финиш

одиночество — это не про молчание. это про улыбку и громкий смех в компании, про тишину и тоску в стенах дома, про вечную усталость и удушающую тревогу. когда ты одинок, дом — это ловушка. у него есть двери, которые закрываются и запирают внутри, корни, которые обвивают и удерживают внизу, не давая всплыть и сделать хоть пол глотка спасительного воздуха. одиночество — это когда ты сжимаешь предплечья до боли и чувствуешь холод металла на коже. видишь красные капли, что рубинами катятся по холодному кафелю ванной; про ощущение, что не хватает воздуха и «страшнострашнострашно, помогите же, хоть кто-нибудь!» илья где-то читал, что для одиночества нет хорошего антонима. можно сказать — «общение» или «радость». но сам факт, что оба эти слова — общение и радость — обозначают вещи, не связанные друг с другом, доказывает: одиночеству нельзя дать точное определение. оно не равно ни уединению, ни заброшенности, ни затворничеству, хотя может содержать в себе то, другое и третье. и илья думает, что это изречение — самое честное, самое правдивое и оттого засевшее глубоко внутри.

***

илья помнит, как шумят трибуны при исполнении его четверного. прыжок-сальто — очередной триумф. но еще он очень хорошо помнит, как заголовки сми от: «илья малинин — главная звезда олимпиады!» молниеносно перешли к: «малинин всех разочаровал: трагедию фигуриста увидел весь мир». после двух падений казалось, что внутри что-то треснуло. сломалось окончательно. стараясь не разрыдаться, илья остановился на середине льда — поднял руки, поклонился зрителям, улыбнулся в камеру — как учили, широко и совсем неискренне. внутри была тишина. такая глухая и беспросветная, что хотелось провалиться сквозь землю, а не идти сейчас к отцу, надевать чехлы на коньки и терзаться в темной раздевалке, пока не озвучат результаты. он уже знал что там не будет того, о чем он грезил с самого детства и до сегодняшнего дня, когда шанс на победу ускользнул прям из-под носа. и все это из-за него. никто не виноват в том, что он не докрутил, что он упал и не хотел потом даже подниматься. вина лежит полностью на нем. готовясь к этим соревнованиям, особенно сегодня, он чувствовал себя очень хорошо. утром все прошло отлично на тренировке, — малинин чувствовал себя готовым, и все, что нужно было сделать — это выйти и верить, что все получится, но он не справился даже с этим. не смог оправдать веру отца в него, надежду страны, да даже, сука, собственные ожидания оправдать не смог. как теперь реабилитироваться? куда двигаться дальше? в каком направлении? а может?… отмахнувшись от назойливых журналистов и камер, илья рухнул на лавку в пустой раздевалке. все сейчас были на арене — кто-то готовился к выходу на лед, кто-то получал наставления от тренерского штаба. сидя в холодном помещении, малинин потихоньку начинал приходить в себя, устраивая мозговой штурм: из-за чего упал и что вообще случилось. пытаясь все осмыслить, но не осознавая до конца что произошло, он краем уха услышал как скрипнула дверь. видимо, откатав свою программу, вернулся кто-то из фигуристов. быстро смахнув одинокую слезу, илья мельком глянул на вход: там стоял высокий парень, и в нем малинин признал петра гуменника, — фигуриста, приехавшего из россии под нейтральным флагом. как-то неожиданно заметив, что тот хорош собой, илья пригляделся внимательнее: светло-серый жилет, подчеркивающий тонкую фигуру, строгие фрачные брюки, на голове комичный цилиндр, будто он взял его прямиком из девятнадцатого века. аккуратно зачесанные в хвост длинные волосы, что были нетипичными для фигуристов, открывали аристократичное лицо. в голове промелькнуло, что он необычно красив, — не как пустые модели с глянцевой обложки, а какой-то природной, харизматичной красотой. он стоял в дверях и смотрел на илью, а блондину вдруг стало смешно: — ты забавно выглядишь в этой шляпе. как есенин. хотя катаешь вроде пушкина? петя кивнул и улыбнулся — тепло, без тени обиды. казалось, даже сдерживается, чтоб не фыркнуть. — я очень рад, что тебе весело, — все-таки цыкает гуменник, — потому что ты выглядел убитым, когда выезжал с катка. илья отвернулся, сжав кулаки. вспоминать то, что было пятнадцать минут назад, не хотелось. наоборот, хотелось все отпустить как страшный сон поутру, и верить, что дальше — светлое будущее. петя подошел ближе и присел на лавку рядом. — слушай, я тоже падал. и не раз. и тоже думал, что это конец, что больше не встану и не соберусь. но знаешь, что понял потом? падение — это не финиш. это просто часть пути. и ты встаешь, вытираешь слезы — и идешь дальше. всё. — тебе легко говорить, — вспыхивает блондин, — ты откатал чисто. ты ни разу не упал, а я… — а ты — илья малинин, — перебивает петя, не давая парню продолжить, — тот, кто прыгает четверные так, будто это просто разминка. тот, кто заставляет зал вставать после своего проката. несколько падений не перечеркнут того, что ты умеешь. петя встал, протянул илье руку — цилиндр съехал на бок и чуть не упал, но малинин успел его перехватить, поправляя. усмехнувшись чему-то своему, фигурист медленно протянул руку в ответ. они вместе направились к выходу на арену. илья, уже чуть более уверенный, бросил взгляд на отражение в зеркале — и впервые за этот тяжелый день едва заметно улыбнулся. тепло.

