше аренды однокомнатной квартиры. Воздух здесь плотнее, пропитан дорогим парфюмом и холодной вежливостью людей, привыкших, что мир вращается вокруг них. Том Реддл не любил кафе. Вообще, он не выносил мест, где его не знают в лицо. В его мире существовали закрытые клубы, переговорные с панорамными окнами и рестораны, где метрдотели помнили, с какой стороны ему подавать ложку. Но сегодня его личный помощник — слишком молодой и слишком нервный — ошибся локацией для встречи. Вместо приватного зала в «Дориане» он записал партнёра в «Чёрного лебедя»: заведение с панорамными окнами, чёрным мрамором и официантами, которые кланялись так низко, будто перед ними стоял сам дьявол. Том сидел в углу, положив ногу на ногу. Его терпение истекало вместе с секундной стрелкой на дорогих часах. Ему было тридцать пять. Идеально скроенный тёмно-серый костюм от Kiton, запонки из воронёной стали в виде черепов — единственная деталь, выдающая вкус к эстетике тьмы. Его лицо было красиво той холодной, опасной красотой, которая заставляет людей отводить взгляд, чтобы не замёрзнуть. Тёмные волосы, зачёсанные назад, открывали высокий лоб с едва заметной морщиной между бровей — следствием постоянного недовольства. Скулы точены, словно из мрамора, а глаза — два осколка замёрзшего чёрного стекла — скользили по залу без всякого интереса, оценивая каждого посетителя как потенциальную помеху или бесполезный объект. Он ждал партнёра, который опаздывал на двадцать минут. Том уже решил, что сделка не состоится, а партнёр лишится чего-то более ценного, чем деньги. Например, пальца. Или желания дышать. Он смахнул с манжеты невидимую пылинку и подумал, что, возможно, этот вечер стоит закончить в тишине своего пентхауса с бокалом выдержанного виски и видом на ночной Лондон — город, который он давно считал личной шахматной доской. Но потом дверь открылась. И Том Реддл впервые за десять лет забыл, как дышать. В кафе вошли двое: взрослый мужчина и маленький мальчик. Мужчина держал за руку трёхлетнего ребёнка — миниатюрную копию себя, о существовании которой Том даже не подозревал, но теперь понял, что желает её. Мужчине было около двадцати пяти, но он выглядел моложе: мягкие черты лица, словно не тронутые суровой кистью жизни; зелёные глаза, которые, как позже узнает Том, умели сиять теплом, способным растопить самую толстую корку льда. Никаких очков. Только гладкая ухоженная кожа, чуть растрёпанные каштановые волосы, вьющиеся у висков, и родинка у самого края губ — маленькая, тёмная, такая интимная, что Том почувствовал, как его пальцы сами сжимаются в кулак. «Боже, — подумал Том. — Он словно сделан из света». И тут же другая мысль, холодная и собственническая: «Он будет моим». Потом он посмотрел на мальчика. Ребёнок — Альбус, как Том узнает чуть позже — был поразительной копией отца. Те же зелёные глаза, широко расставленные, тот же изгиб бровей, та же форма губ. Но в его маленьком, ещё по-детски пухлом лице уже угадывалось иное. Когда малыш, отпустив руку отца, окинул зал долгим немигающим взглядом, его глаза на секунду задержались на Томе. В этом взгляде мелькнула такая холодная, взрослая оценка, что по позвоночнику Тома пробежал электрический ток, а мурашки рассыпались по предплечьям. «Интересно, — подумал Том, и уголок его губ дёрнулся вверх. — Очень интересно». Он отставил бокал с недопитым виски — теперь ему было не до алкоголя. Он наблюдал, как Гарри — он уже мысленно называл его так — усадил мальчика за столик у окна, где падающий свет подсвечивал его волосы; как поправил ему воротник вязаного свитера — движение естественное, нежное, отчего у Тома пересохло в горле; как улыбнулся — мягко, по-домашнему, совсем не так, как улыбаются в этом городе мёртвых душ. В этой улыбке было что-то первозданное, незащищённое, будто Гарри не знал, что мир может быть жестоким. И что-то внутри Тома перевернулось. Не как у нормальных людей — не нежность и не восхищение. Нет. Это был собственнический спазм в самом основании существа, животный, первобытный, не поддающийся контролю. Он вдруг понял, что готов убить любого, кто посмотрит на этого человека с вожделением; что готов разрушить целые империи, чтобы увидеть эту улыбку, обращённую только к нему. «Это моё, — сказал внутренний голос, прозвучавший как приговор. — Я просто ещё не знал, что искал это». Том взял меню, но буквы расплывались. Он не читал — он смотрел. Как Гарри заказал мальчику горячий шоколад с взбитыми сливками, вытер ему нос бумажной салфеткой, выслушивал что-то важное, сказанное тоненьким серьёзным голосом, и кивал, словно каждое слово ребёнка имело значение. Том вдруг осознал, что хочет оказаться на месте этого ребёнка. Не чтобы получить заботу — нет, Том Реддл не нуждался в заботе. Он хотел владеть тем, кто так заботится. Хотел, чтобы этот тёплый доверчивый взгляд принадлежал ему одному. Через десять минут вошла она. Том заметил её сразу: рыжие волосы, яркие, как пламя, рассыпавшиеся по плечам; веснушки на носу; живая, быстрая походка. Она была на несколько лет младше Гарри — молодость, только начинающая осознавать свою привлекательность. «Джинни», — прошептал кто-то за соседним столиком, и Том занёс это имя в мысленный список: «временно, подлежит устранению». Она села рядом с Гарри, чмокнула его в щёку — и этот лёгкий, невинный, влажный звук заставил мышцы на челюсти Тома напрячься так, что хрустнуло в ушах. Его пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак, костяшки побелели. «Препятствие, — классифицировал он её мгновенно, чувствуя, как в груди разгорается ровный холодный гнев. — Временное». Джинни что-то весело рассказывала, жестикулируя, трогала Гарри за руку, смеялась — звонко, беззаботно, будто весь мир был её игрушкой. Альбус тянул к ней маленькие ручки, и она, не прерывая разговора, обняла мальчика, прижала к себе. Том видел, как Гарри расслабился в её присутствии — доверчиво, по-щенячьи, откинувшись на спинку стула, отдав ей контроль над разговором. И это вызвало в Томе первое движение ревности. Холодной, расчётливой ревности хищника, который заметил конкурента на своей территории и уже выбирает место для укуса. Он решил подойти. Не сразу. Сначала — доиграть роль случайного посетителя. Он подозвал официанта и заказал самый дорогой кофе, который подавали в этом заведении — в чашке из лиможского фарфора, чёрной как смоль, с золотым ободком. Дождался, пока чашку поставят перед ним, и сделал медленный, подчёркнуто спокойный глоток. Затем неторопливо поднялся, поправил манжеты, одёрнул пиджак — каждое движение было выверено, как в балете. Том знал, как выглядит. Знал, какое впечатление производит. Высокий, широкие плечи, идеальная осанка, походка человека, привыкшего, чтобы ему уступали дорогу. Он шёл не к столику — он шёл на охоту. Остановился на расстоянии, которое можно было счесть случайным, но достаточно близком, чтобы его голос звучал интимно. — Простите, — его голос был бархатным и опасным, как лезвие, обёрнутое в шёлк. Том улыбнулся той улыбкой, которая не затрагивала глаз, но заставляла людей чувствовать себя особенными. — Не могу не заметить, какой у вас прекрасный сын. Гарри поднял глаза. Зелёные. Том увидел их вблизи и понял, что это его личный яд — чистый, светлый, не замутнённый ни ложью, ни цинизмом. В них можно было смотреть вечно, как в лесное озеро. — Спасибо, — Гарри улыбнулся открыто, без той настороженности, с которой нормальные люди реагируют на незнакомцев. Он не знал, что его улыбка — это приглашение, которое Том принял ещё до того, как оно было произнесено. — Его зовут Альбус. — Необычное имя, — Том перевёл взгляд на Джинни. Та смотрела на него с лёгким беспокойством — её интуиция уже работала на полную мощность, хотя разум ещё не понял масштаба угрозы. Она инстинктивно подвинулась ближе к Гарри, почти касаясь его плечом. — А вы, должно быть, его мама? — Да, — ответила Джинни, и Том заметил, как её рука легла на стол рядом с рукой Гарри — демонстрация, метка территории. — Мы просто зашли перекусить. А вы... здесь часто бываете? — Первый раз. Ожидал партнёра по бизнесу, но он, кажется, решил, что его время ценнее моего, — Том усмехнулся краешком губ, позволив себе лёгкую долю самоиронии — приём, который всегда располагал к нему людей. — А вы? Местные? — Нет, — Гарри расслабился ещё больше, даже подался вперёд. Его доверие было почти болезненным: он не видел ловушки, потому что никогда не думал, что кто-то может её расставлять. — Мы с Джинни живём в соседнем районе. Я работаю в небольшой компании, занимаюсь проектами. Ничего такого грандиозного, как у вас, судя по костюму. — Том, — представился он, протягивая руку. — Том Реддл. Ладонь Гарри оказалась тёплой и мягкой, с чуть влажной кожей — нервы? Или просто от кофе? Том сжал её чуть дольше, чем нужно, ощущая каждый миллиметр соприкосновения, и заметил, как Джинни перевела взгляд на их руки. Её губы сжались в тонкую линию. Она чувствовала. Хорошо. Тем интереснее будет игра. — Гарри, — ответил тот, не отнимая руки, пока Том сам не разжал пальцы. — А это Джинни, моя... — он запнулся на секунду, словно не зная, какое слово выбрать, и Том уже знал, что он скажет. — Жена. Слово «жена» прозвучало как гвоздь, забитый в крышку гроба. Том почувствовал, как по венам разливается холод, но лицо не дрогнуло. Он только кивнул, с самым любезным, самым нейтральным видом: — Очень приятно. А ваш сын просто очарователен. Такой серьёзный взгляд для малыша. Альбус, до этого разглядывавший игрушечную машинку с таким сосредоточенным видом, будто решал уравнение, поднял голову и уставился на Тома. Без страха. Без улыбки. Так смотрят только старики, видевшие слишком много, или будущие тираны, ещё не научившиеся скрывать свою природу. Том выдержал этот взгляд — и неожиданно для себя почувствовал не раздражение, а одобрение. — Он у вас необычный, — добавил Том, и в его голосе впервые прозвучало что-то искреннее, почти тёплое. — Если когда-нибудь понадобится помощь с образованием или возможностями, знайте: у меня есть фонд поддержки одарённых детей. Я сам курирую некоторые проекты. Гарри засмеялся — легко, непринуждённо, не подозревая, что этот смех сейчас записывается в памяти Тома как звук, который он будет слушать каждую ночь перед сном, словно колыбельную. — Спасибо, но Альбусу только три, ему рано быть одарённым, — сказал Гарри, но в его голосе не было отказа — лишь вежливая отсрочка. — Такие вещи видны с рождения, — Том перевёл взгляд на Гарри и задержался. Дольше, чем следовало. Тот на секунду смутился — от прямого тяжёлого чёрного взгляда, от того, как этот взгляд скользнул по его губам, шее, родинке у ключицы, выглядывающей из-за ворота рубашки. Джинни заметила. Её пальцы побелели на сумке. — Нам пора, — сказала она слишком быстро, поднимаясь. — Альбус устал. Мы и так засиделись. — Конечно, — Том отошёл в сторону, освобождая проход, но не уходя. Он смотрел, как Джинни собирает вещи, как Гарри подхватывает Альбуса на руки — легко, привычно, будто мальчик весил не больше пера. И прежде чем они успели сделать шаг, Том, словно невзначай, достал из внутреннего кармана визитку — чёрную, с тиснёным серебром, его имя и личный номер, который не давали даже членам совета директоров. — Если передумаете насчёт фонда. Или просто захотите выпить кофе, — он улыбнулся, глядя только на Гарри, исключая Джинни из поля зрения. — Я неплохой собеседник, поверьте. Гарри взял визитку. Джинни заметила, как он сунул её в карман джинсов, а не выбросил тут же, как сделал бы любой нормальный муж, которому чужой незнакомец только что предлагал «выпить кофе». И что-то в её глазах погасло. Надежда? Доверие? Том не знал и не хотел знать. — До свидания, Том, — сказала она, и в её голосе прозвучал металл, которого не было десять минут назад. — До встречи, — ответил он, не сводя глаз с Гарри. Они ушли. Дверь закрылась с мягким пневматическим шипением. Том остался стоять у окна, провожая взглядом удаляющиеся фигуры: Гарри, который нёс Альбуса на руках, и Джинни, которая шла чуть впереди, сжав плечи так, будто защищалась от удара. Том подождал, пока официант уберёт их