После полуночи

В кабинете Панталоне всегда пахло кожей, табачным дымом и старыми бумагами. Тяжёлые шторы из тёмного бархата не пропускали ни звука с улицы. Камин потрескивал, выбрасывая снопы искр в чёрное жерло, пламя лизало чугунные решётки, угли мерцали глубоким красным. Напольные часы тикали ровно, отмеряя время до того момента, когда приличия можно будет отбросить. На столике у кресла стояла пепельница, полная окурков, Феофан выкуривал пачку в день, когда нервничал, и две, когда ждал. Сегодня ждал. Рядом с пепельницей бутылка красного вина, уже открытая, наполовину пустая, и два бокала, один из них наполовину полный. Вино было тёмным, почти чёрным в полумраке, пахло вишней и дубом. Дотторе вошёл без стука. Он всегда входил без стука в чужие лаборатории, чужие спальни, чужие запретные зоны. Плащ с меховым воротником тяжело упал на пол, перчатки полетели следом, одна откатилась под стол, другая замерла у ножки кресла. Он даже не посмотрел, куда. Размял шею позвонки хрустнули сухо, громко в тишине кабинета. Он слишком долго просидел над столом, вскрывая очередной экземпляр, спина затекла, плечи ныли. — Ты один? — спросил он, оглядывая комнату. Взгляд скользнул по стеллажам с папками, по камину, по креслу, по бутылке вина. Панталоне сидел в кресле у камина — расслабленный, но при этом собранный, как всегда. Бокал с вином в левой руке, правая на подлокотнике, нога закинута на ногу. Идеальный, как всегда. Даже в час ночи, даже после восемнадцатичасового рабочего дня. Ни одной складки на сюртуке, ни одного волоска не на месте. Свет камина играл на его лице, на высокой скуле, на тонких пальцах, сжимающих бокал. От него пахло дорогим одеколоном, вином и табаком — запах, который Дотторе знал уже много лет. Он въелся в кожу Панталона за десятилетия, а в память Дотторе — за годы этих их тайных встреч, за все те ночи, когда они оказывались вот так, вдвоём, в полумраке. Запах привычный, почти домашний, хоть между ними никогда не было ничего домашнего. Дотторе замер на секунду в дверях, втянул носом этот знакомый аромат — и шагнул внутрь. — А ты кого-то ещё ждал? — ответил Панталоне, не поворачиваясь. Голос ровный, спокойный, будто пришёл не любовник, а курьер с отчётом. Дотторе подошёл сзади. Упёрся ладонями в подлокотники кресла кожа под пальцами скрипнула, продавилась. Наклонился так, что губы почти коснулись уха Панталоне. От самого Дотторе пахло озоном следы недавних химических опытов, лекарствами и чем-то сладковато-гнилым. Тем запахом, который остаётся на руках после вскрытия трёхдневного трупа. — У тебя руки в чужой крови, — сказал Панталоне. Ни упрёка, ни отвращения, просто констатация факта. — А у тебя руки в чужих кошельках, — усмехнулся Дотторе, дыша в ухо. Панталоне наконец повернулся. Посмотрел снизу вверх ледяным взглядом серых глаз, которые видели слишком многое, чтобы удивляться чему-либо вообще. Взгляд задержался на лице Дотторе, на шрамах, на тёмных кругах под глазами. — Раздевайся, — сказал он. — Хочу на тебя посмотреть. Дотторе закатил глаза демонстративно, с ленцой, но подчинился. Сначала стянул куртку через голову грубая ткань зашуршала, зацепилась за ухо, потом соскользнула и упала на пол поверх плаща. Потом принялся за рубашку. Расстегнул пуговицы одну за другой нарочито медленно, почти лениво, растягивая удовольствие или наказание. Первая пуговица у горла, пальцы провернули её, ткань разошлась. Вторая чуть ниже, обнажила ключицы, пересечённые тонкими белыми шрамами, похожими на паутину. Третья до середины груди, там, где кожа была исполосована розовыми полосами свежих рубцов. Четвёртая, пятая, шестая до самого низа. Ткань разошлась полностью, обнажая грудь, живот, рёбра, выступающие под тонкой кожей. Шрамы белые старые и розовые свежие пересекали кожу в разные стороны, как карта неизведанных земель, как отпечатки пальцев чужого бога. Рубашка сползла с плеч, зашуршала по рукам, повисла на локтях, потом упала на пол. Дотторе отпихнул её ногой в сторону. Пояс с инструментами он снял аккуратно не из любви к порядку, а потому что скальпели стоят дорого, а колбы с реактивами взрываются при резком падении. Расстегнул пряжку, вынул ремень из петель, снял пояс с подвешенными кожаными кармашками и стеклянными ёмкостями. Повесил на спинку стула осторожно, чтобы ничего не звякнуло и не разбилось. Потом штаны. Расстегнул пуговицу на ширинке, пальцы провернули её и ткань ослабла. Стянул штаны вместе с бельём вниз. Сначала до колен, ткань зашуршала по ногам, потом до щиколоток. Перешагнул, освобождая ноги, отбросил штаны и бельё в сторону, остался полностью голый. Член уже наполовину твёрдый, лежал на левом бедре, головка розовая, выглядывает из крайней плоти, набухшая, налившаяся кровью. Панталоне осмотрел его. Медленно. С головы до ног и обратно. Взгляд скользнул по спутанным волосам, прилипшим ко лбу, по шрамам на груди, по впалому животу, по члену, по бёдрам, по коленям, по икрам. Задержался на каждом шраме, каждой царапине, каждой неровности кожи. — Неплохо, — сказал наконец. Без восхищения. Просто констатировал факт. Он поднялся из кресла. Поставил бокал с вином на столик, стекло тихо звякнуло о дерево. Одёрнул сюртук машинально, привычка, которую