***

по возвращению в олимпийскую деревню илья сразу завалился в душ, смывая с себя всю грязь и тяжесть ожиданий. горячая вода обжигала, но он терпел — физические мучения отвлекали от навязчивых мыслей о том, что его место — восьмое. восьмое, сука. даже не бронза! зло ударив кулаком в стену, он тут же зашипел от боли — костяшки оцарапались о шершавую кафельную плитку. илья подставил ушибленную руку под струю воды, стиснув зубы. горячая вода смешивалась на лице с солеными каплями, которые он уже не мог — да и не хотел — сдерживать. плечи невольно содрогнулись. «восьмое…» — этот номер, словно клеймо, снова и снова всплывал в голове. столько лет работы — и вот итог. он закрыл глаза, пытаясь вытолкнуть из сознания лица тренеров, вспышки камер, равнодушные взгляды соперников. и вспомнился лишь один теплый, искренний и поддерживающий. спокойная яркость зеленых лугов. зажмурившись, илья выключил воду, провел ладонью по сильно запотевшему зеркалу. отражение показалось чужим — осунувшееся лицо, потухший взгляд. разве он был таким, когда только-только встал на коньки? когда сделал впервые сальто, приземлил четверной в совершенстве?.. он резко отвернулся, не в силах смотреть на себя, натянул футболку и спортивные штаны, будто прячась от самого себя в футляр. телефон пискнул сообщением. на этот раз от отца: «разбор завтра в десять. не опаздывай. и не занимайся самокопанием — это нам не поможет. ты молодец». илья хмыкнул. легко сказать тому, на кого не возлагает надежд вся страна, что илья молодец. илья, блять, совсем не молодец. он не смог выполнить все из того, что запланировал. не смог… он отложил телефон подальше, но тот снова пиликнул. кто-то из коллег прислал ему статью с интервью петра гуменника, где он дает комментарий по поводу ильи: «к илье малинину я отношусь очень положительно. он великолепный спортсмен и, как оказалось, очень хороший человек. к нашим тёплым отношениям я тоже отношусь очень положительно.» дурацкая улыбка растягивается на губах, а кожу обжигает фантомными касаниям из раздевалки, когда петя пришел его поддержать после чертовых падений. еще раз включив видео и заслушавшись такой приятный голос, илья ощутил, как внутри что-то дрогнуло — не боль, не злость, а странное, непривычное чувство, будто тонкая ниточка протянулась от этих искренних слов прямо к его сердцу, которое уже успело покрыться толстой коркой обиды на весь мир. но не на петю. только не на него. он вообще единственный, кто подошел и не начал давить на него, тыкая на то, что и где илья сделал не так; не начал спрашивать «как ты?», а просто поставил перед фактом, что после двух падений жизнь не заканчивается. что неудача — не равно финал. единственный, кто дал стимул взять себя в руки, и, выдохнув, выйти к тренерскому штабу в «kiss and cry». и илья ведь его не поблагодарил! эта мысль ударяет пятьюдесятью миллионами киловатт в голову, а руки уже тянутся к телефону, забивая ник пети в соцсети.