столик, и только тогда достал телефон. Его пальцы двигались быстро, уверенно. — Майкл, — произнёс он в трубку, не тратя время на приветствия. — Отмени сегодняшнюю встречу. Скажи Уильямсу, что я передумал. И найди мне всё о Гарри Поттере. Женат на Джинни, есть сын Альбус, работает где-то в сфере проектов. Мне нужно знать, чем он дышит, чем болен, кому должен и чего боится. Всё. Даже то, что он сам о себе не знает. Он повесил трубку, не дожидаясь ответа, и посмотрел на часы. Партнёр, опоздавший на полчаса, уже, наверное, подъезжал. Но Том вдруг почувствовал, что бизнес — с его скучными цифрами и предсказуемыми сделками — слишком убогое занятие для сегодняшнего вечера. Сегодня он встретил нечто, что стоило всех контрактов мира. Вместо того чтобы уйти, он заказал ещё один кофе — третий за сегодня, хотя обычно пил не больше одного — и долго смотрел на пустой стул, где только что сидел Гарри. На том месте, где его рука лежала на столе, осталось маленькое влажное пятно — от капли воды с бокала. Том медленно провёл по нему пальцем, скользя по стеклянной поверхности, как по священной реликвии. Прикосновение было холодным, но он почти чувствовал тепло чужой кожи. — Ты даже не знаешь, что уже принадлежишь мне, — прошептал он в пустоту, и его голос не дрогнул. --- Три недели спустя Гарри Поттер не был наивным. По крайней мере, он так думал. Просто он привык верить, что в мире больше хорошего, чем плохого, что люди редко желают зла без причины, а случайности — это просто случайности. Поэтому когда Том Реддл «случайно» оказался на презентации его проекта — того самого, за который Гарри боролся полгода, — он воспринял это как приятную неожиданность, подарок судьбы. — Я слежу за перспективными стартапами, — объяснил Том, когда они столкнулись в фойе после выступления. Его улыбка была безупречной — широкой, но не фальшивой, глаза блестели живым интересом. — Ваша идея с устойчивым городским озеленением... впечатляет. Я инвестирую в подобные проекты, но ваш подход — первый, который действительно имеет шанс на масштабирование. — Правда? — Гарри покраснел. Он был в новом костюме, который купил на прошлой неделе — тёмно-синем, оттенка полуночного неба, сидящем так идеально, словно его шили на заказ. На самом деле костюм пришёл с анонимной доставкой: курьер вручил коробку с запиской: «Носите с гордостью. Без подписи». Гарри тогда подумал, что это ошибка, что костюм предназначен кому-то другому, но он подошёл как влитой. Джинни сказала, что это странно, даже пугающе, но Гарри отмахнулся: «Подумаешь, повезло. Бывает же». — Я никогда не лгу, Гарри, — Том сделал шаг ближе, сократив дистанцию до полуметра, и Гарри почувствовал запах его парфюма — кедр, табак и что-то ещё, металлическое и острое, как запах крови на морозном воздухе. Этот запах почему-то заставил его сердце биться быстрее, хотя разум твердил: «просто деловой партнёр». — И я хотел бы предложить вам спонсорство. Полное финансирование, без ограничений. Ваша компания выйдет на международный уровень за год. Я даю слово. — Это... это слишком щедро, — растерялся Гарри, отводя взгляд. Но в глубине души что-то трепетало — не страх, а странное, смутное предвкушение. Ему нравилось, как Том смотрит на него. Как будто он был не просто владельцем маленького стартапа, а чем-то драгоценным. — Ничего не бывает слишком щедрым для таких людей, как вы, — ответил Том, и его взгляд скользнул по губам Гарри, задержался на секунду, прежде чем подняться к глазам. Гарри не заметил — или сделал вид. Он не хотел замечать. Потому что если бы заметил, ему пришлось бы спросить себя, почему его сердце колотится. Дома, когда Гарри с восторгом рассказал Джинни о предложении — о суммах, о перспективах, о том, как Том лично похвалил его презентацию, — она не разделила его радость. Она стояла у раковины, мыла посуду, и её плечи были напряжены. — Он что-то задумал, — сказала она, вытирая руки. — Гарри, такие люди не помогают просто так. У них всегда есть мотив. — Ты просто не привыкла к тому, что кому-то можно верить, — отмахнулся Гарри, развалившись на диване и улыбаясь телефону. Только что пришло сообщение от Тома: «Отличное выступление сегодня. Я был впечатлён. До завтра». Он перечитал его трижды. — Он хороший. Я чувствую. — У него глаза мертвеца, — прошептала Джинни, но Гарри уже не слушал. Он смотрел на экран, на имя «Том Реддл», и его пальцы сами собой набирали ответ: «Спасибо. Рад, что вам понравилось. Завтра в десять?». Отправил, не проверяя орфографию. В ту ночь он долго не мог заснуть. Джинни повернулась к стене, а Гарри смотрел в потолок, думая о том, какое у Тома рукопожатие — крепкое, уверенное, чуть слишком долгое. Он поймал себя на том, что прикасается к тому месту на ладони, где пальцы Тома лежали дольше всего. И убрал руку, испугавшись собственных мыслей. На следующий день Том прислал Альбусу игрушку — редкого механического дракона, сделанного вручную из латуни и меди, с крыльями, которые двигались, и глазами из зелёного агата. Мальчик тут же полюбил его, не выпускал из рук, даже спать ложился с ним в обнимку. Гарри, растроганный, сфотографировал сына с драконом — Альбус сиял, прижимая игрушку к груди — и, не подумав, отправил фото Тому: «Спасибо, он в восторге». Ответ пришёл через секунду, будто Том ждал у экрана: «Его восторг — ваша заслуга. Вы прекрасный отец, Гарри». «Вы прекрасный отец». Не «ты». Не просто «Гарри». Какая-то формальная дистанция, которая одновременно притягивала и пугала. Будто Том ставил стену из вежливости, но за этой стеной чувствовалось тепло, которого Гарри не получал от Джинни уже давно. Он перечитал сообщение пять раз. Потом ещё пять. И только когда Джинни спросила из кухни, почему он улыбается в телефон, он спрятал экран и сказал: «Так, коллеги шутят». Но сердце колотилось. Гарри не заметил, как с того дня начал зачёсывать волосы иначе — не на бок, как привык, а назад, открывая лоб, как Том. В зеркале он ловил себя на мысли, что новый стиль ему идёт. Не заметил, как в его гардеробе появились чёрные рубашки — сначала одна, потом другая, потом целая стопка. Джинни спросила, почему он больше не носит зелёное, которое так шло к его глазам, и Гарри ответил: «Чёрный практичнее». Он не заметил, как постепенно перестал рассказывать Джинни о встречах с Томом. Сначала — просто умолчал о коротком ужине после работы. Потом — не упомянул о том, что Том пригласил его на гала-вечер в оперу («деловая встреча, ничего личного»). Потом — перестал говорить о Томе вообще. Его имя исчезло из их разговоров, будто Тома никогда и не существовало. Он не заметил, как начал ждать эти встречи. Как сердце замирало при виде уведомления от Тома. Как он выбирал одежду тщательнее, брызгал духами, которые купил по совету Тома («тебе идёт этот запах, Гарри. Горькая вишня и миндаль — идеально»). А Том замечал всё. Он замечал, как изменилась причёска Гарри, как его взгляд стал чуть более твёрдым, как он перестал носить обручальное кольцо на встречах с Томом («забыл дома, наверное»). И улыбался, глядя в окно своего пентхауса на ночной Лондон, где миллионы огней горели для него одного. — Скоро, — сказал он пустому городу, проводя пальцем по стеклу, словно рисуя контур чужого лица. — Скоро ты будешь кричать моё имя, Гарри. И эти стены сделаны так, что никто, кроме меня, не услышит. Он включил запись — на ней был голос Гарри, записанный в кафе в день их первой встречи, когда тот разговаривал с официантом: «Горячий шоколад для мальчика, пожалуйста, и зелёный чай для меня». Том закрыл глаза и представил, как этот голос будет ломаться от удовольствия, задыхаться, молить о пощаде, а потом — о продолжении. «Золотая клетка, — подумал он, делая глоток виски. — Ты даже не знаешь, что уже в неё зашёл». Том улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого. --- Два месяца спустя ссора началась из-за пустяка. Из-за того, что Гарри поставил телефон экраном вниз на кухонном столе, когда пошёл наливать кофе. Джинни заметила это краем глаза, когда он вышел в душ, и её пальцы замерли над стеклянной крышкой, так и не дотронувшись до телефона. Она не полезла — нет, она была не из тех, кто проверяет чужие сообщения, роется в ящиках и читает переписки. Но она почувствовала. Это холодное, липкое чувство, когда в доме пахнет чужим парфюмом — не её цветочными духами, а горькой вишней и миндалём, которые Гарри начал использовать несколько недель назад. Когда мужчина всё чаще задерживается на «деловых ужинах», возвращается поздно, почти не ест, но выглядит лучше, чем когда-либо. Джинни стояла у окна спальни, сжимая расчёску, и смотрела, как машина Тома — чёрный «Aston Martin», который она научилась узнавать по звуку двигателя — отъезжает от их дома. Гарри вышел из душа через десять минут, накинув халат на голое тело. Его волосы — теперь тёмно-каштановые, почти чёрные у корней, отросшие и уложенные иначе — мокрыми прядями падали на лицо, скрывая глаза. — Ты изменился, — сказала Джинни, не оборачиваясь. Голос был ровным, слишком ровным, как натянутая струна, готовая лопнуть. — Ты перестал со мной разговаривать, Гарри. Уходишь рано утром, возвращаешься, когда Альбус уже спит. Ты даже не смотришь на меня. — Джинни, только не начинай, — устало ответил Гарри, садясь на край кровати и рассеянно вытирая полотенцем затылок. — У меня был тяжёлый день. Том предложил новый контракт, и мне пришлось задержаться, чтобы обсудить детали. Это работа. Ты же знаешь, как важны эти проекты для нашего... для будущего. — Вечно этот Том! — вырвалось у неё. Она резко развернулась, и в её глазах горело то, чего Гарри не видел давно — настоящая, живая боль. — Том там, Том сям. Том прислал тебе костюм. Том оплатил абонемент в фитнес. Том забрал Альбуса в зоопарк, потому что «ты устал». Том покупает тебе духи. Том возит тебя на своей машине. Гарри, ты не видишь, что происходит? Ты не видишь, как он на тебя смотрит? — Что происходит? — Гарри поднял голову, и в его зелёных глазах впервые за долгое время мелькнуло раздражение. Он отбросил полотенце на спинку стула. — Мне предлагают спонсорство, которого я никогда бы не получил сам. Моя компания растёт в десять раз быстрее, чем я планировал. Том — деловой партнёр. И друг. Хороший друг. — Друг? — Джинни рассмеялась горько, почти истерично, и её смех ударил по стенам спальни как стекло. — Он смотрит на тебя так, будто хочет сожрать. Будто ты — кусок мяса, а он голоден уже много лет. И ты это знаешь, Гарри. Ты просто притворяешься, что не замечаешь, потому что тебе это нравится. Потому что он даёт тебе то, чего я дать не могу. Власть. Деньги. Внимание. — Ты говоришь глупости, — голос Гарри стал жёстче, почти злым. Он встал, халат распахнулся, открывая бледную грудь, и Джинни заметила, как напряжены его плечи — не от физической усталости, а от чего-то другого. — Ты просто ревнуешь к моему успеху. Всегда ревновала. — А ты врёшь! — закричала она, и в этом крике было всё: годы сомнений, бессонные ночи, когда она лежала рядом с мужчиной, который улыбался во сне, но не ей. — Ты врёшь мне, себе, Альбусу! Ты уже не здесь, Гарри. Твоё тело здесь, а мысли — с ним. Я знаю. Я чувствую. В соседней комнате заплакал Альбус — тоненько, надрывно, испуганный криками. Гарри вздохнул, провёл рукой по лицу, напряжение в плечах сменилось усталостью. Он пошёл успокаивать сына, и разговор заглох, так и не закончившись, повиснув в воздухе, как запах гари после пожара. Но осадок остался. Тяжёлый, как свинцовая дробь на дне стакана, ядовитый, как ртуть. Через три дня, после ещё одной ссоры — ещё более глупой, о том, куда поставить стул, — Гарри почувствовал, что задыхается в этих стенах. Джинни плакала в ванной, а он сидел на кухне, сжимая телефон, и смотрел на контакт «Том Реддл». Палец завис над кнопкой вызова, дрожа от напряжения. Он не знал, зачем звонит. Не знал, что скажет. Но тишина дома давила, а единственным звуком, который он хотел слышать, был низкий, бархатный голос, всегда говоривший ему то, что он хотел услышать. Он нажал. — Можно я приеду? — спросил Гарри, и голос прозвучал хрипло, словно он не пил воду несколько дней. — Просто... выпить. Поговорить. Я