Гроза

Место, где они укрылись, было трудно назвать полноценным укрытием. Это была полуразрушенная бетонная коробка, когда-то бывшая частью моста или склада. Сверху нависали ржавые балки, с одной стороны — стена с трещиной, с другой — пустой проём, откуда просматривался кусок неба и чахлые деревья на склоне. Вокруг тишина. Подозрительная. Такая бывает, когда машины отступили, но могут вернуться в любую минуту. Миссия провалена. В очередной раз. Двадцать первый сидел у входа и вглядывался в серую муть неба. SS выдавал только помехи. Связь не работала — то ли глушилки машин, то ли рельеф, то ли и то и другое. Оставалось только ждать. И наблюдать. Двадцать второй устроился чуть глубже, в тени, прижимая винтовку к груди. Оружие было почти бесполезно, пули закончились ещё когда они отходили. Двадцать первый проверил его магазин трижды, на всякий случай, по привычке, которую не мог побороть даже зная, что там пусто. Винтовка Двадцать второго теперь не оружие, а просто дорогой кусок металла. Но оптический прицел все еще работал. С его помощью можно было разглядеть врага раньше, чем тот заметит их. Хотя бы попытаться. Тишина. Она была хуже выстрелов. Выстрелы можно было отсчитать, понять, откуда летят, прикинуть дистанцию. А тишина не давала данных. — Видишь что-нибудь? — тихо спросил Двадцать первый, не оборачиваясь. Двадцать второй приник к окуляру, вглядываясь через трещину в стене, повёл стволом влево, вправо. Вокруг лишь кусты, камни, деревья, которые качал ветер. — Чисто. — тихо говорит Двадцать второй, не отрываясь от прицела. — Но я не понимаю, почему они нас до сих пор не нашли. Должны были уже. — Сигнал глушится, не связаться. — отвечает Двадцать первый, не глядя на него. Он прильнул обратно спиной к холодному бетону стены, прикрыв глаза, но не для отдыха, он анализирует, пытается понять, что им делать дальше. — Или они ждут, пока мы сами выйдем. Они не выйдут. Не из-за страха, приказ. Инструктор успел передать перед потерей связи: "сидеть тихо, не отсвечивать, мы подойдем через два часа." Два часа давно прошли. Связи нет. Ничего не ясно. Может, Девятый с Третьим, оставшиеся в тылу, уже подходят. Может, нет. — Никого не вижу. — ответил Двадцать второй, надеясь разглядеть знакомые фигуры в далеке. Голос был ровным, но в нём чувствовалось напряжение. Не от страха, от ожидания. Когда патроны кончаются, каждая тень кажется врагом. Первый раскат пришёл издалека. Такой же, как взрывы, к которым они привыкли. Двадцать второй даже не повёл ухом. Двадцать первый тоже не отреагировал, только отметил про себя: "звук не похож на механический. Скорее, природный." — Взрыв? — Двадцать второй замер, прислушиваясь, но не отрываясь от щели. — Ещё одна волна? Ничего не вижу. Ни машин, ни... Он не договорил. Над неподалеку что-то снова грохнуло. Глухо, раскатисто, уже совсем не похоже на разрыв снарядов — те были резкими, короткими, больно бьющими по ушам. Этот звук нарастал, тянулся, перекатывался где-то в вышине. Обычно взрывам предшествует свист или вибрация в воздухе. А здесь просто... гул. Низкий, тягучий. Он откладывает винтовку, переводя взгляд на дверной проем, у которого сидел его близнец. — Не думаю. — Двадцать первый выглянул в проем, посмотрел на небо. Серая пелена стала темнее, почти свинцовой. Края туч подсвечивались чем-то белесым, непохожим на солнце. — Странно... — бормочет Двадцать второй, снова поднимая винтовку к глазу, пытаясь через проем рассмотреть вдалеке хотя бы какие-нибудь намеки на происхождение звуков. — Я не вижу вспышек. Может, это где-то за холмами? Следующий раскат был ближе. Громче. И ниже. Таких звуков не издают машины. Двадцать второй поднял голову. Небо на западе темнеет. Тучи наваливаются одна на другую, серые, лиловые, тяжелые. — Гроза. — сказал Двадцать первый. В его голосе не было тревоги. Просто констатация факта. Он сказал это так, будто объяснял что-то