Жизнь у нас одна

— НУ ЖЕ ЕБАНЫЕ МРАЗИ! ПЕРЕЕДЬТЕ МЕНЯ НАКОНЕЦ, ЕСЛИ НЕ СЛАБО! — Крик простирался по длинной дороге освещаемой теплыми огнями фонарей, по дороге, которой касались колеса машин. Только сейчас было уж слишком позднее время для покатушек со стороны автомобилей. Опьяненный разум лежащего на разделительной полосе думал иначе. Федор якобы сейчас на оживленной трассе с кучей проезжающих машин, он панк, экстремал, ему похуй. Жизнь кажется чем-то ничтожным, чего она может стоить, когда существует вокруг все то, что может запросто ее прервать?! Игнатьев представляет свое бездыханное тело когда прикрывает глаза, он грезит о пропаже циркулируемого в желудке жара от выпитого алкоголя, о пропаже мыслей, но самое главное, он ждет подтверждения свыше о том, какой он крутой. Все люди боятся смерти, кроме него. Он готов встретить ее с распростертой улыбкой, вознестись вверх или вниз и показать фак с криком: «Пережуйте свою систему с моим говном!» Грязный затылок из темной копны волос жмется к мокрому асфальту и холод мигом успевает поглотить заднюю часть головы. Вся дорожная грязь сливается с телом Букера, он становится ее частью, одним целым. Он и есть сама грязь. Ничтожество в этом мире, незначащее нихуя. Так алкоголь напевал Федору свою сладкую песнь, ведь все близкие все равно забудут его, бросят где-то на обочине. Есть лишь он и смертность, он и адреналин. Навек его лучший друг. Глаза задираются наверх. Они видят приближающийся свет от фар, тело чувствует вибрации под собой от проезжающих колес автомобиля. Кривые зубы тут же расплываются в улыбке, а карие глаза скрываются под веками. Давай, Господь! Сможешь ли ты убить сына своего!? Или нет этого ничего! Есть только смерть и вызов! Едкий смех раздается в предвкушении скорее оборваться от столкновения с мчащейся на него машиной. Только вот момент тянется слишком долго. Подозрительно долго. Смех не прекращается, темнота все еще окутывает его сознание. Может он уже смеется где-то в небытие? Получилось? — Помогите мне его поднять, пожалуйста! — Я этого пьянчугу сажать к себе не буду! — Я накину вам еще денег, только помогите! Странные диалоги на небесах. Или в аду. Хотя, плевать на них. Игнатьева больше нет. Нет и не будет. Он стал единым целым с уличной грязью, с трупными червями приползшими полакомиться его останками, мужчина принял эту участь, убедившись, что является сильнее всей этой ебаной системы. Его тело теперь дрейфует в свободном «полёте», слегка подрагивает от доживающих свои секунды мышц. Теперь его тело никому не принадлежит. Конец. Так ему кажется. Организм сдается, веки больше не поднимаются. Он не слышит биения своего сердца. Больше ничего. Пока в желудке не происходит взрыв. Вся желчь начала ползти наружу. Кишки просились вместе с ней покинуть тонущий корабль, они не хотели умирать в мучениях. Их попытки пробуждали остатки живущего организма, заставляли его работать. Неописуемой отвратности сгусток рвется наружу, оставляя после себя привкус двухнедельного мусора. Кишечный тракт содрогается, дает толчок к глотке. Внезапно тело чувствует жар, пока голова не высовывается на свежий воздух. Из пасти фонтаном изливается липкая блевота, падает на тот самый, а может и не именно тот, но таки асфальт. На нем начинает проявляться нехилая лужа неописуемого цвета, расползаться по краям дороги, заползая под задние колеса такси. На фоне слышаться неразборчивые крики, под которые тело вываливается из салона. Он чувствует на себе чьи-то холодные руки, которые тащат очнувшееся тело. Неужели не умер?.. Ноги кое-как чувствуют под собой твердую поверхность. Одна подошва утонула в отходах излитых из ротовой полости, но двинулась вперед под чьим-то давлением. Теперь где-то в глубине помимо горечи заиграло любопытство. Может это Ангел тащил его до небесных врат? Или демон до бурлящего котла? Очи начали бороться за право увидеть свет. Борьба оказалась непростой, веки стали тяжелыми ставнями, коих вес казался непосилен. Вдруг прозвучало то, что помогло замотивировать