quadg0d

я забыл сказать спасибо

исправляюсь

23:07

спасибо петь

23:08

почему-то взволновавшись, илья заблокировал экран и быстро откинул телефон на другую сторону кровати, где он сейчас отдыхал, но почувствовал прошедшую по одеялу вибрацию буквально через пару минут. петя ответил почти мгновенно — рядом с его сообщением тут же загорелась отметка о прочтении. petrgumenn1k не парься тебе уже лучше, надеюсь? 23:15

quadg0d

все равно как-то неудобно получилось

23:16

petrgumenn1k удобно-неудобно… ты ещё костюм пажа надень и с поклоном подойди спасибо скажи 23:17

quadg0d

хахаха

23:17

илья удивляется тому, что, как можно вести себя так спокойно и даже дурачиться, когда такой спортсмен, как ты, занял шестое место. и ведь совсем незаслуженно! как петя чисто откатал, даже ни разу не упав, и получил всего двести семьдесят один балл? в голове не укладывалось.

quadg0d

а тебе не обидно?

что все так вышло

23:25

petrgumenn1k илья обидно, что я не представляю свою страну обидно, что ты упал. обидно, что нас обоих так оценили. в этом мире много чего нечестного и обидного. особенно на судействах. 23:29 илья молчит, но чувствует, как в груди что-то болезненно сжимается. что отвечать на такое? свернув чат, он медленно, будто боясь спугнуть это странное, теплое чувство, что зародилось внутри после прочитанных слов, открыл профиль пети. пальцы чуть дрогнули, когда он нажал на первую фотографию в ленте. на снимке гуменник был на тренировке — в черной облегающей футболке, с полотенцем на шее, смотрит в сторону, нахмурившись, словно обдумывает какой-то элемент. илья приблизил фото и задержался на глазах — в них читалась та самая упрямая сосредоточенность, которую малинин не раз замечал за фигуристом на льду. ему самому часто не хватало этого внутреннего стержня — а у пети он будто был с рождения. листанув дальше, илья открыл видео — короткий ролик с тренировки, где гуменник отрабатывает прыжок. камера трясется, видно, что снимает кто-то из ребят, а не профессионал, но четко слышно петино сбившееся дыхание, короткий выдох перед толчком, глухой стук приземления на лед. и снова — ни слова, ни жалобы, только короткий кивок самому себе. илья перемотал и посмотрел еще раз. иещеиещеиеще. вдруг захотелось оказаться там, рядом, сказать что-то — не жалостливое, а такое, чтобы петя понял: илья тоже видит, что ему непросто. особенно долго малинин задержался на фото, где гуменник в обычной жизни — без коньков, без формы, просто в толстовке и с какой-то дурацкой панамой на голове. обычный, не студийный свет падает на лицо, он щурится и улыбается краешком губ, будто увидел или услышал что-то смешное за кадром. может, его фоткает лучший друг или девушка. почему-то мысль о том, что у пети на родине действительно может быть вторая половинка — кольнула неприятной ревностью где-то слева в груди. илья увеличил картинку, разглядывая каждую деталь, пытаясь найти намеки на то, кто стоит за кадром: он рассмотрел выбившуюся из низкого хвоста прядь волос, небольшие морщинки у глаз, и подумал: а петя ведь и вправду красивый. по-настоящему. душой. и будет совсем неудивительно, если в тот момент рядом с ним стояла его девушка. «что за ерунда, бля… какое мне дело?», — испугавшись собственных мыслей, илья потянулся к крестику, чтобы закрыть аккаунт, но так и не смог. никаких сил не оставалось — ни моральных, ни физических, — и он просто заблокировал экран, откинув телефон подальше. сам завалился на подушку, выключая светильник, и тяжело выдохнул. после сегодняшнего дня хотелось восстановиться — нормально отоспаться, внутренне прийти в себя. но утром вновь надо было выходить на тренировочный лед и устраивать разбор полетов, только теперь уже вместе со всем тренерским штабом. закрыв глаза, илья просто хотел уже быстрее заснуть, но образ пети настырно оставался выжженным даже на обратной стороне век — усталый после проката, терпеливый и настоящий.

