Ослепительный

Мельбурнское солнце 2026 года медленно сползало за горизонт Альберт-парка, окрашивая небо в жидкое золото и глубокий пурпур. На подиуме гремел гимн Италии. Шарль Леклер стоял на третьей ступени, сияя своей фирменной, слегка уставшей, но безумно притягательной улыбкой. Красный комбинезон Ferrari сидел на нем как влитой, подчеркивая стройную фигуру. Шарль был насквозь пропитан липким шампанским, его каштановые кудри растрепались и влажно липли к вискам, а на щеке красовался след от брызг дорожной грязи. Внизу, в толпе механиков и инженеров, в черной кепке Red Bull стоял Макс Ферстаппен. Его собственная гонка сегодня не задалась из-за дурацких проблем с болидом, но сейчас ему было абсолютно, тотально плевать на очки. Макс смотрел на Шарля через объективы телекамер, сквозь толпу и брызги игристого. В его голове, заглушая крики фанатов и рев моторов, набатом стучала одна-единственная мысль: «Я просто слепну, ведь твоей красоты не может выдержать глаз…» Для Макса не существовало идеального подиумного Шарля. Ему не нужен был этот глянцевый мальчик с обложек. Ферстаппен любил его любым. Уставшим после двухчасовой гонки, злым, с кругами под глазами от недосыпа, взъерошенным по утрам, когда Леклер ворчал на слишком крепкий кофе. Прыщавым после тяжелых азиатских этапов или с идеально чистой кожей на официальных приемах — Максу было просто, черт возьми, похую. — Эй, Макс, телеметрию будем смотреть? — окликнул его инженер. Макс даже не повернулся. — Позже, — бросил он, не отрывая взгляда от Леклера, который обливал шампанским Джорджа и Кими. «Охуителен. Ослепителен. Невозможно совсем не любить тебя...» * Через час в моторхоуме Ferrari было относительно тихо. Шарль только что вышел из душа, натянув свободные спортивные штаны и белую футболку. Он бережно протирал лицо полотенцем, когда дверь его личной комнаты без стука открылась. Макс скользнул внутрь, заперев замок одним быстрым движением. — Ферстаппен, ты с ума сошел? — Шарль рассмеялся, но полотенце опустил. — Сюда в любой момент может зайти Сильвия. — Пусть заходит, — Макс сделал три широких шага, сокращая дистанцию. Он выглядел пугающе решительным. На его лице блуждала безумная, гордая улыбка, а глаза горели тем самым первобытным азартом, который Шарль так хорошо знал по трассе. Макс протянул руку, грубовато, но собственнически притягивая Шарля за талию к себе. — Ты сегодня на подиуме… — Макс выдохнул это прямо в губы Леклера. — Господи, Шарль. Зачем ты спустился с неба? Твой дом — это Олимп. У меня ебальник светится, как Малая Медведица, когда я на тебя смотрю. Мне не верится, что ты мой. Шарль удивленно моргнул, а затем тихо, надрывно рассмеялся, утыкаясь лбом в плечо Макса. — Макс, ты идиот. Что это за стихи? Ты переслушал сомнительного рэпа в самолете? — Это не рэп, это правда, — Макс прижал его крепче, вдыхая родной запах геля для душа и едва уловимый аромат шампанского, который все еще остался на коже. — Я выполню любую твою просьбу. Серьезно. Будто я у Монолита. Шарль отстранился на пару сантиметров и хитро прищурился. — Любую? — Любую. — Тогда пошли отсюда. Прямо сейчас. Мне надоели эти бесконечные интервью, разборы полетов и душные ужины со спонсорами. Я хочу сбежать. Макс ухмыльнулся. — Понял прикол про Монолит? — шепнул он, пародируя голос из того самого трека. — Типа я не каблук, типа я сделаю, как ты хочешь... Но по-другому. Короче, бежим. * Они сели арендованный Максом внедорожник, оставив телефоны на беззвучном режиме в моторхоуме. Мельбурнская осень встретила их прохладным ветром, но в салоне машины было жарко. Шарль сидел на пассажирском сиденье, закинув ноги на приборную панель, и смеялся — громко, свободно, как никогда не смеялся перед камерами. Они уехали далеко за город, туда, где Альберт-парк сменялся дикими эвкалиптовыми рощами и частными виллами с закрытыми территориями. — Сюда, — Макс свернул на узкую грунтовую дорогу, ведущую к какому-то частному сектору у искусственного озера. Ночь уже полностью вступила в свои права. Воздух пах влажной травой, весенней свежестью и свободой. — Макс, здесь же знак «Частная собственность»! — воскликнул Шарль, когда они вышли из машины у темного, подернутого туманом пруда. — И что они мне сделают? Оштрафуют на пять секунд? — Макс уже стягивал с себя худи. — Давай, Шарль. Голышом. Прямо туда. — Ты сумасшедший! Вода же ледяная! — Мы пили воду из луж на картинге в детстве, Леклер. Нас целовала весна. Ты боишься какого-то пруда? Это был вызов. А Шарль никогда не отказывался от вызовов Ферстаппена. Через минуту две кучи одежды лежали на траве. Шарль, худой, изящный, с идеальным рельефом мышц гонщика, поежился от холода. Макс замер на секунду, просто разглядывая его в тусклом свете луны. Внутри голландца все кричало от восторга. Все другие люди — женщины, мужчины, фанатки, супермодели — все они были «на любителя». А Шарль… Шарль был искусством. Макс схватил его за руку, и они вместе, громко крича от холода и адреналина, прыгнули в темную воду. «Мы голышом прямо в пруд, мы — пошлый прилюдный блуд…» Вода действительно обжигала холодом, но когда Шарль вынырнул, откидывая мокрые волосы назад, его тут же прижали к теплому телу Макса. Вода вокруг них пошла рябью. Макс держал его крепко, не давая замерзнуть, его губы находили губы Шарля в жадных, мокрых, почти отчаянных поцелуях. Это был чистый, пошлый, безумный блуд прямо под открытым небом Австралии, где любой случайный прохожий мог их увидеть. Но им было наплевать. Шарль обхватил ногами бедра Макса, чувствуя, как его собственное тело горит, несмотря на ледяной пруд. Каждое прикосновение под водой ощущалось острее. Макс вжимал его в себя, шепча между поцелуями: — Ты мой... Слышишь? Ты только мой. Я твоей маме Паскаль готов руки целовать за то, что ты есть. Шарль тихо стонал, закидывая голову назад, подставляя шею под горячие укусы Макса. Время действительно сошло сойти с ума: этот час казался им парой секунд, бесконечным мгновением, где существовали только холодная вода, горячие тела и безумный стук двух сердец, бьющихся в одном ритме. Они любили друг друга прямо там, в воде, отчаянно и неистово, смывая с себя остатки гоночного напряжения, давления контрактов и ожиданий миллионов людей. * Позже, когда они, дрожащие, но абсолютно счастливые, сидели в заведенной машине с включенной на максимум печкой, завернувшись в одно огромное полотенце, Шарль прижимался к груди Макса. Макс лениво перебирал его подсыхающие кудри. Его лицо все еще светилось той самой глупой, счастливой улыбкой. — Ослепителен, — тихо повторил Макс, целуя Шарля в висок. — Невозможно совсем не любить тебя. Шарль закрыл глаза, чувствуя, как внутри разливается абсолютное, концентрированное тепло. — Я знаю, Макс, — прошептал он, улыбаясь в темноту салона. — Я знаю.