их поднять. — Федя, опять... блять, когда ты успел? — В голосе слышится горечь, даже не злость. Отчаяние протекаемое по каждому слову, может даже разочарование. Игнатьев заслужил его. Но... кто же это говорил? Голос кажется до боли знакомым, как и руки, что тащат его под ребра с ощутимым трудом. И все же при этом не бросают. Что за упорство им движет? Вопрос так и висит в его сознании, пока слова не становятся четче. Он приехал за ним.. боже, Федя... что ты натворил. Опять. — Я обзвонил всех, но нашел тебя только благодаря сраному vk локатору! — Голос Пирокинезиса стал громче, проявляя уже то самое скрытое недовольство, однако при этом заложенный в словах страх никуда не подевался. Интонация выдавала дрожь и уже нескрываемую усталость. Это был не первый раз и любой другой бы сдался, если бы не знал, какого это. Пиро бывало находили у кого-то на хате полностью отрубленным, грязным и плохо пахнущим, находили агрессивным и отторгающим, пьяным в усмерть, да черт побери и под дозой! Он понимал какого это, доставлять проблемы, а потому выбрался из этого порочного круга. Нужно помочь Игнатьеву, он делает это, но каждый раз приводит к идентичному случаю. Этот казался крайним. И все таки, Андрей сейчас с ним, несет на себе до заваленой кучей мусора квартиры после очередного пьяного кутежа. Внутри просыпается нечто более сильное и болезненное, чем желание пройти против системы и жажда умереть. Стыд перед близким. — Андрюш... я н-не хотел... — Федя, я тоже не хотел всего этого. Но я здесь. И ты тоже. — Кажется Федорович оставляет попытки хоть как-то достучаться до Игнатьева. Он видит его до безумия пьяным, побитым, с фингалом под глазом и поцарапаной до крови щекой, чувствует как смердит от его ношенной целую неделю одежды, грязь и бухло пропитали каждую ткань. Все призывы сейчас бесполезны и это режет по сердцу. Не только по его сердцу. Букер тоже чувствует эту боль. Боль за своего любимого. Весь запал послать мир нахуй внезапно исчез. Он думал только о себе и собственной эгоистичной цели. Доказать, что крутой. В итоге показал любимому, как тот безраличен ему. Это ведь не так, вовсе нет.. но сказать это не удается. Вместо слов он снова блюет, украшая лестничный проем рядом с лифтом. А дальше всё как в тумане. Квартира, запах гнили, мягкий диван.. тепло. Единственное хорошее за этот вечер. Просыпается Федор с трудом. Тяжелое дыхание выходит из его полу-открытых уст, отдает перегаром. Сухость на уголках рта так и наровит руку потянутся, утереть ее, как остатки рвоты. Прокуренные легкие кое-как приниммают кислород, но само тело будто отказывается его принимать. Оно не хочет вытягивать Федора, пусть он останется гнить. И все же что-то держи его здесь. Кто-то. От этого с ужасным похмельем и гудящей головой парень сгибает свой корпус подобно раскладушке, переходит в вертикальное положение. Без кряхтения не обходится, на что отзывается блондин с сигаретой в губах. Он выдыхает густой дым, пока тот циркулирует в районе потолка, создает завесу без шанса на чистый взгляд. Вся комната похожа на кошмар, хотя казалось бы, Игнатьев только недавно прибирался. — Ты нассал себе в штаны, пока спал. — Спокойно проговаривает Федорович, опираясь на дверной косяк. Его разноцветные глаза смотрятся еще тусклее в этой серой массе из отходов в виде бутылок и темных стен. Можно заметить как белки не оправдывали своего названия, будучи окрашенными в едва заметный красный. Парень не ложился, а вдыхаемый никотин помогал ему оставаться в более менее бодром состоянии. Сквозь пелену Игнатьев не видит этого, однако сердце будто шепчет ему из последних сил: »Ты хотел причинить боль себе, но по итогу снова подвел его. Сделал ему больно». Услышаный факт так и вовсе заставил почувствовать себя ужасней. Кажется этот случай был пиком. Это было видно и по Андрею. Мышцы его лица несколько напряжены, он явно хочет что-то сказать, слова рвутся наружу как рвота, но нечто не дает им пройти дальше. Этим нечто зовутся "чувства". — Пирыч, мне... — Бук, ты понимаешь, это