не хочу быть здесь. — Я буду ждать, — ответил Том, и в его голосе не было удивления. Только тихая, почти невидимая радость, которая, если прислушаться, звучала как голод. --- Пентхаус Тома располагался на последних двух этажах небоскрёба в Кэнэри-Уорф — стеклянный монолит, отражающий облака днём и звёзды ночью. Гарри бывал здесь уже несколько раз — на «деловых встречах», которые всё чаще заканчивались за полночь, когда вино было выпито, а бумаги так и остались неподписанными. Но сегодня он приехал один. Без проекта. Без отчётов. Без оправданий. Просто Гарри Поттер, двадцать пять лет, муж, отец, который только что поссорился с женой и не знает, как вернуться домой, потому что дом перестал быть местом, где его ждут. Том встретил его у дверей. В чёрной шёлковой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, открывающей ключицы и гладкую кожу груди, с бокалом виски в руке — янтарная жидкость отражала огни прихожей. Освещение было приглушённым — золотистые лампы, встроенные в потолок, превращали стены из чёрного мрамора в тёплый янтарь, а воздух пах кедром и табаком. Гарри почувствовал этот запах и замер на пороге на секунду, вдыхая глубже, чем следовало. — Ты выглядишь уставшим, — сказал Том, пропуская Гарри внутрь. Его голос был мягким, почти нежным, и Гарри захотелось закрыть глаза и просто слушать. — Проходи. Раздевайся. Я имею в виду — сними пальто. Гостиная поражала даже после нескольких визитов. Огромные панорамные окна открывали вид на ночной Лондон — россыпь огней, Темзу, далёкие небоскрёбы, казавшиеся игрушечными на таком расстоянии. Но Гарри смотрел не на город. Он смотрел на барную стойку из чёрного оникса, где рядами стояли бутылки, словно солдаты на параде, и на низкий диван из чёрной кожи, на котором они с Томом сидели в прошлый раз, когда Гарри рассказывал о Джинни, а Том слушал, положив руку на спинку, почти касаясь его плеча. — Что будешь? — спросил Том, подходя к стойке. Его движения были плавными, как у хищника, и Гарри поймал себя на том, что следит за его руками. — Что-нибудь крепкое, — Гарри сел на диван и откинулся на спинку, чувствуя, как кожа холодит спину через тонкую рубашку. — У нас с Джинни был разговор. Тяжёлый. Она... она говорит, что я изменился. — Рассказывай, — Том налил ему виски — двойную порцию, почти не разбавляя, в тяжёлый стакан с огранкой. — Я умею слушать. И не перебиваю. И Гарри рассказал. Не всё, конечно. Он не сказал, что Джинни ревнует к Тому — это было бы слишком странно, слишком откровенно. Не сказал, что сам уже неделю не может заснуть, потому что видит во снах не жену, а чьи-то тёмные глаза, смотрящие на него с высоты. Он сказал только, что они ссорятся из-за работы, из-за того, что он стал слишком много времени проводить вне дома, из-за того, что Джинни чувствует себя брошенной. — Женщины не понимают, — мягко произнёс Том, садясь напротив в кресло и скрещивая ноги. Он налил себе ещё виски и поднял бокал, глядя на Гарри поверх стекла. — Они хотят владеть, но не умеют давать свободу. Хотят быть центром вселенной, но не понимают, что у мужчины есть амбиции, проекты, партнёры. — Она просто боится, — вздохнул Гарри, и в этом вздохе была усталость, накопленная за месяцы. — Боится, что я уйду. — А ты? — Том посмотрел на него в упор, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то острое, изучающее. — Ты боишься? Гарри не ответил. Он сделал большой глоток — виски обжёг горло, разлился теплом по груди, ударил в голову лёгким приятным туманом. Потом ещё один. И ещё. Том подливал, не спрашивая, не мешая, только наполняя стакан каждый раз, когда тот пустел наполовину. Разговор стал вязким, потерял смысл. Слова превратились в звуки, а звуки — в тишину, в которой остались только двое мужчин и бутылка, наполовину пустая. — Ты слишком много выпил, — сказал Том, когда Гарри начал клевать носом, и его голос прозвучал откуда-то издалека. — Оставайся. Гостевая спальня готова. Простыни свежие, ванна в твоем распоряжение. — Нет, я... я поеду, — Гарри попытался встать, но ноги не слушались, мир качнулся, и он схватился за край дивана, чтобы не упасть. Том подхватил его под локоть — пальцы прохладные, но крепкие. — Не глупи, — сказал Том, и в его голосе не было просьбы — было приказание, мягкое, но не терпящее возражений. — Ты в таком состоянии даже лифт не найдёшь. Он повёл Гарри по коридору. Стены здесь были толще, чем в любой другой квартире в Лондоне — звукоизоляция, о которой Том как-то обмолвился: «Я люблю тишину, Гарри. И люблю, когда никто не слышит того, что происходит в моём доме. Абсолютная приватность». Гарри тогда не придал этому значения, подумал — обычная прихоть богатого человека. Они вошли в спальню. Не гостевую. Личную спальню Тома — огромную, почти пустую, с кроватью под балдахином из чёрного бархата, с полом из тёмного дерева, с единственным светильником, отбрасывающим тени на стены. Гарри уже не соображал, где находится. Он только чувствовал, как Том усаживает его на край кровати, как расстёгивает его рубашку — пуговица за пуговицей, медленно, почти небрежно. — Тебе будет так удобнее, — сказал Том, стягивая ткань с плеч Гарри, и Гарри кивнул, не понимая, чему. — Спасибо, — пробормотал он, запрокидывая голову. Шея открылась, уязвимая, и под ухом билась тонкая голубая жилка. Том замер. Он стоял так близко, что Гарри чувствовал его дыхание — ровное, горячее. И смотрел на эту шею — на родинку у ключицы, на тонкую кожу, под которой билась сонная артерия, на то, как свет лампы ложится на изгиб плеча. И впервые за два месяца — за все эти месяцы осторожных взглядов, намёков, улыбок и касаний — Том позволил себе перестать притворяться. — Гарри, — позвал он тихо, и в его голосе дрожала едва сдерживаемая страсть. — Мм? — Гарри открыл глаза — мутные, зелёные, затянутые алкогольной дымкой, ничего не понимающие. — Посмотри на меня. Гарри поднял голову, послушно, как марионетка, и встретил взгляд Тома. Том взял его лицо в ладони — грубо, собственнически, сжал скулы так, что Гарри не мог отвернуться. Пальцы были прохладными, но от них исходил жар, и Гарри почувствовал, как сердце, пропустив удар, забилось где-то в горле — часто, испуганно, но не сопротивляясь. — Ты хоть представляешь, — прошептал Том, приближаясь вплотную, так что их губы почти касались, — как долго я сдерживался? И поцеловал его. Это не был нежный, романтичный поцелуй, не первое прикосновение влюблённых. Том вцепился в губы Гарри, как голодный зверь в добычу — жадно, яростно, с рычанием, родившимся где-то глубоко в груди. Сначала — просто давление, сухое и властное, но через секунду он углубил поцелуй, скользнул языком между приоткрытых губ, требуя, заставляя отвечать. Гарри ахнул от неожиданности, от вкуса — виски, табак и что-то ещё, острое, как гвоздика, — и не успел опомниться, как Том уже кусал его нижнюю губу, не сильно, но чувствительно, пока не выступила капля крови. И тут же слизывал её языком, снова и снова, смешивая привкус металла с виски. Гарри чувствовал, как его тело отзывается мгновенно, предательски, горячо — мышцы расслабляются, пальцы сами вцепляются в рубашку Тома, притягивая ближе. Он не понимал, что делает, не понимал, почему ему так хорошо от того, что его кусают, что губы опухли и горят. В голове шумело — от алкоголя, от запаха, от этого чужого рта, который брал его без разрешения. — Том... — выдохнул он в чужие губы, и это имя прозвучало хрипло, почти умоляюще. — Молчи, — приказал Том, не разрывая поцелуя, и его голос вибрировал прямо на губах Гарри. — Молчи и просто чувствуй. Он повалил Гарри на кровать. Чёрный бархат балдахина колыхнулся над ними, как крыло ночной птицы, и на секунду Гарри показалось, что они проваливаются в бездну — мягкую, тёмную, бесконечную. Том навис сверху, тяжёлый, горячий, пахнущий виски, табаком и кедром. Гарри задыхался от этого запаха, от тяжести чужого тела, от того, как Том одной рукой прижимает его запястья к подушке, а другой расстёгивает его брюки — одним движением, даже не глядя. — Ты мой, — прошептал Том, склоняясь к его шее, и Гарри почувствовал, как горячее дыхание касается кожи. — С сегодняшней ночи ты понятия не имеешь, что значит быть чьим-то другим. Первый засос. Том прижался губами к шее — к тому месту, где бился пульс, — и начал всасывать кожу медленно, ритмично, с таким усердием, будто хотел высушить Гарри до дна. Гарри выгнулся, застонал — громко, слишком громко для полуночной тишины, но стены были глухи, и никто не услышал. Боль была сладкой, смешанной с удовольствием, и когда Том оторвался, оставив багровое пятно, Гарри почувствовал, как пульсирует это место. Второй — на ключицу, где кожа особенно тонка. Том работал ртом жадно, методично, ставил метки, которые не сотрутся за неделю, и каждое прикосновение языка к свежему засосу вызывало у Гарри электрический разряд. Третий — на плечо, там, где мышца переходила в шею, и Том не просто всасывал — он покусывал, оставляя следы зубов. Гарри лежал с закрытыми глазами, дрожа крупной дрожью, и думал только об одном: почему это не случилось раньше? Почему он ждал так долго? Почему боялся? — Ты... ты будешь... — начал он, задыхаясь. — Я буду делать всё, что захочу, — закончил Том, поднимая голову. Его глаза были чёрными, бездонными, и в них горел такой голод, что Гарри испугался. Но страх был сладким, как самый дорогой шоколад. — А ты будешь принимать. Ты будешь брать. Ты будешь просить. Он перевернул Гарри на живот, рывком приподнял бёдра. Гарри уткнулся лицом в бархатную подушку, чувствуя себя полностью открытым, полностью уязвимым. Том провёл ладонью по его спине — от лопаток до поясницы, — и эта ласка была обманчиво нежной, контрастируя с тем, что должно было случиться. Его пальцы скользнули между ягодиц, чуть надавили, и Гарри вздрогнул. Но то, что случилось до всего остального, было иным. Том снова перевернул Гарри и заставил его опуститься перед собой на колени — резко, без лишних церемоний. Гарри оказался на полу, на толстом пушистом ковре, и его взгляд упёрся в чёрные брюки Тома. Пьяный, покорный, он смотрел на тёмную ткань, за которой угадывалось чужое возбуждение, и впервые в жизни хотел этого. Хотел так сильно, что у него перехватило дыхание, а во рту стало сухо и солоно. — Открой рот, — велел Том, и Гарри открыл. Широко, послушно, как учили (никто не учил, но тело знало). Том приблизился медленно, позволяя Гарри привыкнуть, почувствовать вес и вкус. Гарри замер, не зная, что делать, но язык сам собой скользнул по горячей плоти, обводя, пробуя на вкус — солёный, чуть горьковатый, с оттенком мыла и мужского пота. Том застонал — низко, с хрипотцой, — и Гарри почувствовал вибрацию на своих губах. — Хорошо, — прошептал Том. — Очень хорошо. Но уже через несколько секунд терпение кончилось. Том взял его глубже, до спазма в горле, держа за волосы — за эти тёмные, уже почти чёрные пряди — и не позволяя отстраниться. Гарри чувствовал, как слёзы выступают на глазах от рвотного рефлекса, как по подбородку течёт слюна, смешиваясь с солёным вкусом. Он давился, кашлял, но не останавливался. Ему казалось, что если он сейчас прервётся, то умрёт — от голода, от невыносимого желания угодить, от потребности быть хорошим. Он начал двигаться сам — в такт руке Тома, в такт ритму, который задавал тот. Сначала неуклюже, потом увереннее. Он вбирал плоть глубоко, почти до предела, и выпускал, обводя головку языком. Пробовал разные движения — круговые, посасывающие, быстрые, медленные — и с каждым разом Том вздрагивал, сжимал пальцы в его волосах, и Гарри понимал, что делает всё правильно. — Смотри на меня, — приказал Том, и Гарри поднял залитые слезами глаза — мокрые, красные, но горящие. — Запомни это лицо. Потому что отныне ты будешь видеть его каждую ночь. Том ускорился, толкаясь глубже, и Гарри застонал, вибрируя губами вокруг чужого естества. Том достиг пика неожиданно — с низким, хриплым рыком, изливаясь горячими солёными толчками прямо в глотку. Гарри проглотил, даже не поперхнувшись, и это было самым страшным доказательством того, что прежний Гарри Поттер — тот, кто боялся, сомневался, любил