***

на следующее утро илья пришел на каток раньше назначенного времени — боялся, что если замешкается, то растеряет всю решимость. но пройдя из раздевалки к арене, он остановился у бортика и уставился на гладкий лед, который сейчас казался враждебным и мега-скользким. в голове снова и снова прокручивались кадры вчерашнего выступления: тот момент, когда он потерял равновесие, глухой стук падения, тишина в зале — и потом гул голосов, будто из-под воды. решив, что хватит с него жалости и пора бы взять себя в руки, илья ступил на лед. проехал круг, два, на третьем понял, что ему легко, как прежде. лед не слишком твердый, а мягкий, свежезалитый. по такому приятно кататься. пока он разминался у бортика и витал в облаках, то не заметил, как на лед начали подтягиваться остальные фигуристы из других сборных. выполняя комплекс упражнений на растяжку грудных мышц, илья услышал справа знакомый голос: — ты сегодня рано, — петя появился неожиданно, вырвав малинина из мыслей, и он чуть не выронил перчатку. — да так… не спалось. гуменник оттолкнулся от бортика и медленно объехал вокруг него, внимательно глядя. какой-то азар вспыхнул в его глазах, когда он произнес: — готовься к тяжелому дню. сегодня у нас будет… — он сделал драматическую паузу, — битва. — что? — илья удивленно поднял брови. — кто сделает больше тройных тулупов. спорим, я? малинин невольно рассмеялся — легко, свободно, как давно уже не смеялся. — ты серьезно? — абсолютно. я настроен решительно. — я стабильно приземляю четверные и прыгаю сальто. — вот и посмотрим, кто кого, илья. — подмигнул петя. они вышли на лед, и поначалу все шло как обычно — разминка, вращения, отработка каких-то базовых элементов для разогрева. но стоило гуменнику бросить озорной взгляд на илью и сказать о том, что время пошло, как между ними пробежала искра азарта. сначала все шло ровно. тулупы получались обычными, без особого блеска и стараний. илья чувствовал, как петя наблюдает за ним — не оценивая, не свысока, а с интересом. это одновременно и подстегивало на то, чтоб стараться лучше, и как-то сбивало с толку. особенно после вчерашних мыслей. задумавшись, на одном из прыжков илья чуть не оступился, но удержался. петя тут же оказался рядом. — осторожно. ты слишком торопишься в толчке, не думай. — я в порядке, — илья тряхнул головой, неожиданно разозлившись на самого себя. — конечно, в порядке. — он подмигнул, и это заставило малинина стараться еще сильнее. кто бы что ни говорил, но дух соперничества — самый жестокий и ярый стимул. соревнование набирало обороты. они считали вслух, подшучивали друг над другом, и лед будто плавился под их коньками. илья в очередной раз словил себя на том, что засматривается на гуменника: на то, как он сосредоточенно готовится к прыжку, как легко и уверенно скользит по льду, выезжая из тулупа. как тренировочная футболка плотно облегает торс, и промокшая ткань выделяет рельеф. в какой-то момент илья сбился со счёта, совсем заплипнув. — тридцать два, — сказал петя, остановившись рядом. — что? — У меня тридцать два. у тебя, кажется, тридцать. — не может быть! — нахмурился илья. — я точно сделал больше! — ну так докажи, — гуменник слегка наклонил голову, и в его глазах заплясали озорные искорки, словно светлячки в зеленом лесу. и илья доказал. сделал ещё пять тулупов подряд, приправив тремя сальто, чувствуя, как азарт разгоняет кровь и дает силы. последний прыжок получился особенно чистым — малинин приземлился, и петя подъехал ближе, останавливаясь совсем рядом. — признаю свое