не перебить даже в такой ситуации. Подошёл вплотную к Дотторе. Положил ладонь на затылок — пальцы запутались в густых, чуть вьющихся волосах, мягких и тяжёлых. Нажал вниз. Мягко, но без возможности сопротивляться. — На колени, — сказал он. Дотторе опустился. Сначала на одно правое колено, костяшка ударилась о ковёр, мягко, приглушённо. Потом на второе. Толстый ковёр приятно пружинил под тяжестью тела, ворс щекотал кожу, впивался в колени. Дотторе оказался ровно напротив паха Панталоне, лицом к ширинке, на расстоянии вытянутой руки. Панталоне расстегнул ширинку не торопясь, сначала пуговица на поясе, пальцы провернули её, ткань ослабла, сюртук распахнулся. Потом молния, звук похожий на треск в тишине кабинета прозвучал громко, металлически. Потом кнопка на самом гульфике, щелчок короткий и сухой. Он раздвинул полы сюртука и брюк, достал член уже полностью твёрдый. Не огромный, но толстый, с тяжёлой головкой, розовый, гладкий и блестит от капли смазки, выступившей у основания, прозрачной, тягучей. Пахло потом, мылом, вином и сигаретами, тем самым человеческим запахом, который не передать никакой парфюмерией, запахом Феофана, который Дотторе знал так же хорошо, как запах формальдегида и крови. — Открой рот, — сказал Панталоне. Дотторе открыл. Широко. Показал язык, кончик которого коснулся нижней губы, чуть дрогнул от напряжения. Рот был влажным, горячим, а внутри темно и жарко, и язык скользнул по губам, облизывая их в ожидании. Панталоне взял член в правую руку, большим и указательным пальцами обхватил ствол у самого основания, крепко, но без боли, чувствуя, как пульсирует горячая плоть под пальцами. На секунду замер, глядя сверху вниз на Дотторе, на его приоткрытые губы, на влажный блеск в уголках рта. Потом плавно, почти невесомо, поднёс член к его рту. Головка коснулась нижней губы мягко, дразняще, и Дотторе непроизвольно облизал губу, чувствуя на языке солоноватый привкус смазки, смешанный с запахом табака и пота. Панталоне сделал последнее движение, и член скользнул внутрь горячий, гладкий, живой. Головка легла на язык, заполнила рот своим теплом, своей тяжестью. Дотторе прикрыл глаза. На секунду просто чтобы ощутить. Медленно, очень медленно, провёл языком по нижней стороне, от того места, где головка переходила в ствол, и до самого края, до уздечки. Язык скользил по набухшим венам, по горячей бархатистой коже, собирая каплю прозрачной смазки, выступившую у самого отверстия. Вкус был терпким, солоноватым, с отчётливой горчинкой табака, Феофан курил перед его приходом и никотин въелся в каждую пору, смешался с потом, с возбуждением. Дотторе не торопился. Он знал, что спешить некуда. Обвёл языком головку по кругу, чувствуя, как под языком натягивается кожа, как член пульсирует от каждого прикосновения. Потом взял глубже, сначала самую головку, обхватил её губами, плотно, влажно, втянул щёки, создавая вакуум. Губы сомкнулись вокруг ствола, образуя тугой влажный замок, а язык продолжал работать, скользил по уздечке, давил на неё, заставляя Панталона выдыхать сквозь зубы. Дотторе не спешил. Он сосал так, будто пробовал редкое вино смакуя, задерживаясь на каждом миллиметре, изучая языком каждый изгиб, каждую неровность. Член заполнял рот, тяжёлый и горячий, и Дотторе чувствовал, как слюна собирается под языком, как мышцы горла расслабляются, принимая его глубже. Он сделал паузу, выдохнул носом, и взял снова, на этот раз глубже, почти до корня, чувствуя, как головка упирается в нёбо, скользит дальше, в горло. Панталоне замер. Рука в волосах Дотторе сжалась сильнее, но он не останавливался, работал челюстью, языком, губами, превратив весь этот процесс в медленный, тягучий ритуал, где каждый сантиметр имел значение. Панталоне выдохнул сквозь зубы тихо, сквозь сжатые челюсти, почти неслышно. Глаза прикрыл на секунду, потом открыл, смотрел сверху вниз на мокрые губы Дотторе, на его впалые щёки, на то, как двигается его голова, как напрягаются мышцы шеи. Дотторе ускорился. Слышны были влажные звуки чавканье, прихлюпывание слюны, иногда глухое «м-м-м» из горла, когда головка касалась нёба. Он не стеснялся, не пытался делать красиво. Он сосал так, как умел грязно, усердно, иногда кашляя, когда головка упиралась в нёбо слишком сильно. Слюна текла по подбородку, собиралась в капли на кончике подбородка, срывалась и падала на ковёр, оставляя тёмные пятна на светлом ворсе. Пальцы Дотторе вцепились в бёдра Панталоне не прося остановиться, просто находя точку опоры. — Глубже, — сказал Панталоне. Голос стал ниже, хрипловатым, с хрипотцой курильщика. Дотторе надавил. Взял глубже, насколько мог. Изо рта потянулась нитка слюны длинная, прозрачная, блестящая, лопнула, упала на колено. На глазах выступили слёзы, сразу две скатились по щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже, на скулах, на подбородке. Он вытер рот тыльной стороной ладони, размазывая слюну по щеке, шмыгнул носом громко, по-детски и взял снова. На этот раз осторожнее. Он сосал размеренно, глубоко заглатывая на каждом третьем движении. Два коротких вверх-вниз на половину, неглубоко, только головка, потом третий до корня, до упора, задерживая дыхание, чувствуя, как член заполняет горло. Челюсть болела