очевидное. Двадцать второй опустил винтовку, усаживаясь так же спиной к стене. Вдалеке, над горизонтом, полыхнуло — беззвучно, но ярко. Молния. Через несколько секунд докатился новый раскат. — Гроза... — повторил за ним Двадцать второй, растягивая последний слог. — Я читал о них. Но никогда не видел вживую. — Далеко. — пробормотал Двадцать первый. — Ещё далеко. Погода портилась быстро. Быстрее, чем они ожидали. Ветер налетел внезапно, зашуршал по бетонной крошке, закачал ветки. В щель потянуло холодом, сыростью и озоном, ионизация, предвестник разряда. Небо потемнело окончательно — теперь даже через трещины не было видно просветов. Двадцать второй поёжился. Не от холода — от ощущения надвигающейся тяжести. Воздух сгустился, стал плотным, как перед ударом. Последующий раскат грянул так неожиданно и так близко, что стены будто задрожали. Гром ударил внезапно — прямо над крышей. Здание вздрогнуло, с потолка посыпалась труха. Двадцать второй дёрнулся, не сильно, скорее, как от неожиданного касания. Винтовка звякнула о бетон, и он поспешил её перехватить, прижать обратно к себе. Двадцать первый был спокоен, но внимателен. Он наблюдал за ним краем глаза, замечая то, чего тот сам, возможно, не замечал: слишком прямая спина, руки, крепко сцепленные в замок на стволе, и просто подошёл, сев рядом. Теперь их плечи почти касались друг друга. Двадцать второй смотрел в небо, и его лицо медленно менялось. Не испуг, больше недоумение. Потом что-то, похожее на напряжение, которого не было при обстрелах. — Это не враг. — тихо произнёс Двадцать первый через минуту, когда новый раскат заставил бетонную крошку снова осыпаться с потолка. — Просто погода. Она не целится. Не преследует. — Я знаю. — ответил Двадцать второй, но голос дрогнул. — Извини. — прошептал он, хотя извиняться было не за что. Он привык к взрывам. Резким, коротким, предсказуемым. К тем, которые можно засечь, от которых можно укрыться, отстреляться, убежать. Гроза была другой. Она накатывала медленно, неумолимо, и нельзя было выпустить по ней очередь или воткнуть в неё меч. В укрытии стало совсем темно — почти как ночью. — В чем дело? — спросил Двадцать первый напрямую. Без снисхождения. — Не нравится мне это. — Двадцать второй криво усмехнулся, пытаясь говорить легко, но не получалось. — Гром. Неправильный он. Взрывы я понимаю. Там знаешь, откуда летит, куда упадёт. А это… отовсюду сразу. И никак не предсказать. Он говорил, и чем дольше говорил, тем чаще сбивался. Потому что следующий удар пришёлся почти по ним. Молния ударила где-то в ста метрах, и гром прокатился такой волной, что у Двадцать второго на секунду перехватило дыхание. Вспышка осветила все помещение на мгновение, будто очень ярким фонарем, и через секунду грохнуло так, что земля под ногами задрожала. Винтовка выпала из рук, глухо звякнув о пол. Двадцать второй в этот раз даже не заметил. Он сидел, вжав голову в плечи, обхватив себя руками, и дышал слишком часто, слишком поверхностно. Не плакал, не кричал, вообще не издавал звуков. Двадцать первый повернулся к нему. Не резко, не осуждающе. Посмотрел — и всё понял. Иррациональный страх. Гроза — это не враг. От неё нельзя отстреляться, её нельзя обмануть манёвром. Её можно только пережить. Тогда он сделал то, что делал всегда. То, что запомнилось на уровне кода, записавшееся на уровне базовых протоколов. Тех, что не стираются даже при форматировании. — Иди сюда. — Он слегка наклонился к нему сторону, раскрывая руки. Двадцать второй не стал спорить и подвинулся ближе. Не совсем в объятия — так, чтобы плечо прижималось к плечу своего близнеца уже вплотную, а голова касалась его подбородка, если бы он склонился чуть ниже. Новый раскат. Громче. Ярче. И Двадцать первый, не сговариваясь, обнял его. Привычным жестом — рука на затылке, вторая на лопатке, прижимает к себе. Двадцать второй обхватил его торс. Пальцы вцепились в ткань