Револьвер во рту

Занавес дрогнул, пополз в стороны, и Кейн, стоявший за кулисами с револьвером в руке, почувствовал, как сердце делает кульбит где-то в районе горла. Зал дышал. Кейн всегда чувствовал дыхание зала, эту особую, вибрирующую тишину, которая предшествует началу спектакля и которая стоит дороже любых аплодисментов. Сейчас там, в темноте, сидели критики, коллеги, друзья, враги, случайные зрители и где-то в первом ряду, он знал это точно - Авель. Но странное дело: в тот момент, когда свет ударил в глаза, когда первые реплики сорвались с губ, когда сцена под ногами перестала быть деревянным помостом и стала той самой, единственной реальностью, в которой он существовал по-настоящему, Кейн забыл о нем. Первый акт прошел как в тумане, ровно, сильно, без сучка и задоринки. Труппа играла вдохновенно, подстегиваемая его энергией, его надрывом, его безумным, лихорадочным ритмом, который он задавал с первой минуты и которому невозможно было не подчиниться. Скрэтч, сжимавший в руках программку так, что она превратилась в мокрый комок бумаги, мысленно молился всем богам театра, чтобы этот темп не сбился, чтобы эта магия не рассеялась, чтобы этот сумасшедший гений на сцене не перегорел раньше времени. Но Кейн и не думал перегорать. Он только разогревался. И вот наступил финал первого акта. Та самая сцена. Декорация казино выплыла из темноты, как призрак: стол, покрытый зеленым сукном, россыпь фишек, пустые бокалы, карты, разбросанные в художественном беспорядке. Свет стал жестким, безжалостным, выбеливающим лица и обостряющим тени. Крупье стоял напротив, и в его рыбьих глазах плясали отблески фонарей. Кейн шагнул к столу, и зал ахнул. Так разительна была перемена, произошедшая с ним за эти несколько секунд. Только что он был просто актером, пусть и гениальным, а теперь стал кем-то другим. Кем-то, кто пришел сюда умирать. — Ты думаешь, я боюсь? — его голос, хриплый, срывающийся на грани шепота и крика, заполнил зал до последнего ряда, проникая под кожу, заставляя зрителей вжиматься в кресла. — Ты думаешь, я, прошедший огонь, воду и медные трубы, испугаюсь куска железа в твоих холеных ручках? Да я трахал смерть во всех позах, милый, и она просила добавки. Он взял револьвер и поднес его к лицу, рассматривая так, как рассматривают лицо возлюбленной после долгой разлуки. Его пальцы, длинные, бледные, с облупившимся черным лаком, гладили вороненую сталь с нежностью, словно он мог развалится от грубого касания. Кейн восхищался оружием в своих руках, он был готов молиться на него. В зале стояла такая тишина, что слышно было, как скрипят корсеты у дам в вечерних туалетах и как прерывисто, с присвистом, дышит критик из «Театрального вестника», забывший про свой блокнот. А потом Кейн поднес дуло к губам. Его язык медленно, влажно, скользнул по металлу, с тем самым интимным, почти порнографическим наслаждением, которое не могли передать никакие репетиции, потому что на репетициях не было этого зала, этого напряжения, этого адреналина, кипящего в крови. Он провел языком по всей длине ствола, от курка до мушки, чувствуя каждый миллиметр холодной стали, и из его горла вырвался нервный смешок. Он лизнул оружие, и в этом жесте было столько неприкрытой эротики, что кто-то в зале судорожно вздохнул, а какая-то женщина прикрыла рот рукой, не в силах отвести взгляд. Вот он, момент. Вот она, истина. Смерть это единственный честный партнер. И когда она приходит... Кейн сунул дуло в рот до самого нёба, до рвотного спазма, который он превратил в еще один, теперь уже приглушенный металлом, стон, полный такого запредельного, нечеловеческого кайфа, что даже осветители за кулисами замерли, боясь пошевелиться. Его губы сомкнулись вокруг ствола, глаза медленно закрылись, и он замер в этой ужасающей, невыносимо-прекрасной позе. Его палец лег на спусковой крючок. Дрогнул. Нажал. Выстрел грянул, как гром небесный, и тело Игрока выгнулось дугой, а из его груди вырвался тот самый скулёж, такой протяжный, мучительный, оргазмический, полный такого невыносимого облегчения, такой запредельной, всепоглощающей эйфории, что, казалось, душа покидает тело вместе с этим звуком, возносясь к колосникам, к самому театральному богу, если таковой существует. Кейн пошатнулся, все еще сжимая револьвер в руке, и медленно, как в замедленной съемке, осел на пол, раскинув руки и глядя в потолок невидящими, стекленеющими глазами. Занавес упал. И зал взорвался. Аплодисменты, крики «браво», свист - все смешалось в оглушительную, невообразимую какофонию восторга, которая, казалось, могла бы поднять крышу театра. Зрители вскакивали с мест, не в силах усидеть на месте после пережитого катарсиса, и их лица, мокрые от слез, были обращены к сцене с тем выражением благоговейного ужаса и обожания, какое бывает только у свидетелей чуда. Скрэтч рыдал, не скрываясь, уткнувшись лицом в плечо ассистентки, и повторял, как заведенный: «Гений... сука, какой же гений...» Критик из «Театрального вестника» лихорадочно строчил в блокноте, понимая, что присутствует при историческом событии, при рождении легенды, при том самом