от широко открытого рта, мышцы лица сводило, скулы ныли, но он не останавливался. Панталоне задышал чаще грудью, тяжело, живот ходил ходуном, рука в волосах сжалась сильнее, до лёгкой боли, до того, что волосы натянулись у корней. Уже не просто лежала, а направляла, задавала темп, слегка подталкивая голову Дотторе вниз на каждом глубоком заглатывании, насаживая рот на член. — Хватит, — сказал Панталоне резко через пару минут. — Вынимай. Дотторе не сразу послушался. Сделал ещё два медленных движения, дразнящих, проводя губами по стволу на выходе, облизывая головку перед тем, как взять снова, чуть прикусывая зубами не больно, просто обозначая. Потом выпустил член изо рта. Губы Дотторе блестели от слюны, смешанной со смазкой, стали яркими, почти красными, припухшими. Подбородок мокрый насквозь, капли стекали на шею, в яремную ямку. Щёки красные, горячие, сосудики проступили на скулах. Глаза красные, воспалённые, слёзы ещё не высохли, одна застыла на ресницах, дрожала. Он посмотрел снизу вверх мутным, затуманенным взглядом, с каким-то вызовом, даже сейчас. Панталоне смотрел сверху вниз спокойно, властно, холодно. — Вставай, — сказал Панталоне. Дотторе поднялся. Ноги затекли от долгого стояния на коленях, он пошатнулся, схватился за край стола, чтобы устоять. Колени покраснели от ковра, на коже отпечатался узор ворса, мелкая сетка, как татуировка. Панталоне развернул его за плечо резко, одним движением, пальцы впились в ключицу, надавили на кость, и толкнул в сторону стола. Толчок сильный, пришлось сделать два шага назад, пятки скользнули по паркету, поясница ударилась о край столешницы тупой удар, неприятный. — Руки на стол, — велел он. — Согнись. Шире ноги. Дотторе упёрся ладонями в столешницу. Прохладное дерево под пальцами гладкое, полированное до блеска, прохладное после вечерней прохлады кабинета. Широко расставил ноги на ширину плеч, потом чуть шире, пододвинул их назад, почти на цыпочки, опустил корпус так низко, что грудь почти касалась стола, а живот прижался к краю. Задница оказалась на уровне пояса Панталона удобно, доступно, высоко. Панталоне встал сзади. Положил ладонь на правую ягодицу Дотторе. Кожа была тёплой, гладкой на ощупь никаких шрамов, только там, на ягодицах, тело было нетронутым, белым, мягким, с лёгким пушком. Панталоне погладил медленно, всей ладонью, чувствуя, как ягодица пружинит под рукой, потом большим пальцем провёл по изгибу, по тому месту, где ягодица переходит в бедро, потом по центру, между ягодицами, не касаясь входа, просто проводя по коже, дразня. — Сегодня будет кое-что ещё, — сказал он. Голос спокойный, почти скучающий, будто речь шла о плановом совещании. — Что именно? — спросил Дотторе, не оборачиваясь. Голос севший, с хрипотцой после минета, почти неузнаваемый, чужой. — Увидишь. Панталоне убрал руку. Отошёл на полшага назад чтобы удобнее было замахиваться, чтобы размах был свободным, от плеча. Посмотрел на задницу Дотторе, на две ягодицы, круглые, напряжённые от ожидания, с тёмной линией между ними, внизу сжатые мышцы бёдер. Размахнулся. Первый шлепок пришёлся по правой ягодице. Ладонь встретила упругую плоть, звук получился звонкий, как хлопок мокрым полотенцем, или как удар по воде. Кожа под ладонью дрогнула, пошла волной, ягодица качнулась и замерла. Дотторе вздрогнул всем телом, от плеч до пяток, каждая мышца напряглась, спина выгнулась. Голова дёрнулась вверх, лоб оторвался от стола. На правой ягодице остался розовый отпечаток, пять пальцев отчётливо проступивших на бледной коже, ярко-розовые на белом, с белыми полосками между пальцами. — Один, — сказал Панталоне. — Ты охренел? — Дотторе попытался выпрямиться, развернуться, локти соскользнули со стола, ноги скользнули по паркету. Панталоне нажал ему на спину ладонью между лопаток, туда, где позвонки выступают под кожей, где шрамы пересекаются, образуя плотный узел. Сильно, жёстко. Ладонь была горячей после удара. — Стоять. Руки на стол. Не убирай. Дотторе замер. Напрягся всем телом. Сжал пальцами край столешницы так, что костяшки побелели, ногти впились в полировку, оставляя маленькие полулунные вмятины. Панталоне сделал шаг в сторону, теперь слева от Дотторе. Второй шлепок пришёлся по левой ягодице. Сильнее первого — Панталоне вложил больше веса в удар, развернул корпус, замахнулся от плеча, от лопатки. Звук громкий, хлёсткий, почти как выстрел, эхо прокатилось по кабинету, отразилось от высоких потолков, от стеллажей с папками. Дотторе дёрнулся, чуть не согнул локти, лбом стукнулся о столешницу глухо, больно, лоб покраснел. Издал короткий, сдавленный звук то ли стон, то ли рык, застрявший в горле и вырвавшийся сквозь зубы. — Два, — сказал Панталоне. На левой ягодице тоже проступил розовый отпечаток даже ярче, чем на правой, потому что удар был сильнее. Кожа горела. Дотторе чувствовал жар, расползающийся от мест ударов — сначала точечно, от каждой ладони, потом по всей ягодице, потом вниз по бедру, до подколенной ямки, потом вверх по спине. — Феофан, ты… — начал он, поднимая голову, пытаясь развернуться. Третий шлепок пришёлся по центру, сразу по обеим ягодицам, через позвоночник. Панталоне ударил плашмя, всей ладонью, одновременно касаясь обеих сторон — мастерски, точно, с расчётом. Звук разнёсся гулким эхом, отразился от высоких потолков, от стеллажей с папками, вернулся обратно, ударил по ушам. Дотторе вжался животом в край стола так сильно, что край врезался в кожу, оставив красную полосу. Выдохнул шумно, сквозь зубы, с присвистом, как лошадь на скаку, с хрипом. — Три, — сказал Панталоне. — Продолжай считать, Зандик. Собьёшься и начнём заново. Четвёртый шлепок снова правая. Тяжёлый, сочный. Панталоне ударил с небольшой задержкой, давая Дотторе прочувствовать предыдущий, осознать, что боль не уходит, а накапливается, суммируется. Кожа под ладонью стала горячей, почти обжигающей пылала, как после ожога. — Четыре, — сказал Дотторе сквозь зубы. Голос сел окончательно, стал низким, почти шёпотом, хриплым, срывающимся. Пятый левая. Панталоне слегка изменил угол ладони, чтобы удар пришёлся на нижнюю часть ягодицы, ближе к бедру там, где кожа тоньше и чувствительнее, где почти нет мышц, только кость под слоем кожи, где каждый удар отдаётся в седалищный нерв. Дотторе дёрнул ногой — рефлекторно, непроизвольно, колено чуть не подогнулось, он едва удержался на ногах, пальцами вцепился в стол. — Пять. Шестой снова центр. Панталоне вложил в удар плечо, развернулся корпусом, как теннисист, как игрок в гольф. Дотторе замер на секунду, тяжело дыша, уткнувшись лицом в столешницу. И тут он почувствовал это. Покалывание внизу живота, тянущее, горячее. Член, который до этого висел полумягким, вдруг начал наливаться кровью, тяжелеть, подниматься. Дотторе стиснул зубы не от боли, а от злости на самого себя. Ему было больно. Ягодицы горели, каждая новая оплеуха оставляла жгучий след, от которого хотелось выгнуться и закричать. Но тело почему-то отвечало иначе. Отвечало тем, что член твердел, прижимался к животу, головка набухала и розовела, из неё выступила прозрачная капля и потекла по стволу, смачивая кожу, собираясь в каплю на яйцах. — Твою мать, — прошептал Дотторе в стол, сам себе, еле слышно. — Твою мать. Он не хотел этого. Не хотел признавать, что боль эта жгучая, унизительная боль заводит его. Но тело не слушалось. Член стоял твёрдо, пульсировал в такт сердцу, и смазка текла всё сильнее, стекая по внутренней стороне бедра, смешиваясь с потом. — Шесть. Седьмой — правую ягодицу, и тут же, без паузы, восьмой — левую. Два быстрых удара подряд, почти слившихся в один, с интервалом меньше секунды. Ладонь Панталона мелькнула в воздухе — раз-два, хлоп-хлоп. Панталоне хотел сбить счёт. Проверить, насколько Дотторе сконцентрирован, не потерял ли контроль. — Семь… восемь… — Дотторе закусил губу, чтобы не застонать, но стон всё равно вырвался, глухой, сдавленный. Два быстрых удара подряд, почти слившихся в один. От каждого член дёргался, подпрыгивал, ударяясь о живот. Он чувствовал, как смазка течёт по члену, собирается на головке, капает на ковёр. Член был твёрдым, почти болезненно твёрдым, и каждое новое прикосновение, даже просто движение воздуха отдавалось в нём пульсацией. Дотторе ненавидел себя за это. За то, что ему нравится. За то, что он хочет продолжения, хочет ещё боли, ещё ударов, ещё этого унижения. Но он не признался бы в этом даже под пыткой. Панталоне усмехнулся — уголок губ приподнялся, но глаза остались холодными, оценивающими. Коснулся кончиками пальцев горящей кожи Дотторе. Провёл по розовым отпечаткам, чувствуя, как под пальцами пульсирует жар — кожа дышала теплом, как только что выключенная печь. Пальцы скользили по горячей, натянутой коже, по припухшим полосам. — Краснеет, — сказал он. — Как я люблю. — Ты извращенец, Феофан, — ответил Дотторе в стол. — А ты нет? — Панталоне усмехнулся, продолжая водить пальцами по горячей коже. Дотторе промолчал. Потому что ответить было нечего. Потому что внутри всё кипело, член стоял колом, и отрицать очевидное не имело смысла. Он только сильнее вцепился в край стола и стиснул зубы. Панталоне хмыкнул коротко, довольно. — То-то же. Девятый. Панталоне ударил с разворота боковой частью ладони, почти ребром, там, где кость ближе к поверхности, где удар получается более острым, режущим. Коротко, резко, как пощёчина, но сильнее. Удар пришёлся по правой ягодице, но отозвался на обеих вибрацией, эхом в костях таза, в копчике и Дотторе вздрогнул всем телом, от затылка до пяток. Но не от боли. Точнее, не только от боли. Член, который и так стоял колом, дёрнулся, капнул смазкой на ковёр, он видел это краем глаза, и от этого стало стыдно ещё сильнее. — Девять. Десятый завершающий. Панталоне снова ударил всей ладонью, вложив в удар весь вес тела, от плеча через локоть до запястья, каждый сустав передал импульс, каждая мышца спины сократилась. Звук получился глухой, тяжёлый не звонкий, как первые, а низкий, басовитый, как удар по барабану. От него почти больно ушам, заложило в ушах на секунду. Дотторе согнулся пополам и сложился, как перочинный нож, уткнулся лицом в столешницу, щекой на холодное дерево, лбом в лужу собственной слюны. Замер на пару секунд, тяжело дышал ртом, широко открытым, как выбежавшая из леса лань. — Десять, — сказал он в дерево. Губы скользили по полировке, оставляя мокрый след от слюны, смешанной с солью. Панталоне опустил руку не сразу. Выждал секунду, другую, давая