его формы, комкая её на спине. Не больно. Просто держась. Щекой он прижался к плечу. Закрыл глаза. Очередной раскат. Двадцать второй дёрнулся в его руках — всем телом, как от удара током. — Это просто гром. — Двадцать первый говорил ровно, почти монотонно, как будто объяснял лекцию про атмосферные явления. И от этого становилось легче. — Он не причинит вреда. Я читал. Это просто звук, он не опасен. — Я знаю. — голос Двадцать второй уткнулся лицом в плечо близнеца, его голос заглушался одеждой. — Я знаю, что это глупо. — Не глупо. Иррационально. Это разные вещи. — Знаю. — Я здесь. Двадцать второй вздрогнул в очередной раз, но не отшатнулся. Вжался глубже, будто бы пытаясь спрятаться в своем близнеце. Гроза бушевала уже прямо над ними. Молнии били в землю где-то за бетонной стеной, грохот стоял такой, что закладывало уши. Гром гремел снова и снова. Иногда ближе, иногда чуть дальше. Дождь хлынул стеной, забарабанил по бетонным плитам сверху, заливаясь внутрь холодными струйками через щели в потолке. Но Двадцать второй уже не вздрагивал. Потому что рядом было тело близнеца. Тёплое, знакомое до каждого миллиметра. Потому что сердце Двадцать первого билось ровно, и этот ритм был громче, чем раскаты снаружи. Гроза бушевала ещё с полчаса. А потом, так же внезапно, как началась, стала затихать. Раскаты уходили вдаль, дождь превращался в мелкую морось, серое небо начало светлеть с одного края. Двадцать второй не заметил, когда перестал бояться. Может, когда пальцы Двадцать первого начали автоматически гладить его по спине, успокаивая, как ребёнка. Может, когда он просто устал. Но когда дождь начал стихать, а гром ушёл в сторону, Двадцать второй вдруг понял, что его глаза закрыты. И открывать их уже не хотелось. И вставать тоже. И проверять сектор было не нужно. Винтовка рядом, близнец рядом, гроза кончилась. Можно просто… посидеть вот так. Ещё минуту. Здесь было хорошо. Двадцать первый не сразу понял, что Двадцать второй уснул. Просто почувствовал, как тяжелеет его тело, опираясь о него сильнее. — Двадцать второй? — тихо позвал Двадцать первый. Ответа не было. Только тихое, ровное дыхание. Он не стал будить. Не стал перемещать его. Просто продолжил так сидеть, прислонившись спиной к холодной стене, с живым, тёплым грузом в руках. Он не шевелился. Даже когда вода потекла по стене за его воротник. Даже когда нога затекла от неудобной позы. Он сидел, прижимая его к себе, и смотрел на серое небо в дверном проеме. Иррациональный страх. Иррациональная защита. Может, это и есть то, что называется семьёй. Когда ливень окончательно стих, а раскаты откатились к горизонту, Двадцать второй всё ещё сидел в кольце чужих рук. Глаза закрыты. Дыхание ровное. Он проснулся от того, что в щели укрытия снова стал пробиваться свет, падая ему на лицо. Солнечный. Тёплый. Он моргнул, пытаясь понять, где находится. — ...Я уснул? — Да. — А гроза? — Уже кончилась. Двадцать второй медленно отстранился. Оглядел окружение — серо, сыро, все как и поежде, потом Двадцать первого, не сменившего за это время своей позы. — Ты так и сидел? Двадцать первый пожал плечами, ничего не сказав. Наконец, через несколько минут в проеме появляются силуэты Девятого и Третьего. Их форма была мокрой и грязной. Видно, что пробирались под самым ливнем. Третий окинул их быстрым взглядом, хмыкнул, но ничего не сказал. Только проворчал что-то вроде "вечно вы куда-то прячетесь," но без злобы, скорее для порядка. Девятый молча подбегает к ним, по привычке визуально проверяя на наличие повреждений. Увидел, что оба целы, и выдохнул — облегчённо, почти беззвучно. Двадцать второй попытался встать, но онемевшие ноги совсем не слушались. Двадцать первый, не говоря ни слова, подхватил его под локоть. Заметил, что винтовка осталась лежать на земле, и поднял её сам. Никто не спросил, почему они сидели в обнимку. Да и смысла не было. Всё и так было понятно.