моменте, о котором будут писать диссертации и воспоминания. Второй акт прошел как одно мгновение. Труппа, вдохновленная приемом, играла на пределе возможностей, выкладываясь так, как не выкладывалась никогда, но все понимали: сегодня его триумф. Сегодня он, Кейн, красноволосый демон с револьвером во рту, переписал историю театра и заново утвердил свое право называться богом. Когда финальный занавес упал и актеры вышли на поклон, зал ревел стоя. Букеты летели на сцену, как снаряды, и Кейн, раскланиваясь, поймал один из них: алые лилии, его любимые, и на мгновение замер, встретившись взглядом с первой линией кресел. Авель сидел в центре первого ряда и аплодировал. Он делал это медленно, размеренно, с той самой спокойной, непоколебимой уверенностью, которая была свойственна каждому его движению, и на его лице играла улыбка. «Мое. Все это мое. И ты. Ты в первую очередь.» Кейн прочел это в его взгляде так же ясно, как если бы Авель произнес эти слова вслух, и холодок пробежал по его позвоночнику, но улыбка на лице не дрогнула. Он поклонился, ниже, чем требовал этикет, почти издевательски, и скрылся за кулисами. --- Гримерка встретила его спасительной тишиной и полумраком. Кейн рухнул в кресло перед зеркалом, чувствуя, как адреналин медленно, нехотя отступает, оставляя после себя звенящую пустоту и свинцовую усталость, которая навалилась на плечи, как мешок с камнями. Он был выжат до дна, до последней капли, до того состояния, которое актеры называют «послеоргазменным опустошением» и которое является единственным доказательством того, что игра была настоящей. Лицо в зеркале казалось лицом незнакомца, пришельца из другого мира, который только что умер на сцене и теперь воскрес, но не до конца. Дрожащими пальцами он потянулся к баночке с очищающим кремом, но рука не слушалась, соскальзывала, и он просто откинулся на спинку кресла, закрыв глаза и позволяя тишине окутать себя, как кокон. За дверью еще слышались шаги, голоса, смех. Это труппа праздновала успех, и скоро, очень скоро, ему придется выйти к ним, принимать поздравления, пить шампанское, улыбаться, быть Кейном. Он не заметил, как звуки за дверью стихли. Не заметил, как в коридоре погас свет. Не заметил, как кто-то бесшумно повернул ключ в замке его гримерки с наружной стороны. Когда он наконец открыл глаза, в комнате было темно. Только тусклый ночник у зеркала бросал дрожащий, оранжевый отсвет на баночки с гримом и разбросанные по столу кисти. Кейн нахмурился, потянулся к выключателю, но верхний свет не зажегся. Странно. Он встал, пошатываясь, подошел к двери и потянул за ручку. Дверь не поддалась. Он дернул сильнее. Еще сильнее. Ручка ходила ходуном, но дверь, тяжелая, дубовая, обитая войлоком для звукоизоляции, стояла намертво. — Эй! — позвал он, и голос прозвучал глухо, безэмоционально, словно он еще не до конца осознал, что происходит. — Эй, там! Кто-нибудь! Тишина. Та самая, звенящая, абсолютная тишина пустого театра, которая еще час назад казалась спасительной, а теперь вдруг стала зловещей, давящей, как крышка гроба. Кейн прижался ухом к двери, пытаясь уловить хоть какой-то звук , но там не было ничего. Паника накатила не сразу. Сначала было недоумение, раздражение, досада на дурацкое стечение обстоятельств. Кто-то закрыл дверь по ошибке, сейчас я позвоню Скрэтчу, он пришлет сторожа, это займет десять минут, пятнадцать максимум... Он похлопал по карманам в поисках телефона и похолодел. Телефон остался в куртке. Куртка в фойе. Вот тогда паника и накатила липкой, удушливой волной, от которой перехватило дыхание и застучало в висках. Кейн рванул дверь изо всех сил, забыв о том, что он актер, что у него завтра спектакль, что нельзя срывать голос. Он орал, колотил кулаками в обитую войлоком древесину, требовал, чтобы его выпустили, угрожал, проклинал, умолял. Но дверь была глуха. Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Вечность? Он сидел на полу, привалившись спиной к двери, и смотрел в одну точку, на свое отражение в зеркале, которое в полумраке казалось чужим, искаженным, демоническим. И в этот момент в замке повернулся ключ. Звук был тихим, почти деликатным, но в абсолютной тишине пустого театра он прозвучал, как выстрел. Кейн вскочил на ноги, сердце бешено заколотилось, дыхание перехватило. Дверь начала открываться, и на пороге, в тусклом свете аварийной лампы, горящей где-то в конце коридора, возник силуэт. Широкие плечи. Темный костюм. — Добрый вечер, Кейни, — произнес Авель, и его низкий, обволакивающий голос заполнил гримерку, вытесняя из нее остатки воздуха. — Кажется, мы наконец-то можем поговорить наедине. Кейн отшатнулся, вжимаясь спиной в стену, чувствуя, как трещина в голове расширяется, разламывая сознание на тысячу осколков, как сердце колотится где-то в горле, как пальцы судорожно скребут по холодной штукатурке в поисках опоры, которой не было и быть не могло. Он открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип: жалкий, беспомощный, утонувший в тишине, которую нарушал только звук шагов Авеля, сделавшего первый шаг внутрь гримерки. Дверь за его спиной закрылась.