Дотторе прочувствовать этот последний удар, всю его тяжесть, всё тепло разлившееся по красной, горящей коже. Дотторе не двигался. Только дышал часто, прерывисто и кончиками пальцев, всё ещё сжимавшими край стола, чувствовал, как мелко дрожит дерево. Потом Панталоне погладил его ягодицы, большими пальцами разглаживая кожу, проводя по розовым отпечаткам. Дотторе вздохнул глубоко, с хрипом и чуть расслабился. Член всё ещё стоял, пульсировал, смазка текла по внутренней стороне бедра, но он уже не пытался это скрыть. Стыд прошёл. Осталась только горячая, тягучая истома. — Хорошо держишь удар, — сказал Панталоне. — Молодец. — Пошёл ты, — ответил Дотторе в стол. Но голос звучал не зло — устало, почти ласково, с примирением, с той особенной интонацией, которая появляется только после долгих лет знакомства. Панталоне усмехнулся. Отступил на шаг, достал из ящика стола тюбик. Смазка у него была всегда в ящике стола, наготове, в правом верхнем, под стопкой чистых бланков. — А теперь, — сказал он. — Расслабься. Он раздвинул ягодицы Дотторе большими пальцами широко, насколько хватало растяжки, кожа натянулась, вход открылся. Тот вздрогнул, кожа была горячая, чувствительная после шлепков, каждое прикосновение отдавало жаром и лёгкой болью, отдавалось в мышцах. Панталоне ввёл указательный палец без рывков, давая смазке сделать своё дело. Палец скользнул внутрь легко, без трения гель работал идеально, обволакивая, смазывая. Дотторе напрягся. Внутри было туго, горячо, мышцы сжались вокруг пальца, обхватили его плотно, как перчатка, как горячий влажный карман. — Дыши, — сказал Панталоне. Дотторе выдохнул глубоко, ртом, шумно, с присвистом. Расслабился на секунду и палец вошёл глубже, до второй фаланги, до середины. Панталоне двигал им медленно, круговыми движениями, растягивая стенки, привыкая к ощущениям, разминая мышцы изнутри. Смазка скользила легко, не создавая трения, палец ходил внутри свободно, но туго, чувствуя каждое сокращение. — Второй, — сказал Дотторе хрипло. — Давай. — Не торопи. Панталоне добавил средний палец. Вдвоём они входили туже, мышцы сжимались вокруг них, пытаясь вытолкнуть чужие пальцы, чуждое вторжение. Панталоне раздвинул пальцы внутри в стороны, создавая давление, растягивая стенки сильнее. Дотторе застонал негромко, на выдохе, с закрытым ртом. — Терпи. Панталоне начал вынимать пальцы почти до конца так, что только кончики оставались внутри и снова вводить. Размеренно, ритмично, как поршни. Каждый раз на полную глубину, до упора. Дотторе сжимался вокруг них, потом расслаблялся, потом снова сжимался, невольно, рефлекторно, подчиняясь древним инстинктам. Из места стыка начало сочиться смазки прозрачная, табачная, вытекала по пальцам Панталоне, по ягодицам Дотторе, на внутреннюю сторону бедра, оставляя блестящие мокрые дорожки, которые блестели в свете камина. — Третий, — выдохнул Дотторе. — Давай. Я готов. Панталоне добавил безымянный. Три пальца вошли с трудом, Дотторе зашипел, вцепился в стол ногтями, оставляя глубокие царапины на полировке, белые полосы на тёмном дереве. Попытался отодвинуться таз дёрнулся вперёд, ноги скользнули по паркету, колени подогнулись. Панталоне свободной рукой схватил его за поясницу крепко, почти грубо, пальцами вдавливаясь в кожу и притянул обратно, насаживая на пальцы глубже, до упора. — Никуда не убежишь, — сказал он. Голос спокойный, но пальцы внутри жестокие, беспощадные. Три пальца внутри. Панталоне поворачивал их, раздвигал веером, снова сводил вместе. Растягивал понемногу, миллиметр за миллиметром, дюйм за дюймом. Дотторе стонал в голос низко, гортанно, с открытым ртом, не сдерживаясь. Изо рта на столешницу капала слюна оставшаяся после минета, густая, вязкая, смешанная с остатками табачного вкуса. Стекала по столешнице, смешивалась с пылью и царапинами, с каплями пота. — Достаточно, — сказал Дотторе через минуту. — Входи. Я больше не выдержу пальцев. Панталоне вынул пальцы чувствуя, как мышцы сжимаются за ними, не желая отпускать, как они тянутся следом. Выпрямился. Расстегнул брюки окончательно, пуговицу на поясе, молнию до конца, стянул их вместе с бельём вниз, до колен, потом до щиколоток. Перешагнул через штанину, отбросил ногой в сторону. Теперь и сам полностью голый, бледный, с тёмными волосами на груди, с узкими бёдрами, с выступающими ключицами, с родинкой на левом боку. Встал сзади Дотторе. Ещё раз выдавил смазку на ладонь щедро, с избытком, целую лужицу. Намазал член от основания до головки, обхватил ладонью, провёл сверху вниз несколько раз, распределяя гель равномерно, смазывая каждый миллиметр. Запах сигарет ударил в нос резкий, терпкий, почти сладкий, смешанный с запахом возбуждения и пота, с металлическим привкусом. Раздвинул ягодицы Дотторе большими пальцами шире, чем раньше, насколько хватало растяжки. Приставил головку ко входу, коснулся влажного, горячего отверстия. — Смотри на меня, — сказал он. Дотторе повернул голову насколько мог, не выпрямляясь, не разжимая рук, не отрывая пальцев от столешницы. Поймал взгляд Панталона. Взгляд серый, спокойный, властный. Дотторе не отвёл глаз смотрел в ответ, вызов или покорность не разобрать. Панталоне медленно, по сантиметру, начал входить. Головка вошла