свою жену — уже умер. Он остался стоять на коленях, тяжело дыша, чувствуя во рту солоноватый привкус, и в глазах стояли слёзы, но не от боли — от странного, незнакомого счастья. Том не дал ему опомниться. Схватил за затылок, бросил лицом в подушку — снова на живот, снова открытого, снова готового. Раздвинул ягодицы, и Гарри почувствовал прохладу воздуха на том месте, которого никто никогда не касался. Пальцы Тома — два сразу, сухие, шершавые, с коротко остриженными ногтями — грубо продавили вход, и Гарри закусил губу до крови, чтобы не закричать. Боль была резкой, как удар ножа, но за ней, где-то глубоко, уже разгоралось ответное тепло, предвкушение чего-то большего. — Я ещё не готов, — прохрипел Гарри, сжимая простыни так, что костяшки побелели. — Я не спрашиваю, — ответил Том. Его голос был спокойным, почти ленивым, но движения жестокими. Он вытащил пальцы, и через мгновение Гарри почувствовал, как чужое естество, твёрдое и влажное, входит в него одним толчком — грубо, разрывая тугое кольцо мышц. Гарри закричал — громко, надрывно, отчаянно, но звук утонул в звукоизоляции, не вырвался за пределы спальни, растворился в толстых стенах, как крик утопающего в океане. Том не останавливался. Он вжимал Гарри лицом в бархат, вбиваясь резко, до крови, до искр из глаз. Каждый толчок отдавался в позвоночнике, в висках, в каждой нервной клетке. Гарри плакал — не от боли, а от того, что его тело предавало: оно сжималось вокруг чужой плоти, подмахивало, принимало глубже, требовало продолжения. Он ненавидел себя в эту секунду — за то, что ему нравится, за то, что он хочет большего, за то, что его собственное возбуждение упирается в бархат подушки, и каждое движение Тома заставляет его тереться о ткань. — Твоя Джинни, — рычал Том, двигаясь всё быстрее, жёстче, глубже. — Она никогда не сделает тебе так больно. И так хорошо. Она никогда не заставить тебя кричать. Гарри не мог ответить — только стонал, всхлипывал, царапал простыни, оставляя следы от ногтей на шёлке. Он чувствовал, как внутри нарастает волна — чужая, но такая желанная, — как с каждым толчком Том задевает то самое место, от которого у Гарри темнеет в глазах. Том наклонился и прошептал прямо в ухо — горячо, влажно, почти ласково: — Громче. Я хочу слышать. Я построил этот дом так, чтобы никто не услышал нас снаружи. Но я хочу слышать тебя. Каждый звук. Гарри закричал — громко, как просили, отдаваясь этому голосу, этому телу, этой ночи. Он кричал имя Тома, перемежая его с ругательствами и мольбами, и Том вбивался в него в ответ, не сбавляя темпа. А потом Том накрыл ртом его же шею, всасывая кожу, оставляя новый засос поверх старого, и зарычал сам, достигая пика глубоко внутри — толчками, раз за разом, содрогаясь всем телом. И этот звук — низкий, вибрирующий, почти звериный — заставил Гарри кончить от одного трения, без единого прикосновения к себе. Его тело выгнулось дугой, выплескиваясь на бархат, и он потерял сознание на несколько секунд — или на минуту, он не знал. Они лежали в темноте, тяжело дыша. Том не вышел — остался внутри, обхватив Гарри со спины, влажный, горячий, удовлетворённый. Его рука лежала на груди Гарри, чувствуя, как бьётся сердце. — Теперь ты понял, — прошептал он в затылок, поцеловав солёную от пота кожу. — Теперь ты знаешь, кому принадлежишь, Гарри. Всю жизнь ты будешь помнить эту ночь. Гарри молчал. Лицо было мокрым от слёз, слюны и пота, тело ломило, будто его переехал грузовик. Но когда Том провёл губами по его плечу — не укусил, а именно поцеловал, мягко, почти нежно, — Гарри почувствовал, как внутри загорается что-то новое. Не страх. Не отвращение. Желание. — Ещё, — выдохнул он. — Что? — Том усмехнулся, сжимая его бёдра. В темноте блеснули зубы. — Ещё, — повторил Гарри, и его голос звучал не как просьба — как требование. Он перевернулся сам, толкнув Тома на спину, и сел сверху, глядя на него сверху вниз. В глазах горел лихорадочный блеск — зелёный, дикий, неузнаваемый. — Сделай это снова. И не останавливайся до утра. Том засмеялся — тихо, довольно, опасно, скользя руками по бёдрам Гарри, сжимая их. — Ты даже не представляешь, на что подписался, Гарри Поттер. А Гарри уже знал. Он подписался на собственную гибель. И впервые в жизни ему было всё равно. Он начал двигаться сам — медленно, чувствительно, вбирая в себя чужую плоть, — и тишина спальни наполнилась их прерывистым дыханием, влажными звуками, тихими вскриками. Том позволил ему вести — ровно до того момента, пока терпение не лопнуло, и он снова не перевернул Гарри на живот, входя сзади, жёстко, до хрипа, до тех пор, пока у обоих не кончились силы. Они уснули только под утро, сплетённые, мокрые, пахнущие друг другом, и Гарри в последний раз перед сном подумал: что же я наделал. Но эта мысль утонула в тепле чужих рук, сжимающих его талию. --- Утром Гарри проснулся в пустой постели. Это было первое утро после той ночи, когда он проснулся не в пентхаусе Тома — нет, он был в пентхаусе, в той самой огромной кровати под чёрным бархатом. Но рядом никого не было. Простыни остыли, и только запах кедра и табака напоминал о том, что произошло. Гарри не помнил, как добрался до дома. Том отвёз его на рассвете — молча, не целуя на прощание, только сжал его пальцы в своей ладони чуть сильнее, чем нужно, и посмотрел так, будто видел насквозь. Гарри зашёл в дом, когда Альбус ещё спал. Джинни не проснулась — или притворилась. Но засосы на шее не спрячешь. Она увидела их, когда он вышел из душа. Гарри натянул водолазку — высокий ворот, тёмный, — но было поздно. Джинни зашла в ванную за расчёской и замерла на пороге, глядя на его отражение в зеркале. — Что это? — спросила она. Голос был ровным. Слишком ровным. Как лезвие ножа. — Ничего, — ответил Гарри, не глядя ей в глаза. Он смотрел в раковину, на белую эмаль, на капли воды, стекающие с крана. — Гарри, — она подошла ближе, медленно, как к раненому зверю, и оттянула ворот водолазки. Увидела багровые, фиолетовые, синие следы губ и зубов — целое созвездие на бледной коже. Плечо было искусанным до крови — запёкшиеся бурые корки, кожа вокруг покраснела. — Ты... ты спал с кем-то? Гарри промолчал. Молчание было громче любых слов. Джинни не закричала. Не заплакала. Она вышла из ванной, закрыла дверь спальни, прислонилась к ней спиной и сказала только одну фразу, тихо, без истерики: — Убирайся. Гарри собрал вещи за десять минут. Взял паспорт, ноутбук, телефон, несколько рубашек — тех самых, чёрных, которые покупал ему Том. Джинни стояла у окна, отвернувшись, и не обернулась. Альбус проснулся и вышел в коридор в пижаме с драконами, протирая глаза кулачком. — Папа, ты уезжаешь? Гарри опустился на корточки, обнял сына, прижал к себе так крепко, будто боялся, что мальчик исчезнет. — На неделю, малыш, — прошептал он в чёрные волосы. — Я... мне нужно поработать. Я вернусь. — Ты приедешь? — спросил Альбус, и в его зелёных глазах мелькнуло то странное выражение, которое Гарри не умел читать. Понимание? Тоска? Ранняя взрослость? — Конечно, — солгал Гарри, целуя его в макушку. — Я тебя люблю. — И я тебя люблю, — ответил мальчик и поцеловал отца в щёку. Потом посмотрел на дверь, где стояла Джинни, и спросил: — Мама плачет? — Всё хорошо, — сказала Джинни, вытирая глаза рукавом. Её голос дрожал, но она держалась. — Папе просто нужно побыть одному. Мы... мы поговорим позже. Она проводила Гарри до порога и не сказала ни слова. Только посмотрела ему вслед — долгим, тяжёлым взглядом, в котором было всё: любовь, ненависть, надежда и отчаяние. И когда дверь закрылась, она не зарыдала. Она села на пол в прихожей, обхватила колени руками и просидела так до вечера, глядя в одну точку, пока Альбус не принёс ей свой любимый шоколадный батончик и не сказал: «Мама, поешь». А через три недели Джинни погибла. Водитель грузовика, пьяный и без прав, утверждал, что не заметил красный свет. Камеры подтвердили — он проехал на запрещающий сигнал. Всё просто. Всё банально. Кроме одного. Гарри в тот день был в отеле — Том поселил его в «Савое» на время «разбирательств с разводом», которые всё не начинались. Том сам был на видеоконференции с инвесторами из Сингапура — запись подтверждала его присутствие с точностью до секунды. Гарри получил в мессенджере сообщение от якобы подруги Джинни, что она хочет встретиться и поговорить «по-женски», и поэтому отправился в другой конец города — подальше от перекрёстка, где через час случилась авария. Когда ему позвонили из больницы, Джинни уже не было. Гарри упал на колени прямо в холле отеля. Он кричал так, что прибежала охрана, думали — убивают. Том примчался через десять минут — сорвался с встречи, бросив инвесторов, выбежал из конференц-зала, даже не попрощавшись. Он нёсся по городу на своём «Aston Martin», превышая скорость на каждой улице, и ворвался в отель, как вихрь — растрёпанный, бледный, с горящими глазами. — Я здесь, — сказал он, падая на колени рядом с Гарри, обнимая его, прижимая к себе. — Я с тобой. Я здесь, я не уйду. Гарри вцепился в него мёртвой хваткой, рыдая в плечо, не видя ничего вокруг. Он не заметил, как Том смотрит поверх его головы на охранников — холодно, повелительно, с едва заметным удовлетворением в глубине зрачков. «Препятствие устранено, — говорил этот взгляд. — Никто никогда не встанет между нами». --- Похороны прошли через три дня. Небо было серым, низким, давило на плечи, как мокрая вата. Гарри стоял у края могилы, сжимая комок влажной земли, и не мог заставить себя разжать пальцы. Он не помнил, кто говорил речи, не помнил лиц, не помнил, как оказался в чёрном костюме, который купил ему Том. Он помнил только, как Том держал его за руку в церкви — крепко, не отпуская, сжимая ледяные пальцы в своих тёплых ладонях. Как не позволил ни одному Уизли подойти к нему после церемонии, встав между Гарри и его прошлым, как стена. — Им сейчас тоже тяжело, — сказал Том, когда рыжие братья Джинни попытались обнять Гарри, а мать Джинни, Молли, смотрела на него с такой болью, что у него разрывалось сердце. — Дайте ему время. Он позвонит сам. Ему нужно побыть одному. Он забрал Гарри в пентхаус и не выпускал оттуда две недели. Две недели Гарри почти не вставал с постели — лежал, свернувшись калачиком, глядя в чёрный бархат балдахина, слушая, как за окном шумит Лондон. Том кормил его с ложки — просовывал ложку с бульоном между его губ и уговаривал проглотить, когда Гарри отказывался, мотая головой. Купал в ванне — опускал в тёплую воду сам, мыл его тело мягкой губкой, нежно, почти благоговейно, и Гарри позволял это, потому что ему было всё равно. Том спал рядом, обхватив его со спины, чувствуя, как бьётся его сердце, и каждую ночь, когда Гарри просыпался от кошмаров — Джинни в разбитой машине, кровь на асфальте, красные волосы, смешанные со стеклом, — Том прижимал его к себе крепче и шептал: «Я здесь. Я не уйду. Ты не один». И Гарри засыпал под этот шёпот, чувствуя чужое тепло, чужую заботу, и впервые в жизни его кошмары отступали. Но они не исчезали. Гарри видел Джинни каждую ночь — она стояла у изголовья кровати, молчаливая, с чёрной дырой вместо лица, и протягивала к нему руки. Он просыпался с криком, мокрый от пота, и Том был рядом, всегда рядом, гладил его по голове, по спине, целовал в висок, в плечо, в шею. — Она ушла, — говорил Том. — Её больше нет. Только я. Только мы. А потом Гарри начал меняться. Сначала это были мелочи. Однажды утром он встал с постели сам, подошёл к зеркалу и долго смотрел на своё отражение — бледное, осунувшееся лицо, мешки под глазами, тусклые волосы. Он не узнавал себя. И это незнание было странно облегчающим. — Том, — позвал он, не оборачиваясь. — Я хочу... Я хочу что-то изменить. Том подошёл сзади, встал так близко, что Гарри чувствовал его дыхание на своей шее. — Что именно? — Всё, — ответил Гарри, и в его голосе впервые за две недели прозвучала не апатия, а что-то живое, острое. — Волосы. Одежду. Всё. Том не спросил почему. Он просто кивнул и через час вёз Гарри в лучший салон Лондона — частный, закрытый, где не задают вопросов. Мастер — худой мужчина с фиолетовыми волосами и пирсингом в брови — выслушал