поражение. действительно бог квадов. они ещё долго катались, уже без счета, просто наслаждаясь компанией друг друга. время летело незаметно. когда они наконец остановились, чтобы перевести дух, петя с удивлением обнаружил, что каток почти опустел. — бля, — илья посмотрел на часы. — мы тут уже… — слишком долго, да, — закончил за него петя. — но это того стоило. ты сегодня был на высоте. понимаешь, о чем я? илье казалось, что эти простые слова — высшая награда. и не надо ему никаких медалей, кубков, интернет-статей. пусть только петя еще раз скажет о том, что илья сегодня был на высоте, пусть посмотрит еще раз так, как сейчас — тепло, ободряюще и искренне-взволнованно. пусть позовет его по имени, зароется в волосы, прижмет к себе крепче в объятии. пусть покажет илье, что это такое, когда тебя касается тот, кого ты хочешь иметь, чувствовать, видеть своим. зажмурившись, малинин встрепал прическу, выгоняя больные мысли из головы. вместе с петей они собрали вещи, вышли на улицу с арены. ночной воздух был прохладным, и илья невольно поежился. думал же с утра, что надо взять олимпийку, но так и оставил её висеть в шкафу в гостиной. не о том думал. да и вообще не рассчитывал, что будет кататься так допоздна. заметив, что илья съежился, петя снял с себя толстовку и накинул ему на плечи. — да не на… — все нормально, мне не холодно, — он махнул рукой. — зато ты не замёрзнешь. ветровка пахла чем-то знакомым — видимо, петиным гелем для душа и освежающим запахом льда, и от этого сочетания у малинина почему-то защемило сердце. хотелось задержать на себе этот аромат как можно дольше. по дороге в отель они много говорили — о тренировках, о музыке для новых программ, о кошках ильи. эта тема вообще была для него сакральной — рассказывать о мисти и миу миу кому-то постороннему было слишком сложно и даже интимно. пока илья смущенно рассказывал о том, что эти двое чувствуют себя королевами в его квартире и обожают валяться на его вещах, он то и дело ловил на себе взгляд зеленых глаз — внимательный, очень теплый. и каждый раз, встречаясь с ним своими голубыми, малинин чувствовал, как внутри разливается какое-то приятное волнение и хотелось по-дурацки рассказывать все больше каких-то глупых историй, лишь бы этот момент не заканчивался. когда они подошли к отелю, петя остановился. — завтра встретимся? только учти — у меня есть стратегия, и я тебя точно перепрыгаю. илья который раз за вечер рассмеялся. — не удивляйся сильно, когда снова проиграешь, стратег. — посмотрим-посмотрим, — петя улыбнулся, и на секунду между ними повисла тишина — теплая, уютная, почти домашняя. — спасибо, — вдруг сказал илья, не ожидая такого даже от самого себя. петя на секунду замер, потом кивнул — серьезно, без улыбки, но с таким пониманием во взгляде, что у ильи перехватило дыхание. казалось, что петя знает, какие у ильи мысли в голове, и о чем он думал вчера перед сном. — доброй ночи, илья. — до завтра, петь. илья, стоя перед своим номером, смотрел, как гуменник уходит, как захлопываются двери лифта, и только потом сам зашел внутрь. толстовка пети все еще была на нем, и илья невольно прижал ткань к лицу, вдыхая этот теперь уже засевший в легких и голове запах. завалившись на кровать, он открыл мессенджер. это уже становилось рутиной — писать пете перед сном.

quadg0d

у меня твоя кофта

23:46

через пару секунд точка набора сообщения сменилась на появившийся текст. petrgumenn1k да, точно. оставь себе пока 23:51

quadg0d

ты понимаешь, что мои домашние монстры тебя полюбят больше, чем меня?