первой широкая, круглая, растянула вход. Дотторе выдохнул сквозь зубы, громко, с присвистом, с каким-то подвыванием. Потом ствол по миллиметру, по сантиметру, растягивая, заполняя, раздвигая стенки, наполняя всё пространство. — Блядь, — выдохнул он. — Ты большой. — Знаю, — ответил Панталоне, продолжая входить. Он вошёл наполовину и замер. Дотторе дышал тяжело, с присвистом, живот ходил ходуном, втягивался и выпячивался, бока раздувались. Потом Панталоне толкнулся ещё глубже, ещё на пару сантиметров. Дотторе замер, задержал дыхание, не выдыхал, щёки надулись, глаза закрыл. — Терпи, — сказал Панталоне. Он вошёл до конца, полностью. Член упирался глубоко, на всю длину, в самую глубину. Дотторе почувствовал это как распирание, как давление изнутри, как заполненность на грани боли и удовольствия, на грани слез и крика. Он застонал длинно, громко, почти на одной ноте, как струна, как натянутый канат. — Всё, — сказал Панталоне. — Полный контакт. Он начал двигаться медленно. Вынимал почти полностью так, что на головке оставалось только кольцо мышц, сжимающих её на выходе, слышен был влажный звук выхода, шлепок. И снова вгонял до основания, до самого конца, до того места, где некуда дальше, где начинается боль. Каждый толчок размеренный, с расчётом, как будто Панталоне отсчитывал проценты по кредиту. Один. Два. Три. Дотторе уткнулся лицом в столешницу. Стонал в голос негромко, но часто, на каждый толчок. На входе стон, на выходе выдох, на новом входе снова стон. С каждым движением его тело съезжало вперёд он упирался руками, но столешница была скользкой от слюны и пота. Панталоне наклонился вперёд, навис над Дотторе, грудью прижался к спине, животом к ягодицам, лбом к затылку. Дышал тяжело, горячо, в затылок, обдавая кожу горячим воздухом. Ускорился. Толчки стали жёстче, быстрее, глубже. Он вдалбливал ритмично хлопая бёдрами по ягодицам Дотторе, по красным отпечаткам. Стол заскрипел, сдвигаясь к стене на сантиметр с каждым толчком, ножки царапали паркет. Дотторе вжимался лицом в дерево, пальцы скребли столешницу, ногти оставляли белые царапины на тёмной полировке глубокие, на память. Смазка вытекала, стекала по бедру, пахла табаком и потом, капала на ковёр. Панталоне кончил первым. Дотторе почувствовал, как внутри стало горячо и влажно новая порция, свежая, горячая, залила всё, растеклась по стенкам. Панталоне замер, уткнувшись лбом в спину Дотторе между лопаток, туда, где позвонки выступают бугорками. Тяжело дышал ртом, горячим воздухом на кожу, обдавая спину волнами тепла. Бёдра его подрагивали мелкой дрожью, пальцы впились в поясницу Дотторе, оставляя синяки пять точек на коже. И в тот же миг, словно этот укол боли стал спусковым крючком, Дотторе накрыло. Это началось где-то глубоко внутри там, где член Панталона всё ещё пульсировал, изливаясь последними каплями. Волна поднялась от поясницы, растеклась по тазу, ударила в низ живота, и Дотторе не успел даже зажать рот, чтобы сдержаться. Стон вырвался сам громкий, низкий, гортанный, почти звериный. Он шёл откуда-то из самой глубины груди, раздирал горло, и Дотторе не узнавал свой голос. Тело выгнулось дугой спина напряглась, ягодицы судорожно сжались вокруг члена Панталоне, мышцы живота сократились раз за разом. Он вцепился в край стола так, что ногти оставили глубокие белые царапины на полировке, и замер на секунду весь, от макушки до пяток а потом его прорвало. Сперма ударила на столешницу горячей, густой струёй раз, другой, третий. Белые капли легли на бумаги, на его собственный живот, на грудь, на руку, сжимавшую стол. Каждый новый толчок оргазма сопровождался глухим, сдавленным звуком не то стон, не то всхлип и Дотторе не мог остановиться. Всё тело била мелкая дрожь, колени подгибались, и если бы не стол, на который он опирался, он бы просто рухнул. Панталоне, всё ещё внутри, чувствовал, как мышцы Дотторе сжимаются и разжимаются вокруг него, как по горячему, влажному телу проходят волны спазмов. Не выходя, не двигаясь просто ждал, чувствуя, как член сжимают в тугом, горячем ритме. Дотторе кончал долго или ему только так казалось. Каждая секунда растянулась в вечность. Когда последние судороги отпустили, он обмяк весь, сразу, как тряпка. Руки соскользнули, он упал грудью на стол, щекой в лужу собственной спермы, тяжело дыша ртом, с хрипом, со свистом. Глаза закрыты, губы приоткрыты, по подбородку течёт слюна. Панталоне выпрямился. Вынул член медленно, с влажным, тягучим звуком. Из Дотторе вытекла белая густая капля, потекла по ягодице, по красной от шлепков коже. — Вот так, — сказал Панталоне тихо. — Тихо, тихо. Но Дотторе его уже не слышал. Он лежал, распластавшись на столе, и пытался просто дышать. Панталоне отошёл к креслу. Опустился в него. Взял бутылку вина со столика, отпил прямо из горла большой глоток, тёплый, терпкий, обжигающий горло. Откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза. По телу разлилось тепло от вина, от оргазма, от усталости. Дотторе медленно выпрямился. Сполз со стола, пошатнулся. Из задницы потекло сильнее, тёплая струйка по внутренней стороне бедра, щекотно, противно, добежала до подколенной ямки, до икры. Стоял, пошатываясь, тяжело дыша, держась за край стола. Панталоне