Тома, кивнул, и Гарри усадили в кресло. — Что будем делать? — спросил мастер, расчёсывая спутанные каштановые пряди. — Чёрный, — сказал Гарри, глядя на себя в зеркало. — Длинные. До плеч. Мастер посмотрел на Тома. Том кивнул, и началось. Гарри сидел неподвижно, с закрытыми глазами, чувствуя, как ножницы щёлкают у ушей, как краска жжёт кожу головы, как вода течёт по лицу. Когда всё кончилось, мастер развернул кресло к зеркалу. Гарри открыл глаза. Из зеркала на него смотрел незнакомец. Чёрные, вороновые волосы падали на лицо длинными прядями, скрывая лоб и касаясь скул. Кожа казалась белее на контрасте с тёмными волосами, а зелёные глаза — ярче, холоднее, чем раньше. Он провёл пальцами по прядям, ощущая шёлк, и не узнал прикосновения. — Кто это? — спросил он, не отрывая взгляда от отражения. — Ты, — ответил Том, стоя за его спиной и глядя на него в зеркало. — Настоящий ты. Тот, кем ты всегда должен был быть. Гарри повернул голову, ловя свет. Волосы блестели, отливая синим. Он улыбнулся — впервые за две недели — и в этой улыбке не было мягкости. Было что-то твёрдое, почти опасное. — Мне нравится, — сказал он. Потом Том повёл его по магазинам. Брендовые бутики, где продавцы кланялись, узнавая Тома, примерочные с бархатными пуфиками и тройными зеркалами. Гарри перемерял десятки вещей, и Том сидел в кресле, скрестив ноги, и кивал или качал головой, как скульптор, выбирающий материал. Чёрные шёлковые рубашки — тонкие, почти прозрачные, с блеском, ловящим свет. Гарри надел одну, расстегнул на три пуговицы, и Том приподнял бровь, одобрительно. — Эта, — сказал Том. — И бордовая. Цвет запёкшейся крови. Гарри послушно взял обе. Узкие брюки из мягкой кожи, облегающие бёдра, подчёркивающие каждую линию. Гарри повернулся перед зеркалом, и кожа скрипела при каждом движении. — Ты выглядишь дорого, — заметил Том. — Я чувствую себя по-другому, — ответил Гарри, проводя рукой по бедру. Пиджаки с вырезами на спине — открытые лопатки, позвоночник, который хотелось трогать. Том не удержался, провёл пальцем по выступающим позвонкам, и Гарри вздрогнул, но не отодвинулся. — Это всё слишком вызывающе, — сказал Гарри, глядя на себя в зеркало. Он был прекрасен — опасная, хищная красота, которой раньше в нём не было. — В самый раз, — ответил Том, проводя пальцами по его позвоночнику поверх шёлка. — Ты достоин самого лучшего. И ты должен выглядеть соответственно. И последний аксессуар. Том отвёл Гарри в ювелирный бутик, где за закрытыми дверями, под охраной, их ждал футляр из чёрного дерева, инкрустированный серебром. Том открыл его сам, и Гарри увидел. Ошейник. Тонкая полоска чёрного бархата шириной в палец с застёжкой из белого золота. Подвеска — бриллиант, огранённый в виде капли крови, переливающийся даже в полумраке. — Что это? — Гарри поднял глаза на Тома, и в его голосе не было удивления — было ожидание. — Знак, — сказал Том, беря ошейник в руки. Бархат был мягким, прохладным. — Чтобы все видели. Чтобы ты помнил. Ты мой. Он застегнул ошейник на шее Гарри — медленно, застёжка щёлкнула тихо, как приговор, как обещание. Бархат обвил горло, не слишком туго, но достаточно плотно, чтобы чувствовать его каждый раз, когда Гарри поворачивал голову. Бриллиантовая капля легла в яремную ямку, холодный камень коснулся горячей кожи. Гарри подошёл к зеркалу. Ошейник смотрелся естественно, будто всегда был там. Чёрный бархат на бледной шее, бриллиант, сверкающий в такт дыханию. — Мне это нравится, — сказал Гарри, касаясь пальцами подвески. И улыбнулся. Не той прежней, мягкой улыбкой, которая прощала всё. Другой — с лёгкой жестокостью в уголках губ, с тенью одержимости в зелёных глазах. Том заметил эту улыбку и едва сдержал довольную усмешку. «Процесс идёт, — подумал он. — Скоро моя маленькая кукла станет моим отражением». --- Это случилось через неделю после похорон, через несколько дней после того, как ошейник занял своё место на шее Гарри. Они сидели в гостиной пентхауса, за окном горел Лондон, но Гарри не смотрел на огни. Он сидел, завернувшись в чёрный шёлковый халат, поджав ноги, и глядел в пустоту. Альбус спал в соседней комнате — Том оборудовал для него детскую с кроватью в виде средневекового замка и стенами, расписанными звёздами, которые светились в темноте. Мальчик быстро привык к новому дому, к новой кровати, к тому, что мамы больше нет. Он почти не плакал — только иногда спрашивал: «А мама на небе?» — и Гарри кивал, не в силах произнести ни слова. Том вошёл в гостиную с двумя бокалами вина — красного, тёмного, как кровь. — Ты сегодня молчалив, — заметил он, протягивая Гарри один бокал, но Гарри даже не поднял руку, чтобы взять. — Я думал, — сказал Гарри, не глядя на Тома. — Ты проводишь слишком много времени на работе. Том приподнял бровь, поставил бокалы на столик и сел в кресло напротив. — Это бизнес, Гарри. Я не могу всё бросить. У меня компания, люди, обязательства. — Можешь, — голос Гарри зазвучал резче, капризнее, будто он был ребёнком, у которого отняли игрушку. — Ты обещал, что мы будем вместе. Что ты будешь со мной. А ты всё время занят. Уходишь утром, возвращаешься поздно, и даже когда ты здесь, ты смотришь в телефон. — Мы вместе каждую ночь, — напомнил Том, и его голос был спокойным, почти терпеливым. Он положил руку на колено Гарри, но тот дёрнулся, отодвигаясь, как кошка, которую погладили против шерсти. — Этого мало, — заявил Гарри, скрещивая руки на груди. Халат распахнулся, открывая бледную грудь, ошейник, засосы, которые ещё не сошли с прошлой недели. — Я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной. А не с этими... инвесторами и партнёрами. Они тебе не нужны. Я тебе нужен. Том смотрел на это представление с растущим удовольствием. Гарри надул губы — точь-в-точь капризный ребёнок, которому не купили игрушку. Но в его зелёных глазах горел настоящий огонь — не детский, а опасный, требующий. Он не просил. Он требовал внимания. Он желал быть центром вселенной Тома, и это желание было таким сильным, таким искренним, что у Тома перехватило дыхание. — Ты становишься таким требовательным, — мягко заметил Том, и в его голосе прозвучало не осуждение, а восхищение. — А ты обещал, — повторил Гарри, отворачиваясь к окну, и его профиль на фоне ночного города был прекрасен — острые скулы, чёрные волосы, спадающие на лицо. — Ты сказал: «Ты мой». Если я твой, то будь добр относиться ко мне соответствующе. Не как к очередному проекту. Том не выдержал и рассмеялся — тихо, восхищённо, не в силах сдержать эту эмоцию, которая была так редка для него. — Ты прекрасен, когда злишься, — сказал он. — Не смейся надо мной! — Гарри резко повернулся, халат распахнулся полностью, и Том увидел его всего — бледного, с засосами, со следами укусов, с ошейником, с тонкой талией и выступающими ключицами. Щёки порозовели от злости. — Я серьёзно. Я хочу, чтобы ты завтра остался дома. Весь день. Никаких встреч, никаких звонков. Только ты и я. — И что мы будем делать? — Том наклонился ближе, чувствуя аромат духов Гарри — горькая вишня и миндаль, который теперь стал для него запахом собственности. — Всё, что я захочу, — ответил Гарри, и его тон из капризного вдруг стал низким, почти мурлыкающим. Он подался вперёд, сокращая расстояние. — Ты будешь делать то, что я скажу. Сегодня я командую. — О, правда? — Том взял его за подбородок, поворачивая к себе, вглядываясь в зелёные глаза, которые горели вызовом. — И что же ты прикажешь, мой принц? Гарри посмотрел ему прямо в глаза, не отводя взгляда. Требовательно. С вызовом. С той самой искрой, которая заставила Тома влюбиться в него в ту первую минуту в кафе. — Ты слишком много работаешь, Том. Я хочу, чтобы ты отдыхал. Лежал, пока я сверху. Том усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки — было предвкушение. — Ну, если ты так просишь... — Я не прошу, — отрезал Гарри, скидывая халат на пол одним движением. Под ним ничего не было — только бледная кожа, засосы, ошейник. — Я требую. И Том подчинился. Впервые в жизни — добровольно, с улыбкой на губах. Потому что видеть Гарри таким — требовательным, эгоистичным, капризным, прекрасным в своей требовательности — было слаще, чем любой вид власти, чем любые деньги, чем любые убийства. Он лёг на спину, раскинув руки, расслабившись, как сытый хищник, который позволяет своей добыче поиграть. Гарри оседлал его бёдра, и Том почувствовал тепло его кожи, тяжесть его тела. Гарри медленно, почти лениво начал двигаться, принимая в себя чужую плоть по сантиметру, чувствуя, как растягивается, как наполняется, как мышцы сжимаются. — Медленнее, — прошептал Том, но не от боли — от наслаждения. Гарри был горячим и тугим, и каждое его движение было пыткой и наградой одновременно. — Молчи, — ответил Гарри, копируя его же слова из той первой ночи. — Молчи и просто чувствуй. Он опустился до конца, замер на секунду, привыкая, и начал двигаться — медленно, ритмично, водя бёдрами по кругу. Том смотрел на него снизу вверх — на растрёпанные чёрные волосы, падающие на глаза, на блестящие зелёные зрачки, на приоткрытые губы, с которых срывались тихие стоны. Ошейник сверкал при каждом движении, бриллиант бился о ключицы. — Тебе нравится? — спросил Гарри, замедляясь почти до полной остановки. — Нравится, когда я веду? — Очень, — прохрипел Том, сжимая его бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки. — Но не забывай, кто здесь главный. Он перевернул их одним движением — сильным, не терпящим возражений, используя всю свою силу. Гарри вскрикнул от неожиданности, оказавшись лицом в подушку, и не успел возмутиться, потому что Том уже вошёл в него сзади — жёстко, глубоко, одним толчком до основания. Гарри застонал, вцепившись в простыни. — Я... я хотел... сверху... — простонал Гарри, пытаясь приподняться, но Том прижал его за плечи, не давая двинуться. — Ты получишь всё, что захочешь, — прорычал Том, наклоняясь и оставляя новый укус на лопатке — глубокий, до крови. Гарри закричал, выгибаясь, и Том лизнул кровь, чувствуя железный привкус. — Но только после того, как я возьму своё. Он начал двигаться — быстро, жёстко, ритмично. Кровать скрипела, балдахин колыхался, а Гарри стонал, всхлипывал, выкрикивал имя Тома вперемешку с ругательствами и мольбами. Том достиг пика первым — толчками, содрогаясь всем телом, — и не вышел. Продолжал двигаться, медленнее, но не останавливаясь, и заставил Гарри кончить ещё раз, от одного трения. Гарри закричал — громко, отчаянно, теряя сознание на секунду. А после они лежали в луже пота, и Гарри, капризно уткнувшись в грудь Тома, пробормотал, всё ещё тяжело дыша: — Всё равно завтра ты останешься дома. Я сказал. Том погладил его по мокрым волосам, поцеловал в макушку, чувствуя запах пота и горькой вишни. — Как скажешь, — ответил он, и в его голосе была нежность, которую он не позволял себе ни с кем, кроме этого человека. — Как скажешь, мой лучик. --- На следующий день Том всё же остался дома. Утром они втроём завтракали на кухне — большой, светлой, с окнами на восток, где солнечный свет падал на белый мрамор столешницы. Альбус сидел на высоком стуле, болтая ногами, и с серьёзным видом макал тосты в мёд, размазывая его по щекам. — Папа Том, — сказал мальчик, глядя на Тома своими большими зелёными глазами — точь-в-точь как у Гарри, но уже с холодноватым оттенком. — Ты сегодня не уходишь? — Нет, Альбус, я с тобой, — ответил Том, и в его голосе не было привычной холодности. Только к сыну Гарри он позволял себе эту странную, почти человеческую теплоту. Он взял салфетку и вытер мёд с щеки мальчика. — Хорошо, — кивнул Альбус, серьёзно, как взрослый. Потом посмотрел на Гарри, который сидел напротив в чёрном шёлковом халате, с ошейником на шее, пил кофе маленькими глотками. — Папа Гарри, у тебя красивая цепочка. Как у короля. Гарри улыбнулся — без тени смущения, без той былой мягкости. Он принял комплимент как должное. — Спасибо, малыш, — ответил он, касаясь пальцами бриллианта. — Папа Том подарил. Альбус слез со стула, подошёл к Тому и обнял его за ногу, прижавшись щекой к бедру. — Я тебя люблю, папа Том, — сказал он, и в его голосе не было детской наивности — была