и всего-то за толстовку

23:53

petrgumenn1k готов рискнуть. главное, чтобы ты меня не разлюбил из-за этого ;) 23:57 илья застыл, глядя на экран. неужели… неужели петя действительно все понял? сегодня, когда илья болтал с ним обо всем на свете, пока они шли до деревни, он как-то проговорился?.. щеки мгновенно вспыхнули жаром, и малинин отложил телефон, пытаясь унять бешеный ритм сердца. «он просто шутит», — мысленно уверял себя илья, но от этой шутки внутри всё равно стало невероятно страшно и одновременно так трепетно, как будто он только что сделал самый чистый прыжок в своей жизни. илья снова взял телефон, стараясь, чтобы ответ прозвучал легко и непринужденно.

quadg0d

дурак

мы общаемся неделю от силы

0:19

petrgumenn1k ну и что? иногда и минуты хватает, чтобы понять — с человеком здорово. 0:21 а с тобой очень здорово, илья. 0:21 я уже говорил об этом на интервью, ты же видел? 0:29 илья закусил губу и до искр из глаз зажмурился. экран телефона словно обжигал — одновременно хотелось и рассмеяться, и выкинуть телефон из окна, и написать что-то остроумное, и вообще ничего не писать, а ещё лучше стереть переписку к чертям, чтобы не выдать, как сильно илью тронули эти слова. он набрал и стер три разных варианта ответа, но в итоге написал то, что было ближе всего к правде, но при этом не звучало слишком откровенно:

quadg0d

видел

с тобой тоже здорово.

но это не значит, что ты можешь так запросто меня дразнить.

0:32

petrgumenn1k а кто дразнит? я серьёзно 0:33

quadg0d

ты пьяный?

0:35

petrgumenn1k я не пью 0:35

quadg0d

ненавижу ночные разговоры

0:37

petrgumenn1k потому что они откровенные 0:37 илья не понял, вопрос это или утверждение. petrgumenn1k ?) 0:40 я просто пишу, что думаю 0:41 мне нравится с тобой общаться 0:41 илья глубоко и судорожно вздохнул. пальцы чуть подрагивали, когда он снова взялся за телефон. ему невероятно хотелось верить пете — и в то же время какой-то внутренний голос шептал о том, что не нужно торопиться, нужно быть осторожнее и не бросаться в пекло, — потом можно очень больно обжечься. но взгляд невольно возвращался к написанным словам — «мне нравится с тобой общаться», — и от них становилось так сильно-сильно тепло, что хотелось верить, не слушая никого и ничего — даже себя. отложив тяжелые думы на завтра, илья напечатал:

quadg0d

спокойной ночи, петя

0:50

малинин отложил телефон и перевернулся набок. в голове все еще звучал спокойный, уверенный голос пети — «мне нравится с тобой общаться» — будто он не писал, а говорил это илье прямо здесь, в этом гостиничном номере олимпийской деревни. в этой гребаной италии, в паршивом милане, с которым сперва ассоциировалась черная полоса неудач, жестокий проигрыш, а теперь — чувства. какие-то живые и неимоверно теплые. илья подтянул к себе одеяло повыше, накрывшись почти с головой, и запах от толстовки, которую он забыл снять, заполонил все пространство. вдохнув знакомый запах, он почувствовал, как напряжение, державшее его всю переписку, постепенно отпускает. илья представил, как петя обнимает его со спины и прижимается ближе, скользит руками по торсу под футболкой, ведет влажную дорожку по шее… распахнув глаза, илья испугался. резко сев в кровати, словно от толчка, откинул с себя одеяло. щеки горели огнем, и он поспешно стянул с себя олимпийку, будто та вдруг стала слишком горячей. «че за херня?» — мысленно одернул он себя, но сердце колотилось так, будто он только что откатал произвольную программу раз десять. встав с кровати и подойдя к окну, илья вгляделся — ночной пейзаж олимпийской деревни выглядел непривычно тихим и спокойным — редкие огни, темные силуэты зданий, ни души вокруг. малинин прижался лбом к прохладному стеклу, пытаясь остудить разгоряченную голову. вскоре он вернулся обратно к кровати и поднял с пола толстовку. на секунду заколебался, но потом аккуратно сложил ее и оставил на тумбочке — подальше от себя, чтобы не поддаваться этим странным, больным мыслям. но даже так запах никуда неделся — он словно витал в воздухе, напоминая о каждом петином слове в переписке, о каждом его взгляде. малинин лег обратно, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на ровном дыхании. «я слишком много себе напридумывал, — попытался уверить он себя. — мы просто вместе тренируемся. он мой соперник! нет, не соперник. мы… мы друзья. и это здорово. просто здорово!». илья перевернулся на другой бок, сжал вторую подушку в руках и наконец-то позволил себе улыбнуться — едва заметно, в темноте, где никто не мог этого увидеть. «а он правда такой… настоящий? когда пишет мне?» — вновь пронеслось в голове. и впервые за все это время илья не стал отгонять эту мысль, а просто позволил ей быть в голове. решил, что смысл бороться с тем, что просто есть? он закрыл глаза и почти сразу провалился в сон — легкий, без тревожных образов, без судейских взглядов. единственные глаза, которые он запомнил из своего сна — зеленые, как молодая листва, и слегка подернутые влажным туманом леса.