посмотрел на него. Отпил вина из бутылки, поставил её обратно. Медленно поднялся из кресла, обошёл его и сел снова, но теперь по-другому, откинувшись на спинку, раздвинув ноги, положив руки на подлокотники. Властно. Расслабленно. Ждуще. — Ну что, Зандик, — сказал он, усмехнувшись одним уголком губ. — Ты выдохся? Дотторе поднял голову. Взгляд мутный, затуманенный, но в нём уже загорался знакомый огонь. — С чего ты взял? — ответил он хрипло, но твёрдо. — Я готов ещё. Панталоне приподнял бровь. — Уверен? — Не понял? — Дотторе выпрямился, сделал шаг вперёд, пошатнулся, но устоял. — С какой стати мне выдыхаться от такого слабака, как ты? Панталоне рассмеялся тихо, коротко. Похлопал ладонью по своему бедру. — Тогда иди сюда. Докажи. Дотторе стиснул зубы и шагнул к нему и забрался на колени Панталоне сверху, навис над ним, глядя в глаза. Сел так, чтобы член Панталоне упёрся ему в живот, твёрдый, горячий, пульсирующий. Дотторе чувствовал его кожей, и от этого дыхание сбилось. — Смотри, — сказал он. — И не ной потом, что я тебя не предупреждал. Панталоне усмехнулся. Не сдвинулся с места. Только протянул руку к столику, взял бутылку и вернулся в прежнюю позу, откинувшись на спинку кресла, с Дотторе на коленях. Свободной рукой взял его за подбородок, пальцы сжали челюсть, подняли голову, большими пальцами надавили на скулы. — Открой рот. Дотторе открыл. Не спрашивая зачем. Панталоне наклонил бутылку. Тонкая струя красного вина полилась на лицо Дотторе, на губы, на подбородок, на шею. Вино было комнатной температуры, тёплое, терпкое, пахло вишней и дубом, пахло алкоголем. Дотторе зажмурился, вино залило глаза, защипало, стекло по щекам, смешиваясь с остатками слёз и слюны, с потом. Панталоне лил не переставая, струя бежала по груди, по животу, по члену, по бёдрам. Красные дорожки на бледной коже, вино стекало на ковёр, впитывалось в ворс, оставляя тёмные пятна. — Закрой. Дотторе закрыл рот. Вино капало с подбородка, с губ, с носа. Панталоне поставил бутылку на стол. Наклонился к шее Дотторе туда, где вино стекало по ключице, по яремной впадине. Провёл языком широко, влажно, от основания шеи до уха, слизывая влагу, собирая красные капли. На вкус вино, смешанное с потом Дотторе, с запахом лекарств и озона, с металлом, с кровью. Отстранился. — Теперь вино стало вкуснее, — сказал. — Пьянее. Он слизал с груди, провёл языком по соску, облизал его, чувствуя, как сосок твердеет под языком, потом ниже, по животу, по впалому животу, собирая красные капли, смешанные с каплями спермы. Дотторе стоял не двигаясь, позволяя. Только дышал тяжело, часто, с каждым вдохом поднимая грудь. Панталоне не спешил. Вместо этого он притянул Дотторе за затылок к себе и поцеловал жёстко, с языком, с прикусом за нижнюю губу. Дотторе ответил не сразу, но ответил, разжав губы, впуская его язык, чувствуя вкус вина и табака. Поцелуй был грязным, мокрым, глубоким, и Дотторе вцепился пальцами в подлокотники, чтобы не упасть. Одной рукой Панталоне держал его за затылок, не давая отстраниться. Вторую провёл по груди Дотторе по влажной от вина коже, по выступающим рёбрам, по шрамам. Пальцы нащупали сосок, замерли на секунду, а потом начали играть круговыми движениями, слегка сжимая, оттягивая, дразня. Дотторе выдохнул прямо в поцелуй, дёрнулся. Сосок был чувствительным, слишком чувствительным, и каждое прикосновение отдавалось внизу живота, в члене, который снова наливался тяжестью. Панталоне чувствовал это, как Дотторе прижимается к нему теснее, как член упирается ему в живот, твёрже и твёрже. — Нравится? — спросил Панталоне, отрываясь от его губ. Голос тихий, хриплый. Пальцы не прекращали движения, сжимали сосок, тянули, крутили. — Заткнись, — выдохнул Дотторе, но не отстранился. Наоборот, прижался грудью к ладони Панталоне, прося больше. Панталоне усмехнулся. Наклонился и лизнул второй сосок влажно, горячо, проводя языком по самому кончику. Дотторе застонал глухо, сорванно, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. — Сиди смирно, — сказал Панталоне. И продолжил губами, языком, пальцами, не давая Дотторе ни секунды передышки. Дотторе уже не пытался сдерживать стоны. Они вырывались сами глухие, прерывистые, каждый раз, когда Панталоне сжимал сосок или проводил по нему языком. Член стоял твёрдо, упираясь Панталоне в живот, и смазка текла по стволу, собираясь в каплю на головке. Панталоне отстранился от его груди, поднял голову. Посмотрел в глаза Дотторе мутные, затуманенные, с приоткрытым ртом. — Хватит играть, — сказал он тихо. — Я хочу тебя. Он сжал член у основания, направляя. Дотторе понял без слов. Приподнялся на коленях, чуть сместился назад, чувствуя, как головка Панталона скользит по его промежности, ищет вход. Панталоне помог, придержал член, надавил. Дотторе опустился медленно, по сантиметру, чувствуя, как растягивается, заполняется. Головка вошла, за ней ствол, всё глубже, глубже. Он упёрся руками в подлокотники кресла, пальцы вцепились в кожу, костяшки побелели. — Ох, бля… — выдохнул, когда член вошёл до конца. Сидя глубже, чем стоя. Замер на секунду, привыкая, закрыл глаза. Панталоне смотрел снизу вверх и не мог не любоваться. Дотторе сидел на нём, весь красный, мокрый от вина, которое