странная, пугающая уверенность. Том погладил мальчика по голове, чёрные волосы скользнули между пальцами. — И я тебя люблю, — ответил Том, и его взгляд встретился со взглядом Гарри поверх головы ребёнка. В глазах Тома читалось: «Вот она, моя семья. Моя. И я уничтожил всех, кто стоял на пути». Гарри посмотрел на него в ответ. Мягко. Почти нежно. Но в глубине его зелёных глаз уже таилось что-то тёмное, что-то, что он сам ещё не осознавал. --- Год спустя после смерти Джинни Гарри Поттер больше не существовал в том виде, в каком его знали раньше. Теперь был только Гарри Реддл — так Том записал его в документах, когда они «поженились» в закрытой церемонии на Мальдивах. Ни свидетелей, ни гостей. Только они вдвоём, белый песок, океан и контракт, составленный юристами Тома так, что Гарри больше не принадлежал сам себе. Он был частью империи Тома, её драгоценным камнем, её слабостью и её силой одновременно. Он привык к этому. Или думал, что привык. Однажды утром он стоял перед зеркалом в спальне, рассматривая своё отражение, и не мог вспомнить, каким был раньше. Чёрные волосы, падающие на глаза, выбеленные солнцем Мальдив кончики. Острые скулы, ставшие заметнее после того, как он перестал нормально есть без Тома — еда без него не имела вкуса. Ошейник из чёрного бархата с бриллиантом он не снимал даже в душе, даже в бассейне, даже когда спал. Бриллиант холодил кожу, напоминая о принадлежности. Его гардероб теперь состоял из вещей, которые выбирал Том или которые Гарри выбирал сам, но уже с новым, чужим вкусом. Кожаные штаны, облегающие, как вторая кожа. Шёлковые рубашки, расстёгнутые на три пуговицы, открывающие ошейник и ключицы. Туфли на низком каблуке — Том заказал их у итальянского мастера, объяснив, что они делают походку более плавной, более хищной. Гарри носил их с неестественной грацией марионетки, которая вдруг обрела собственную волю. Но эта воля была странной. Она требовала не свободы — она требовала больше Тома. Больше внимания, больше времени, больше прикосновений, больше доказательств того, что он — единственный, главный, незаменимый. Гарри стал ревнивым, собственническим, капризным. Он мог устроить скандал из-за того, что Том слишком долго говорил по телефону с секретаршей. Мог надуть губы и отвернуться к стене, если Том возвращался домой позже обещанного. Мог потребовать новую машину, яхту, дом на побережье — и Том покупал, потому что видеть Гарри недовольным было невыносимо, а видеть его счастливым — слаще любого триумфа. И Гарри это знал. И пользовался этим. Бессознательно — или уже сознательно, он и сам не разбирал. --- Корпоративный офис Тома Реддла находился в самом сердце Сити — стеклянная башня, отражающая облака, пятьдесят этажей стали и бетона, где вершились судьбы и перетекали миллиарды. На сорок пятом этаже, в кабинете с видом на собор Святого Павла, Том проводил переговоры с потенциальным инвестором из Дубая. Всё шло по плану — цифры сходились, улыбки были дежурными, контракт почти подписан. Но сегодня Гарри приехал без звонка. Он влетел в приёмную на сорок пятом этаже, даже не глядя на секретаршу — ту самую, новую, блондинку с длинными ногами, слишком яркой помадой и слишком тесной блузкой. Она подняла голову от монитора и улыбнулась ему профессиональной улыбкой, которая не затрагивала глаз. — Мистер Реддл сейчас занят, у него встреча с важным партнёром. Может, я передам... — Мне плевать, кто у него там, — бросил Гарри, даже не сбавляя шага. Он шёл через приёмную, как танк, сметая всё на своём пути. На нём была чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, и кожаные брюки, облегающие бёдра. Ошейник сверкнул бриллиантом в свете ламп. — Я его муж. Он толкнул дверь в кабинет — тяжёлую, дубовую, обитую кожей, — и та распахнулась с глухим ударом о стену. Том сидел за огромным столом из чёрного дерева. Напротив него — мужчина в белом костюме, с дорогими часами на запястье и папкой в руках. Оба повернули головы к Гарри, который замер на пороге, тяжело дыша, сверкая зелёными глазами. — Мы поговорим позже, — сказал Том партнёру, даже не извиняясь. Его голос был спокойным, но в нём звучал металл, не терпящий возражений. — Выйди. Сейчас же. Мужчина быстро собрал бумаги, кивнул Гарри на прощание — тот даже не ответил — и исчез за дверью, плотно закрыв её за собой. В кабинете стало тихо, только гудел кондиционер да шумел город за окном. Том откинулся в кресле, сложив пальцы домиком. Он смотрел на Гарри спокойно, но в глубине чёрных глаз уже разгоралось предвкушение — смесь раздражения и восхищения. — Ты пришёл без предупреждения, — заметил он. — А ты не берёшь трубку, — Гарри шагнул вперёд, и его шаги были резкими, злыми. — Я звонил тебе три раза. Три, Том. Ты что, не видишь пропущенных? — Я был на встрече, — терпеливо объяснил Том, не меняя позы. — Важный инвестор. Ты меня знаешь, я не беру телефон во время переговоров. — С ней, — выплюнул Гарри, кивая в сторону приёмной, и его голос стал визгливым, почти истеричным. — С этой... блондинкой. Я видел, как она смотрит на тебя, когда я заходил. Она раздевает тебя глазами, Том. Я видел. Ты что, не замечаешь? Или тебе нравится? — Гарри, — Том вздохнул, но в его взгляде мелькнула искра удовольствия — ему нравилась эта ревность, нравилось, что Гарри готов убивать за его внимание. — Это секретарша. Её работа — смотреть на меня и улыбаться. Она просто выполняет свои обязанности. — Мне не нравится, как она это делает! — Гарри повысил голос, шагнул к столу и с размаху швырнул на пол тяжёлую стеклянную пепельницу. Та разбилась на сотню осколков, разлетевшись по паркету со звоном, похожим на колокольчик. Том даже не моргнул. — Гарри... — Не смей успокаивать меня! — Гарри схватил со стола статуэтку — бронзового волка, подарок китайского партнёра, — и тоже запустил в стену. Та оставила в гипсокартоне глубокую вмятину, упала на пол, и волчья голова отломилась, покатившись под кресло. — Ты мой! Ты сказал, что я твой, но это работает в обе стороны, Том! Я не позволю какой-то шлюхе пялиться на то, что принадлежит мне! Он тяжело дышал, стоя посреди кабинета в окружении осколков, среди разбросанных бумаг и сломанной статуэтки. Его глаза горели, щёки покраснели, грудь вздымалась под чёрным шёлком. Он выглядел прекрасным — опасным, диким, совершенно невменяемым. Идеальным. Том медленно поднялся из-за стола. Обошёл его, не торопясь, смакуя каждую секунду. Приблизился к Гарри, остановился в двух шагах, глядя на него сверху вниз. — Ты разбил мою любимую пепельницу, — тихо сказал он. В его голосе не было злости — только констатация факта. — Мне плевать, — ответил Гарри, сверкнув глазами. — И статую волка, — продолжил Том, делая шаг вперёд. — Она была уродливой. Он тебе даже не нравился, я знаю. — А ещё ты напугал моего партнёра до полусмерти. — Том сделал последний шаг и взял Гарри за подбородок, заставляя поднять голову. Пальцы были твёрдыми, как сталь. — Ты теперь всегда такой истеричный? — Я такой, потому что ты меня игнорируешь! — Гарри дёрнулся, но не вырвался — только сильнее упёрся подбородком в чужую ладонь. С его ресниц сорвалась слеза — то ли от злости, то ли от обиды. — Ты уходишь на работу в восемь, возвращаешься в десять, а когда приходишь — сразу спать. У тебя нет на меня времени. Я хочу твоего внимания, Том. Я хочу всего тебя. Каждую секунду. — Ты хочешь слишком многого, — сказал Том, но его голос звучал не как упрёк — как комплимент. Он провёл большим пальцем по щеке Гарри, стирая слезу. — А ты обещал мне всё, — прошептал Гарри, глядя в эти бездонные чёрные глаза. Голос дрожал. — Так давай. Докажи. Прямо сейчас. Здесь. И он упал на колени. Прямо на осколки стекла, не обращая внимания на то, что они впиваются в кожу через тонкую ткань брюк. Том смотрел сверху вниз, и в его взгляде было то самое восхищение, которое Гарри так хотел увидеть. Кровь проступила на коленях, но Гарри не чувствовал боли — только жгучее желание. — Ты просишь? — спросил Том, расстёгивая ремень. — Я требую, — ответил Гарри, расстёгивая ширинку Тома дрожащими пальцами. Он был так возбуждён, что руки тряслись. — Ты кончишь мне в рот, а потом я скажу, что делать дальше. Я здесь главный капризный сучка, забыл? Том усмехнулся, но не возразил. Когда плоть Тома оказалась на уровне его губ — твёрдая, горячая, пульсирующая, — Гарри провёл языком по головке медленно, с чувством, играя по уздечке, по венкам, по самому чувствительному месту. Том зашипел, вцепившись пальцами в столешницу. Гарри принимал его в рот глубоко, почти до рвотного рефлекса, и стонал при этом так громко, что, наверное, было слышно в приёмной. Но звукоизоляция в кабинете была не хуже, чем в пентхаусе — Том строил этот офис с расчётом на подобные сцены, на крики, на мольбы, на влажные звуки, которые не должны вырываться наружу. — Смотри на меня, — приказал Гарри, вынимая плоть изо рта. Он был весь мокрый, губы блестели, по подбородку текла слюна, смешанная со слезами. — Ты смотришь только на меня, когда я делаю это. Не на неё. Не на кого-то ещё. На меня. — Только на тебя, — подтвердил Том, запуская пальцы в чёрные волосы Гарри. Он не тянул — позволял Гарри вести. Это был его подарок. Маленькая иллюзия власти. Гарри взял его снова, на этот раз жёстче. Он двигал головой быстро, ритмично, вбирая плоть до горла и вынимая почти полностью, чтобы снова заглотить. Его язык работал неустанно — обводил, лизал, нажимал. Руки сжимали бёдра Тома, ногти впивались в ткань брюк. Он хотел, чтобы Том кончил. Хотел проглотить каждую каплю, чтобы почувствовать вкус власти. Чтобы эта секретарша, эта блондинка, эта никчёмная кукла знала: Том принадлежит ему, Гарри, и никто никогда не займёт его место. Том кончил с низким рыком, сжимая волосы Гарри, вжимая его лицом в свой лобок. Гарри проглотил всё, даже не поморщившись, чувствуя, как горячая жидкость стекает по горлу. Он облизал плоть дочиста и только потом отстранился, вытирая рот тыльной стороной ладони. Губы были красными, опухшими. — Хороший мальчик, — выдохнул Том, тяжело дыша. — Я не мальчик, — ответил Гарри, поднимаясь на ноги. Он отряхнул колени — на них выступила кровь от осколков, брюки были порваны, но он не обращал внимания. — Я твой муж. И если я ещё раз увижу, как какая-то секретарша строит тебе глазки, я уволю её сам. Лично. С позором. — Ты не можешь уволить мою секретаршу, — спокойно сказал Том, застёгивая брюки. — У тебя нет на это полномочий. — Тогда найди мне эти полномочия, — бросил Гарри, разворачиваясь. На пороге он обернулся, и в его глазах горел холодный, опасный огонь. — Я жду тебя дома в шесть. Если опоздаешь — будешь спать на диване. Дверь за ним хлопнула с такой силой, что задребезжали стёкла в окнах. Том остался стоять посреди разгромленного кабинета — осколки стекла, сломанная статуэтка, следы крови на паркете, запах близости в воздухе. И на его лице расцвела медленная, опасная, восхищённая улыбка. — Идеальный, — прошептал он пустоте. — Ты стал идеальным. --- Том пришёл домой без пяти шесть. Он специально закончил все дела пораньше, отменил вечернюю встречу, чтобы не рисковать. Гарри сидел в гостиной в одном халате — чёрный шёлк, распахнутый на груди, ошейник на месте, ноги скрещены, — и смотрел на дверь с таким видом, будто ждал его целую вечность. Перед ним на столике стоял ноутбук с открытым каталогом яхт. — Ты опоздал на пять минут, — сказал Гарри даже не глядя на часы. Том посмотрел на свои — было ровно шесть. — Я пришёл без пяти, — сказал он, вешая пальто. — Смотри. — Ты должен был прийти в шесть. Без пяти — это опоздание на пять минут? — Гарри поднял глаза, и в них тлел огонь, тот самый, который Том так любил разжигать. — Математика хромает, дорогой? Том вздохнул — театрально, с притворной усталостью, которой на самом деле не чувствовал. Он прошёл к бару и налил себе виски, не спеша, наслаждаясь игрой. — Что случилось на этот раз? — Я хочу яхту, — заявил Гарри, разворачивая ноутбук экраном к Тому. — Вот эту. Том посмотрел на цену. Пятьдесят миллионов евро. Длинная белая красавица с шестью каютами, вертолётной площадкой и бассейном. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — Гарри откинулся на спинку дивана, скрещивая руки на груди. Лицо было непроницаемым. — Мы поедем на ней в круиз. Вдвоём. Или втроём с Альбусом. Я хочу, чтобы ты смотрел только на море и на меня. Никаких телефонов, никаких встреч, никаких секретарш. — У меня нет лишних пятидесяти миллионов на игрушки, — сказал Том, зная, что это ложь. У него были и пятьдесят, и сто, и двести. Но ему нравилось дразнить Гарри, видеть, как тот злится, как краснеют щёки. — У тебя есть всё, — надул губы Гарри, и это было так по-детски, так капризно, что Том с трудом сдержал улыбку. — Ты просто не хочешь мне покупать. Ты меня больше не любишь? — Не начинай. — Я начинаю! — Гарри вскочил с дивана, халат распахнулся, обнажая его тело — бледное, с засосами и следами укусов, с ошейником, с тонкой талией. — Ты покупаешь себе новые машины каждый месяц, а яхту для меня жалко? Ты меня не ценишь! — Я ценю тебя больше жизни, — мягко сказал Том, подходя ближе. Он поставил бокал на столик. — Но ты становишься невыносимым. — А ты обещал терпеть меня, — Гарри ткнул пальцем ему в грудь, и ноготь оставил красную полоску на коже. — В болезни и в здравии, в богатстве и в бедности. Мы же женаты. — Мы не венчались в церкви, Гарри. Это был просто контракт. — Какая разница? — Гарри отвернулся и сел обратно на диван, но уже спиной к Тому, поджав колени к груди. — Ты просто жадный. И меня не любишь. Ты любишь свои деньги. Том поставил бокал на столик, подошёл сзади и обнял Гарри за плечи, прижавшись грудью к его спине. Поцеловал в висок — нежно, едва касаясь губами. Потом в шею — прямо поверх ошейника, целуя бархат. — Я куплю тебе яхту, — прошептал он. — Но только если ты перестанешь дуться. — Поклянись. — Клянусь. Гарри развернулся к нему, и его лицо вдруг озарилось торжествующей улыбкой — детской, хитрой, прекрасной, которая делала его похожим на того прежнего Гарри, только злее и ярче. — Тогда я прощаю тебе опоздание, — сказал он и потянул Тома за рубашку, притягивая к себе. — А теперь раздевайся. Я хочу отпраздновать. Том засмеялся — искренне, чего с ним почти не случалось. Он позволил Гарри расстегнуть пуговицы, позволил укусить себя за плечо, позволил толкнуть на диван и взять то, что тот хотел. Они любили друг друга долго, громко, не стесняясь — на диване, на ковре, у окна, где отражения их сплетённых тел дрожали в стёклах, а ночной Лондон смотрел на них тысячами огней. Гарри был сверху, снизу, сбоку — он требовал, командовал, капризничал, если Том двигался слишком медленно. Он кончил первым, потом вторым, потом попросил ещё. И Том подчинялся. Потому что видеть Гарри таким — живым, наглым, собственническим — было лучшей наградой за все годы его ледяного существования. А потом Альбус проснулся. Он пришёл в гостиную в своей пижаме с драконами, с растрёпанными чёрными волосами (Том настоял, чтобы мальчика тоже перекрасили — «так он больше похож на нас обоих»), и спросил, потирая глаза: — Папа Том, почему вы с папой Гарри так громко кричали? Я испугался. Я думал, что кто-то плачет. Гарри покраснел, натягивая халат. Том ничуть. — Мы просто играли, Альбус, — сказал он, беря мальчика на руки. — Взрослые игры. Тебе они пока не нужны. — А когда нужны? — спросил Альбус, глядя своими зелёными — нет, уже скорее тёмно-зелёными, почти чёрными — глазами. — Когда вырастешь, — ответил Том и поцеловал его в лоб. — А пока — спи. — Поцелуй меня, папа Гарри, — попросил мальчик, и Гарри, всё ещё раскрасневшийся, поцеловал сына в щёку. — Я люблю тебя, мой маленький дракон, — прошептал он. — И я люблю вас обоих, — серьёзно ответил Альбус, и Том отнёс его обратно в детскую, уложил в кровать, поправил одеяло. Когда Том вернулся, Гарри сидел на диване, завернувшись в плед, и смотрел в окно на огни Лондона. Он был тихим, задумчивым. — Он слишком быстро растёт, — тихо сказал Гарри, не оборачиваясь. — Он уже копирует твои жесты. Вчера я видел, как он смотрит на няню — холодно, оценивающе. Как ты. — Это хорошо, — ответил Том, садясь рядом и обнимая его за плечи. — Я знаю, — кивнул Гарри, и в его голосе не было сомнения. — Я больше не против. Пусть будет как ты. Он будет сильным. Том обнял его крепче. И в этой тихой, почти семейной сцене было больше тьмы, чем в любом их жёстком сближении. Потому что они оба знали, что растят наследника — не просто мальчика, а маленького Тома, который однажды займёт его место или, может быть, превзойдёт. --- Это случилось через три дня. Гарри искал в кабинете Тома запасные батарейки для игрушки Альбуса — механического дракона, который перестал махать крыльями. Он знал, что Том держит батарейки в нижнем ящике стола — в том самом, широком, который никогда не запирался. Потому что Том не боялся, что Гарри что-то найдёт. Он считал, что Гарри ему доверяет. Он недооценил любопытство своего превратившегося мужа. В ящике не было батареек. Там лежала папка из чёрной кожи с тиснёной надписью «Джинни Поттер — дело № 7/12». Гарри замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, часто, испуганно. Он оглянулся на дверь — Том был в душе, вода шумела. Медленно, почти не дыша, Гарри открыл папку. Пальцы дрожали так сильно, что бумаги шелестели. Внутри лежали документы. Распечатки звонков с указанием времени и длительности. Отчёты частного детектива — фотографии, слежка, записи разговоров. Фотографии машины Джинни — её «Фольксваген» на парковке, затем на перекрёстке. Грузовик, тот самый, с тёмными тонированными стёклами. Водитель — невзрачный мужчина с бритой головой, подписывающий какие-то бумаги в дешёвом кафе. И письмо, напечатанное на простой белой бумаге без подписи: «Объект устранён. Алиби обеспечено. Оплата получена в полном объёме. Следов не осталось». Гарри читал и не мог поверить глазам. Том не просто был причастен. Том организовал это. От начала до конца. Подкупил дальнобойщика — или запугал, неважно. Подделал сообщение от подруги Джинни. Создал себе и Гарри железное алиби. Он убил Джинни. Хладнокровно, расчётливо, безжалостно, как стирают с доски ненужную надпись. Руки Гарри задрожали. Он сунул папку обратно в ящик, закрыл его, задвинул. Вышел из кабинета, прошёл в спальню, сел на край кровати. В голове шумело, перед глазами плыли пятна. Том вышел из душа через десять минут — с мокрыми волосами, с полотенцем на бёдрах, капли воды стекали по груди. — Что-то случилось? — спросил он, сразу заметив состояние Гарри. Голос был спокойным, но глаза — внимательные, цепкие. — Нет, — ответил Гарри, не глядя на него. Он смотрел в пол, на ворс ковра. — Всё хорошо. Я просто устал. Том прищурился. Он знал Гарри достаточно хорошо, чтобы понимать — тот врёт. Но не стал допрашивать. Он знал — правда откроется. Рано или поздно. И тогда они сыграют в финальную игру. Гарри не спал всю ночь. Он лежал на спине, глядя в чёрный бархат балдахина, и слушал дыхание Тома. Ровное, спокойное — дыхание человека, который никогда ни в чём не сомневался. Человека, который убил ради него. Тишина спальни была плотной, как вода, и Гарри тонул в ней, перебирая в памяти каждую деталь папки, каждую фотографию, каждое слово. Папка с документами по-прежнему лежала в нижнем ящике стола. Гарри не взял её, не сфотографировал, не послал копию адвокату — у него не было адвоката, не было друзей, не было никого, кроме Тома. Он просто лежал на кровати, смотрел на спящего мужчину и думал. Он убил её. Он убил мать моего сына. Он убил женщину, которую я когда-то любил. И Гарри ждал, что сейчас его накроет волной — ужасом, отвращением, желанием бежать, звонить в полицию, спасать себя и Альбуса. Но ничего не приходило. Вместо этого в груди разгоралось странное, липкое тепло. Будто тело уже знало ответ раньше, чем разум согласился его принять. Он убил её ради меня. Ради того, чтобы я принадлежал ему целиком. Ради того, чтобы никто никогда не встал между нами. Ради того, чтобы я был только его. Гарри перевернулся на бок и коснулся пальцами щеки Тома. Кожа была прохладной, гладкой, без единой морщины. Том не проснулся, но во сне чуть склонил голову к его ладони — инстинктивно, доверчиво, как зверь, который признал в другом своё логово. Гарри провёл пальцем по скуле, по губам, по линии челюсти. — Чудовище, — прошептал он. — Моё чудовище. Он убрал руку и отвернулся к стене. До утра он так и не сомкнул глаз. --- Утром Том проснулся первым — как всегда, без будильника, в шесть утра. Он не нуждался в сигналах, его внутренние часы работали с точностью хронометра. Он посмотрел на Гарри, который лежал неподвижно, уткнувшись лицом в подушку, и сразу понял: что-то изменилось. Воздух в комнате был другим — плотным, напряжённым, как перед грозой. — Ты не спал, — сказал он, не вопросом, а утверждением. Голос был низким, спокойным. Гарри молчал. Том сел на кровати, откинув одеяло. Его тело было идеальным — мышцы перекатывались под кожей, как у пантеры, бледная кожа контрастировала с тёмными простынями. Он потянулся к Гарри, положил руку на его плечо, но тот дёрнулся от прикосновения, как от ожога. — Не трогай меня, — глухо сказал Гарри. Голос был хриплым, будто он не пил воду всю ночь. — Гарри. — Я сказал — не трогай! Гарри сел, прижимая одеяло к груди. Его глаза были красными — не от слёз, от бессонницы и внутреннего огня. Ошейник на шее поблёскивал бриллиантом в утреннем свете, ловя луч, пробивающийся сквозь шторы. — Я видел папку, — тихо сказал Гарри. Голос дрожал, но в нём была сталь. — В твоём столе. В нижнем ящике. Про Джинни. Наступила тишина. Такая густая, что можно резать ножом. Такая тяжёлая, что давила на уши. Том не побледнел, не вздрогнул, не начал оправдываться. Он смотрел на Гарри с холодной, абсолютной одержимостью, и в его чёрных глазах не было ни капли страха — только интерес, как у хирурга, вскрывающего пациента. — И что ты теперь будешь делать? — спросил Том. Голос был ровным, почти скучающим. — Это правда? — Гарри смотрел ему в глаза, ища хоть каплю лжи, хоть намёк на отрицание. — Ты убил её? — Да, — сказал Том. Без колебаний. Без сожаления. Без единой дрожи в голосе. — Я убил её. Гарри замер. Внутри что-то треснуло — последняя преграда между тем, кем он был, и тем, кем он становился. Стеклянная стена, за которой прятались страх и невинность, разлетелась вдребезги. — Почему? — прошептал он, хотя уже знал ответ. Вопрос был ритуальным, последней данью прошлому. — Потому что она стояла между мной и тобой, — Том произнёс это так, будто объяснял ребёнку, что два плюс два равно четырём. Будто убийство было самым логичным, самым естественным решением в мире. — Потому что ты принадлежишь мне. Потому что я не делю. Ни с кем. Никогда. Ни с женщиной, ни с другом, ни с работой. Ты — мой. И только мой. Гарри должен был закричать. Должен был ударить его, позвонить в полицию, взять Альбуса и уйти. Должен был почувствовать ужас, отвращение, желание бежать. Но вместо этого он почувствовал, как по спине пробежал холодный электрический разряд, как волосы на руках встали дыбом, как низ живота наполнился тянущим, жарким предвкушением. Возбуждение. Дикое, постыдное, невыносимое возбуждение. — Ты чудовище, — сказал Гарри, и в его голосе не было ненависти. Было благоговение. — Я знаю, — ответил Том. В уголках его губ появилась лёгкая усмешка. — Но ты любишь чудовищ. Ты и сам стал одним из них. Ты спишь в моей постели, носишь мой ошейник, называешь меня своим мужем. Ты уже не тот невинный мальчик из кафе. Ты — мой. Гарри медленно сполз с кровати. Опустился на колени — не перед Томом, а рядом с ним, на пушистый ковёр, касаясь бёдрами его ног. Посмотрел вверх, в эти чёрные глаза, которые убили ради него, и прошептал, глотая слова: — Если ты когда-нибудь посмотришь на кого-то ещё... если ты хотя бы подумаешь о том, чтобы заменить меня... я сам тебя убью. Своими руками. И закопаю там же, где её. Клянусь. Я сделаю это. Том улыбнулся. В этой улыбке было всё — одержимость, триумф, любовь, смерть. Он протянул руку и погладил Гарри по щеке, большим пальцем стерев несуществующую слезу. — Договорились, — сказал он. --- Вечером они отправили Альбуса к няне — Том держал на зарплате целый штат воспитателей для мальчика, но были среди них