ничего не изменит. Нассал и нассал. — Мне не только из-за этого.. я.. повел себя как идиот. Уже не помню, как напился и.. — Так каждый раз, Федь. Я знаю, какого это. — Федорович затягивается сигаретой, основная часть ее тлеет. Кажется глаза его начинают щипать. Светловолосый парень больше не может сдерживать слова приносящие боль ему самому. — Но этот раз, когда ты пытался покончить с собой так безрассудно, я не могу об этом молчать. Почему ты так ненавидишь себя, Федор? — В этом вопросе даже не было намека на собственную важность. Пиро знал, как это будет эгоистично, заявлять лишь о себе, ведь проблема заключалась именно в любви Феди по отношению к нему самому. Может тот уже вообще перестал так сильно любить Федоровича после его принятого решения бросить. Больно было наблюдать именно то, как Букер калечил себя, ведь даже если Пиро ему безразличен, Андрею не безразличен Игнатьев. И всё же Пирокинезис как был прав, так и ошибался. Брюнет ненавидел себя за зависимость от алкоголя, от мысли, что только он делает его жизнь интересной, оттого любовь к самому себе была ничтожно мала. Чего нельзя было сказать о чувствах по отношению к партнеру. Тот изменился, это так, но Букер не остывал. Кажется только благодаря нему он еще не пошел пробовать прыгать с моста, обошелся ебаной дорогой. Как он мог так поступить?.. Почему эгоизм и пожирающая его ненависть должна доставлять боль другому? Человеку, которым он искренне дорожит. Только сам не показывает и убеждает блондина в его ненужности. Что он наделал?.. — Андрюш... прости меня. Я урод, я пятно грязи, я не могу не ненавидеть себя! Я только порчу тебе жизнь! Я не хочу! Я слабак и потому ненавижу себя за это! Ненавижу за то, что жажду алкоголя... в надежде, что станет лучше. Почему ты просто не хочешь оставить меня? Чтобы ты мог жить.. счастливо. — Тяжелая грудь начала вздыматься чаще, глаза же превращались в стекляшки. Взор Букера Де Фреда сейчас походил на тысячи разбитых осколков со следами крови от порезов. Ему больно видеть попытки любимого вытащить его из глубокого болота. Кажется, он обречен навечно. Но между тем.. разве этого Игнатьев желал всю жизнь? — Но лучше не становится! Федя, ты убиваешь себя, но боль не единственное чувство, которое можно испытать! Я знаю как алкоголь манит, мы почти прошли это вместе и я не оставлю тебя. — Недолгая пауза создает толстый слой тишины ложащийся на уши. Тот давит и заставляет сердце сжаться, пока уста не забирают воздух обратно. — Однако сегодня... я осознал свое бессилие. Я не вытащу тебя, если ты сам того не захочешь. Поэтому... прими решение до сегодняшнего вечера. Хочешь ли ты разорвать порочный круг системы, в которую себя завел? Хочешь ли ты.. дать самому себе шанс, Федь. — Голос еле заметно дрогнул на последних словах, как и кончики пальцев на фильтре. Глаза ощутили влагу на нижних веках, а сердце снова испробовало горечь на вкус. Блондин не смог больше задерживать взгляда на любимом. Он не мог видеть как тот страдал изо дня в день. Его плечи дрожат, но тот скрывает это наклоняясь к пепельнице. — Знай.. я не буду счастлив живя с осознанием, что ты погубил себя. — Кажется это становится последней каплей. Пирокинезис покидает комнату, уходя на кухню. Желудок скручивается в узел, а ком подступает к горлу. Он боится, что это их последний диалог, боится, что Игнатьев сделает выбор в сторону алкоголя и продолжит свою "веселую жизнь". Последующий день тянется как жвачка под низом парты в школах. В комнате все также было тускло, а тишину хоть ножом реж. Пиро уходил куда-то, но снова возвращался, лишь комната Феди казалась для него более неприступной. Ее поразило недопустимое поле из множества размышлений. Игнатьев утопал в своих мыслях и слезах, в своей боли, поту и сухости в горле. И все таки из уст даже не раздалось и писка. Он не говорил Андрею, что нуждался в чем-то, за вчерашнее он заслужил. Но заслужил ли страдать так до конца своих дней? Пить непросыхая, причинять вред себе и окружающим? Может даже если по его моралистическим