стекало по шее и груди алыми ручейками, смешиваясь с каплями пота и засохшими белыми разводами собственной спермы. Соски покраснели и припухли от пальцев, от губ, от языка, торчали твёрдыми горошинами на влажной, горячей коже. Лицо было затуманенным, глаза полуприкрыты, ресницы слиплись от слёз и вина, губы приоткрыты, искусанные в кровь. Член стоял твёрдо, прижатый к животу, головка блестела, из неё всё ещё сочилась прозрачная влага. Он тяжело дышал грудью, ртом, и каждое дыхание отдавалось дрожью во всём теле. А внутри было туго, горячо и влажно, и член Панталоне утопал в нём по самую основу, чувствуя, как Дотторе сжимается вокруг него, живой, дрожащий, совершенно открытый. И Панталоне хищно улыбнулся, оценивая свою работу. — Двигайся. Дотторе начал двигаться. Вверх-вниз. Медленно сначала, член выходил почти до головки, блестящий, мокрый, потом снова входил до конца, до упора. Потом увереннее. Кресло скрипнуло, пружины застонали. Панталоне помогал, приподнимал бёдра Дотторе наверх, потом притягивал обратно, насаживая на член. — Быстрее. Дотторе уже не пытался ничего контролировать. Он просто двигался наверх и вниз, наверх и вниз, и его тело жило своей собственной жизнью. Губы были приоткрыты, из груди вырывались не стоны даже, а какие-то сбитые, рваные выдохи, похожие на всхлипы. Он смотрел на Панталоне сверху вниз мутным, затуманенным взглядом, но не видел его, не мог сфокусироваться, потому что внутри нарастало что-то огромное, нестерпимое. Он вцепился пальцами в плечи Панталона, помогая себе, поднимался и опускался с такой отчаянной жадностью, будто хотел провалиться сквозь него. Член хлопал по животу Панталоне, мокрый, твёрдый, готовый взорваться в любую секунду. И взорвался. Он кончил с таким криком, что, наверное, было слышно в коридоре. Всё тело выгнулось дугой, пальцы впились в плечи Панталоне до крови, а сперма ударила тому прямо в лицо на губы, на подбородок, на грудь. Дотторе бился в оргазме, сжимаясь вокруг члена Панталона, и каждый спазм выжимал из него новый, более тихий, но не менее отчаянный стон. Панталоне слизнул сперму с губ, усмехнулся и, не давая Дотторе прийти в себя, продолжал двигать бёдрами снизу вверх, вколачиваясь в него, насилуя его расслабленное, дрожащее тело. Дотторе только всхлипывал и вжимался лицом в его шею, позволяя делать с собой всё что угодно. Панталоне кончил без крика, без стона, а просто выдохнув сквозь зубы, низко и хрипло, как зверь, который наконец получил своё. Всё тело свело судорогой от пяток до макушки, пальцы впились в бёдра Дотторе с такой силой, что на коже выступили белые пятна, которые тут же налились кровью. Член пульсировал внутри, выплёскивая горячую, густую тяжесть раз за разом, толчок за толчком, заливая Дотторе изнутри так, что казалось, там уже не осталось места. Из их стыка вытекало и капало на ковёр густое, белое, смешанное с вином и смазкой. Панталоне чувствовал, как Дотторе сжимается вокруг него, как вздрагивает всем телом при каждом новом толчке спермы, но для него это было просто — телом. Чужим, горячим, влажным, податливым. Хорошим. В паху разлилось жаркое, тягучее удовольствие, поднялось к животу, к груди, ударило в голову и на секунду мир сузился до одной точки, до того места, где они были соединены. Панталоне выдохнул, уткнувшись лицом в мокрую ключицу Дотторе, и просто висел на нём, чувствуя, как последние капли вытекают и стекают по яйцам. Всё тело ломило от сладости, в голове шумело. И когда судороги отпустили, он открыл глаза, посмотрел на спутанные волосы Дотторе, на дрожащую спину убрал руку. Так они сидели несколько минут. Камин догорал, часы тикали. Никто не шевелился. Только дыхание постепенно выравнивалось. Дотторе слез первым с трудом, ноги не держали, пошатнулся, чуть не упал. Из него потекло сильно, густо, белое с красным, на ковёр. Встал на ноги, держась за подлокотник кресла и посмотрел на себя, весь в вине, сперме, смазке, красные отпечатки на ягодицах, синяки на пояснице. — Мне нужно в душ, — сказал. Голос хриплый, почти невидимый, сорванный. — Душ в коридоре, второй направо. Полотенца в шкафу. — Я знаю. Дотторе пошёл к двери. Шатаясь, оставляя мокрые следы на паркете, взялся за ручку и открыл дверь. Панталоне остался один в кабинете. Сидел в кресле голый, в пятнах вина и спермы. Посмотрел на пятна на ковре, на свои руки, на пустую бутылку. Закурил сигарету, последнюю в пачке. Затянулся глубоко, до кашля, выпустил дым в потолок. Через десять минут Дотторе вернулся. Волосы мокрые, зачёсанные назад, капли воды стекали на воротник. Кожа чистая, красные отпечатки на ягодицах скрыты под одеждой, он оделся, но рубашку не застегнул до конца, воротник расстегнут, видны ключицы. Пахло мылом и свежестью, перебивало запах секса. — Полотенце повесил обратно, — сказал. — Хорошо. Дотторе застегнул рубашку. Поправил воротник. Взял со стула куртку, перекинул через плечо. — Завтра в десять у Девятого. — Приду, — ответил Панталоне, даже не глядя на него. Дотторе кивнул. Вышел. Панталоне остался один. Докурил сигарету, затушил в пепельнице. Посмотрел на камин — угли догорали, превращаясь в серый пепел. Часы показывали без пятнадцати три. — Хороший вечер, — сказал он пустой комнате.