***

илья знает, какова на вкус слава, но не знает, каким может быть тепло от чужих касаний. и этого хочется ощутить настолько сильно, что неистово кружится голова и очередной стакан виски опрокидывается залпом. музыка из больших колонок долбит по ушам басами, вибрируя где-то в груди. илья ставит пустой стакан на липкий от пролитых напитков столик и проводит ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него выражение растерянности, которое, как казалось, было написано слишком явно. ему было невероятно противно от самого себя. от того, что он пытается залить эту гребанную неуверенность стаканами виски, неуверенность, которая накрывала с головой каждый раз, когда илья вспоминал робкую улыбку пети, его спокойный голос, эти его слова: «с тобой очень здорово», «я пишу, что думаю». в том, что илья чувствовал, наверное, не было ничего плохого — но от этого было ещё страшнее. он привык быть сильным. привык, что к нему тянутся, что им восхищаются и мечтают хотя бы о секунде, проведенной вместе с ним, — но это все другое. чувства — не про славу, не про аплодисменты, не про оценки судей и даже не про фанатов. это про то, как замирает сердце, когда петя просто смотрит на него, про каждую мысль о пете, даже самую незначительную, про такую опасную химию, когда не только тела звучат в унисон — но и души. и илья сейчас не знал, что с этим делать. он встал. в ушах шумело — то ли от громкой музыки, то ли от выпитого, то ли от нахлынувших разом чувств. малинин пробирался сквозь толпу, не замечая недовольных взглядов, — ему нужно было выйти, нужно было сделать хоть что-то, что наконец-то освободит его от этого мучительного, сладкого, невыносимого напряжения и бесконечных мыслей. холодный ночной воздух ударил в лицо, как пощечина, и илья глубоко вздохнул, пытаясь прийти в себя. он достал телефон, на секунду застыл, глядя на экран, где до сих пор висела их не закрытая с петей переписка, — и решительно убрал телефон обратно в карман. «я скажу ему, сука. прям сейчас все скажу», — твердо решил он для себя. ноги сами привели к нужному корпусу. лифт показался мучительно медленным, а коридор — слишком длинным, но когда илья остановился у 717 номера — петиного, — стало страшно. по-настоящему. как сказать сейчас гуменнику то, что илья так глубоко прятал даже от самого себя? как объяснить, что за этой дерзостью, за этими шутками, за всем этим — только страх быть отвергнутым и бесконечное одиночество? занеся руку над дверью, илья все-таки постучал. спустя недолгое время послышалась возня и в проходе показался петя — заспанный, одетый совсем по-домашнему: в какую-то растянутую футболку и серые спортивки. илья открыл рот, пытаясь что-то выдавить из себя, но буквы долго не складывались в слова, а слова в конструктивные предложения, но когда все-таки это случилось, он выпалил на одном дыхании: — я не могу больше, петь. не могу делать вид, что мне всё равно. что я не смотрю на тебя, что не желаю твоих прикосновений, что… не знаю! ты мне нравишься, очень. он выдохнул, наконец-то произнеся это вслух, признаваясь самому себе в том, что петя ему нравится, и на секунду закрыл глаза, боясь увидеть реакцию. тишина казалась бесконечной. петя молчал чуть дольше, чем илье хотелось бы. а когда он все-таки решился поднять взгляд, то увидел, как лицо гуменника становится серьезным — не злым, не раздраженным, не влюбленным, а именно