устоям на других было насрать, существовали люди, которых он предать не мог. И если они верили в него, а тот продолжал закапывать себя, значило это, что Федя подводит и близких. Так больше нельзя. Пора кончать. Уставшие ноги пронёсшие столь большую тушу через большие расстояния подняли ее с кровати. Игнатьев помог себе руками, достаточно собравшись с духом. Он сделает это ради самого себя. Ради Андрея и матушки. Может даже если алкоголь приносил ему ощущение радости, он приносил ему и вред. Всем остальным. Вчера Федя чуть не оборвал свою жизнь, потеряв всякий шанс на исправление. У него ведь всегда был живой пример перед глазами. Как же он был слеп.. Тело великана переместилось в комнату, где сидел его ангел хранитель. Светлая головушка была опущена в стол, пока по блокноту лежащему на нем черкала рука с карандашом. Пиро нужно было отвлечься, но шаги в миг выбили его из равновесия. Гриф останавливается на одной странице и оттого складывается впечатление, будто тот проделает в нем огненную дыру. Рука начинает мелко дрожать, по виску чуть-ли не течет холодный пот. Парню в мгновение становится дурно, ведь он знает зачем Федя пришел. Что сейчас их ждет. Кажется в легких кончался кислород. Все эти секунды предвещали погружение без возможности вынырнуть в ближайшие минуты. Паника, страх, как при очередной ломке. Нужно задержать дыхание.. взять себя в руки. Этого заслуживает Андрей, этого заслуживает и Федя. Спина блондина поворачивается назад, открывая тому обзор на своего партнера. Тот выглядит разбито, он будто вот-вот упадет, но при этом ноги до сих пор держат его. Карие глаза отражают страх, но при этом плечи его напряжены. Уста медленно приоткрываются с первоначальным вздохом. — Андрей, я решил. Их взгляды соприкасаются, сталкиваются на середине. Они не поглощают друг друга, а стоят на пороге единения. Всего лишь несколько слов смогут разрушить то, что они успели построить за всё то время друг с другом. Момент, решающий их дальнейшую судьбу. Их кончики пальцев подрагивают, а сердце трепетно бьётся в груди. — Я бросаю пить. Раздается по стенкам кухни. Подобно эхо эти три слова повторяются вновь. В них столько тяжести, но между тем и отчаянности, кожу аж пробирают мурашки от непохожего на самого себя голоса Феди. Тот будто на гране срыва, еще немного и он сломается, сдастся, заберет слова обратно, но нет. Продолжающаяся тишина после этого предложения не хотела заканчиваться. Она готова была превращаться в комки и заползать в самую глотку. Ничей голос не мог ее разорвать. Могло помочь.. иное. Ноги поднимают блондина со стула, рука кладет карандаш. Тот укатывается куда-то в край, пока стопа делает шаг вперед. Руки Федоровича начинают бесстыдно дрожать, а грудь вздыматься так, будто он вынырнул из самой глубокой пучины. И все же он не спешит, движется как крадется хищник при виде своей жертвы. И та всё стоит. Стоит и смотрит на того, кто смог победить его нынешнего врага. Того, кто видя его даже в самом умопомрачительном, гадком виде пришел на помощь. Их глаза соединяются в одно целое. Все три цвета превращаются в один, создают общую связь. В это мгновение они стали друг другу родными. Отныне.. не существовало сильнее связи, как в этот момент. Едва бледные руки обхватили темную спину, прижали ее к себе, но не без безумной силы. Объятья ощущались так мягко, будто пластырь на недавнюю ранку. Пиро обнимал нежно, но с чувствами, описать которые было невозможно. Он поверил Федору. Он хотел верить. Нет, он знал, как Игнатьев может быть силен. Человек перед ним сделал поступок, на который мало кто смог бы решиться. Со стороны брюнета в тот же миг раздается шмыг. Он дрожит подобно листу на ветру, он не выглядит как грозный амбал. В руках любимого он растворяется, становится слабым, принимая свою никчемность. Может сейчас он на дне, но впереди будущее. Будущее с шансом на исправление. Длинные руки оттого принимают объятья и тянуться к спине любимого партнера. Наконец кухня слышит тихий, болезненный, но исцеляющий плач.