особенные, те, кому можно было доверить ребёнка на ночь. Пентхаус опустел. За окнами горел Лондон, миллиарды огней отражались в стекле, а внутри горели они. — Сегодня, — сказал Гарри, стоя посреди гостиной. На нём была только чёрная шёлковая рубашка, расстёгнутая нараспашку, и узкие кожаные штаны, облегающие бёдра как вторая кожа. Ошейник сверкал при каждом вздохе. — Сегодня ты заплатишь за всё, что сделал. — Чем? — спросил Том, подходя к нему медленным, хищным шагом. — Деньгами? Властью? Кровью? — Телом, — ответил Гарри, расстёгивая ремень Тома. Пряжка звякнула, кожа скользнула. — Ты будешь принадлежать мне сегодня так, как никогда не принадлежал никому. Ты будешь моим. Полностью. Без остатка. Том не возражал. Он взял Гарри за руку и подвёл к огромному зеркалу в полный рост — тому самому, в котором отражалась их кровать, их отражения, ночной город за окнами. Зеркало было старинным, в тяжёлой чёрной раме, и оно помнило всё, что происходило в этой комнате. — Смотри, — приказал Том, беря Гарри за волосы, сжимая чёрные пряди в кулаке. — Смотри, как ты берёшь меня в рот. Смотри на себя. Запомни это лицо. Потому что после сегодняшней ночи ты уже никогда не будешь прежним. Гарри опустился на колени перед зеркалом, не разрывая зрительного контакта с их отражениями. Он видел себя — бледного, с чёрными растрёпанными волосами, с ошейником на тонкой шее, с горящими зелёными глазами. Видел Тома, стоящего над ним, огромного, неумолимого, прекрасного. Видел, как раскрывает губы, как Том направляет свою плоть ему в рот, как его собственное отражение принимает её медленно, с наслаждением, с благоговением. Он начал медленно, только скользя губами по головке, обводя языком, чувствуя солоноватый привкус. Том застонал — низко, с хрипотцой, — и Гарри почувствовал вибрацию на своих губах. Он углубился, беря больше, почти до предела, и снова выше, играя с уздечкой. Каждое движение было выверенным, отточенным месяцами практики. Он знал, как доставить удовольствие. Знал, от чего Том зарычит, а от чего просто зажмурится, откинув голову. — Смотри на себя, — рычал Том, сжимая его волосы, но не дёргая. — Ты прекрасен, когда давишься мной. Ты создан для этого. Гарри поднял глаза к отражению. Принял плоть глубже, коснувшись носом лобка, замер на несколько секунд, чувствуя, как горло сжимается, как Том дрожит от напряжения. Потом медленно отстранился, обводя губами каждый миллиметр, и сказал, глядя на Тома в зеркало: — Теперь ты кончишь мне в рот. Я хочу почувствовать твой вкус, когда ты будешь кричать. Хочу, чтобы это зеркало запомнило, как ты кончаешь для меня. Том кончил через минуту — Гарри заставил его, работая ртом быстро и жёстко, посасывая головку, проводя языком по уздечке, сжимая пальцами основание. Том зарычал, вцепившись в раму зеркала, и излился прямо в глотку Гарри — горячими солёными толчками, раз за разом. Гарри проглотил всё, не отрывая взгляда от зеркала, наблюдая, как Том запрокидывает голову, как его кадык ходит ходуном, как мышцы живота сокращаются. Он проглотил до последней капли и только потом встал, вытирая губы тыльной стороной ладони, оставляя блестящий след на коже. — Ты мой, — сказал Гарри, глядя Тому в глаза. — Даже когда я стоял на коленях. Ты мой. Никогда не забывай. --- Том не ответил словами — только развернул Гарри лицом к стеклянной стене. Пентхаус на последнем этаже — снаружи никого, только облака и далёкие огни других небоскрёбов. Но Гарри чувствовал себя выставленным напоказ, обнажённым перед всем городом. — Боишься, что кто-то увидит? — прошептал Том, расстёгивая кожаные штаны Гарри и стягивая их вместе с бельём одним плавным движением. Ткань скользнула по ногам, и Гарри остался в одной рубашке, которая задралась до пояса. — Боишься, что какой-нибудь случайный наблюдатель в бинокль заметит, как ты кричишь подо мной? — Нет, — выдохнул Гарри, упираясь ладонями в холодное стекло. Оно было ледяным, и этот холод контрастировал с жаром, разгорающимся внутри. — Никто не увидит. Никто не услышит. Только мы. Только ты и я. — Только мы, — повторил Том, входя в него сзади. Резко, без подготовки — но Гарри уже был готов, его тело расслабилось, мышцы приняли чужую плоть, как влитые. Гарри вскрикнул — не от боли, а от внезапного, острого, всепоглощающего удовольствия. Том был грубым — толчки жёсткие, глубокие, каждый задевал простату, заставляя Гарри выгибаться дугой, подаваться назад, навстречу. — Быстрее, — прохрипел Гарри, ударяясь лбом о стекло. Его дыхание запотевало на поверхности. — Сильнее. Я хочу чувствовать тебя завтра утром. Хочу не мочь сидеть. Хочу, чтобы каждое движение напоминало мне о тебе. Том вбивался в него, держа за бёдра, оставляя пальцами синяки. Гарри царапал стекло, оставляя следы от ногтей на идеально чистой поверхности. Стоны переходили в крики — громкие, отчаянные, и каждый крик разбивался о звукоизоляцию, не вырываясь наружу. Пот заливал глаза, рубашка прилипла к спине, и Гарри чувствовал каждую клетку своего тела, каждое нервное окончание. — Укуси меня, — потребовал Гарри, поворачивая голову, подставляя плечо. — Оставь шрамы. Я хочу носить их как награду. Как медаль. Как доказательство того, что я твой. Том наклонился и впился зубами в его плечо — глубоко, до крови, до железистого вкуса на языке. Гарри закричал, кончая от этой боли, не касаясь себя, заливая стекло белыми каплями. Том кончил следом, рыча ему в затылок, изливаясь глубоко внутри, и они замерли, прижатые друг к другу на фоне ночного Лондона, тяжело дыша, дрожа в унисон. --- Но Гарри не успокоился. Он опустился на ковёр, увлекая Тома за собой. Ковёр был толстым, мягким, белым — на нём останутся следы, пятна, которые никто не увидит, потому что в этой комнате никто, кроме них, не бывает. Теперь Гарри был сверху — сел на плоть Тома, глядя в его лицо, и начал двигаться медленно, чувствительно, наслаждаясь каждым сантиметром, каждой пульсацией. — Ты убил её ради меня, — шептал Гарри, раскачиваясь, проводя руками по своей груди, по ошейнику, по соскам, затвердевшим от возбуждения. — Ты разрушил мою жизнь, чтобы построить новую. Ты убил мать моего сына. Ты монстр. — Я монстр, — соглашался Том, сжимая его бёдра, помогая двигаться, направляя ритм. Его глаза были полузакрыты, губы приоткрыты. — Но я такой же, — Гарри наклонился, касаясь губами губ Тома, обводя языком его нижнюю губу, впиваясь зубами, оставляя свои следы. — Я хотел её смерти. Я не знал этого раньше, но я хотел. Все эти годы я не понимал, почему мне с ней некомфортно, почему я не могу быть собой. А теперь я знаю. Потому что она была не ты. Она была не моя. Она была чужой. Том перевернул их — теперь Гарри лежал на спине, раскинув руки, разметав чёрные волосы по белому ковру. Ошейник блестел. Том входил в него сверху, медленно, почти нежно, проводя губами по шее, по ключицам, по ошейнику, по бриллианту. — Ты даже не представляешь, — сказал Том, — как долго я ждал этого момента. Этого признания. Ты принял меня. Ты принял тьму. Ты стал ею. — Я стал тьмой, — ответил Гарри, обхватывая ногами талию Тома, притягивая ближе, глубже. Они двигались медленно, чувственно, почти не размыкая объятий. Том кончил в последний раз — уже на исходе сил, уже почти без движения, просто лежа на Гарри, уткнувшись лицом в его шею, кончая глубоко, короткими, судорожными толчками. Гарри обнял его, провёл пальцами по мокрой спине, по позвоночнику, по лопаткам и прошептал в самое ухо: — Я люблю тебя, чудовище. А Том ответил, поцеловав его в плечо, прямо поверх свежего, ещё кровоточащего укуса: — А я люблю своё отражение. Они лежали в луче пота, слюны, спермы и крови — маленькие капли выступили на плече Гарри там, где Том укусил до шрама, где кожа разошлась, обнажая розовое мясо. Ошейник на шее Гарри сверкал бриллиантом, отражая огни ночного города, который смотрел на них сквозь стекло. — Золотая клетка, — сказал Гарри, закрывая глаза. — Моя золотая клетка. И я никогда, никогда не хочу из неё выходить. --- Пять лет спустя Альбусу было восемь. Он сидел за фортепиано в гостиной — чёрный рояль, купленный Томом для его уроков музыки, — и играл Шопена. Ноктюрн до-диез минор. Его пальцы бегали по клавишам с неестественной для ребёнка уверенностью, без единой ошибки. Волосы — чёрные, как у Тома, такие же гладкие и блестящие — были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и холодные зелёные глаза, которые теперь смотрели на мир без страха и без жалости. — Папа Том, — сказал мальчик, не оборачиваясь, продолжая играть. — Я закончил упражнения. Можно я пойду поиграю в шахматы с мистером Снейпом? Мистер Снейп был новым телохранителем — Том нанимал только бывших военных или наёмников, людей с холодными глазами и пустыми душами. Альбус обыгрывал их всех. Каждого. Шахматы, го, покер — мальчик выигрывал с пугающей лёгкостью. — Иди, — разрешил Том, сидя в кожаном кресле с бокалом выдержанного виски, наблюдая за сыном с явным одобрением. — Но не больше часа. У тебя сегодня урок китайского. Не опаздывай. — Хорошо, — кивнул Альбус, закрывая крышку рояля. Проходя мимо Гарри, который сидел на диване с чашкой зелёного чая, он остановился и поцеловал его в щёку — сухо, по-взрослому, без лишней нежности. — Папа Гарри, ты сегодня красиво выглядишь. Эти серьги тебе идут. Гарри усмехнулся. На нём был длинный чёрный шёлковый халат, расшитый золотыми драконами, ошейник с бриллиантом — тот самый, первый, — и в ушах новые серьги, маленькие чёрные бриллианты в виде капель крови, подарок Тома на годовщину. На запястье поблёскивали браслеты от Cartier. — Спасибо, мой маленький дракон, — ответил Гарри, касаясь пальцами подвески. Альбус ушёл в игровую комнату. Через минуту из коридора донеслись звуки шахматной партии — лёгкое постукивание фигур по доске — и спокойный, низкий, чуть насмешливый голос Снейпа: «Вы снова делаете глупый ход, молодой человек. Ферзя нельзя так оставлять». А потом голос Альбуса — холодный, расчётливый, абсолютно копирующий интонации Тома: «Это вы так думаете. Посмотрите на доску внимательнее». Гарри посмотрел на Тома, который поймал его взгляд. — Он становится тобой, — сказал Гарри, и в его голосе не было тревоги. Только странная, тёмная гордость. — А ты стал мной, — ответил Том, поднимаясь с кресла. Он подошёл к Гарри, наклонился, взял его за подбородок и поцеловал — долго, глубоко, собственнически, вкладывая в этот поцелуй всю свою одержимость, всю свою любовь, всю свою тьму. — Мы идеальная семья, Гарри. Чудовище, его отражение и их наследник. Три звена одной цепи. — Ты ни о чём не жалеешь? — спросил Гарри, когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Ни о чём, — ответил Том, проводя большим пальцем по его нижней губе. — Ни об одном убийстве, ни об одной лжи, ни об одной слезе. А ты? Гарри посмотрел на свои руки — на дорогие браслеты, на тонкие шрамы от укусов, которые так и не исчезли, на идеальный маникюр. Посмотрел в окно — на Лондон, лежащий у их ног, на стёкла, которые отражали их двоих: Тома, холодного и величественного, и Гарри, прекрасного и тёмного, неотличимого от него по сути. — Я жалею только об одном, — сказал Гарри, и его голос был спокоен, как гладь озера. — Что не позволил тебе убить её раньше. Меньше бы мучилась. Меньше бы кричала. Том засмеялся — тихо, довольно, опасно, и этот смех эхом разнёсся по гостиной. — Моя девочка, — прошептал он, целуя Гарри в ошейник, в бриллиант, в яремную ямку. — Моя золотая девочка. Моя самая драгоценная вещь. — Я мужчина, — лениво поправил Гарри, но в его голосе не было протеста. — Ты всё что угодно, — ответил Том, проводя носом по его шее, вдыхая запах горькой вишни и миндаля. — Ты моё. За окном медленно гас вечерний Лондон, зажигались первые звёзды, и в их свете стекло отражало двух мужчин, сплетённых в объятиях. В соседней комнате маленький Том — Альбус Реддл — ставил мат телохранителю и холодно улыбался, обнажая ровные детские зубы, в которых уже чувствовалась будущая хищная улыбка. В золотой клетке из чёрного бархата жила семья, построенная на лжи, крови, одержимости и любви, которая была хуже любой ненависти. И никто из них не хотел другой. Конец