серьёзным, будто он подбирает слова, которые не причинят лишней боли. уже тогда сердце рухнуло в пятки. — илья, — петя сделал паузу, и от этого сердце пропустило пару ударов. — ты очень хороший — как спортсмен, как человек, как друг… но я не могу ответить тебе тем же. прости меня. слова упали между ними, как камни. илья почувствовал, как внутри что-то надломилось. глухо разбилось, упав с огромной высоты, и больше никогда не соберется воедино. — понятно, — прошептал он, хотя на самом деле ничего не понимал. все вокруг вдруг стало каким-то плоским, лишенным красок. — прости. я, наверное, не должен был… — нет-нет, подожди, — гуменник протянул руку, будто хотел коснуться, но остановился на полпути. — не извиняйся. это не твоя вина. просто… у меня сейчас в голове только лед, тренировки, цель. тем более ты должен понимать, что я из россии, а там такие… такое… не приветствуется. «такие», — жестокое, холодное слово, навечно засевшее в илье. такие, как илья, в россии не приветствуются. голубые, пидорасы, геи, — таких родина пети никогда не примет, он ясно это дал понять. илья кивнул, стараясь удержать лицо. хотелось развернуться и убежать, чтобы петя не увидел, как на глаза наворачиваются слезы, но он стоял, словно пригвожденный к месту кандалами. — конечно, — он выдавил из себя улыбку — кривую, жалкую. — я все понимаю. удачи, петь. — спасибо, что сказал, — тихо произнёс гуменник, потупив взгляд. — для меня это много значит. правда. «сука, много значит… много значит, но недостаточно», — пронеслось в голове. илья кивнул еще раз, резко развернулся и пошел прочь по коридору, стараясь шагать ровно, не спеша, чтобы не выдать, как хочется сорваться на бег. эти ебучие слова, слетевшие с желанных губ пети, были сказаны с такой тошнотворной деликатностью, что ранили вдвойне. отказ. самый болезненный отказ в его жизни. мир, который илья так тщательно выстраивал в своей голове — рухнул в одно мгновение. пустота внутри разверзлась еще шире, поглощая остатки всех его глупых надежд и мечтаний. он смотрел сейчас на петю последний раз, чувствуя, как горят глаза, как все тело онемевает от боли. это было хуже, чем все падения на льду. это было крушение всего, за что он цеплялся и чем жил после олимпиады. это было его собственным крахом, самой большой неудачей в жизни, и илье уже больше не было нужно ничего — ни первых мест, ни золотых медалей, надетых на его шею, просто ничего. вернувшись в свой номер, малинин думает, что, вот оно — самое худшее, что могло случиться в его жизни. взглянув в темноту олимпийской деревни, илья прислушался к себе: внутри было пусто, но в этой пустоте уже зарождалось что-то новое — упрямое, твёрдое. что-то, что тихо-тихо шептало: «ты справишься. ты всегда справлялся и будешь справляться, илья. падение — это не финиш. это просто часть пути. и ты встаешь, вытираешь слезы — и идешь дальше. всё». илья глубоко вздохнул, выпрямился и посмотрел на себя в висевшее рядом зеркало. глаза опухшие, воспаленные и красные, но взгляд — прежний. такой, с каким он выходил на лед даже после самых обидных и больных падений. илья думает, что любовь — есть любовь. это чувство дано людям, чтобы испытывать его, а не стесняться, бояться, или уж точно, чтоб не горевать из-за него. и илья переживет свою любовь, сможет справиться со всем, потому что знает, что дальше — после темных ночей — самый светлый рассвет.