окрасит небо самыми яркими красками

ночь обрекала сумерки, что слабо освещали улицы. молчание, ты и я. рука сделала взмах, словно художник проделывал ровный, отточенный годами штрих кистью. снова загробье. взгляд зеленых глаз, наполненных противными, сковывающими движения слезами, уткнулся на надгробие.  ты и я. ветер шелестел вокруг. казалось, осень только началась, вокруг улица готовится к предстоящей суровой зиме. а пальцы, которые словно еще вчера перебирали черные кудри, выпрямлившиеся перед полетом сережей, решивший укладывать волосы волной, застыли. дима, на самом деле, готов был принимать эти измены во внешности еще долго, вплоть до старости, если бы провод не оборвался.тот самый, короткий, на котором строилось все их взаимопонимание и поддержка. окуни свою руку краской, сделай новый штрих, чего ты ждешь? димино увлечение к рисованию, которое он не вспоминал с далеких школьных лет, приобрело новый смысл. пальцы отточено, почти профессионально теперь знали очертания контура облаков, к которым раньше матвиенко так внимательно приглядывался. тогда это была такая глупая мелочь, что позов даже не комментировал. щас - одно из немногих воспоминаний, которое он может сохранить на холсте. думаешь, попутно вращаясь, снова наткнусь на эту оплошь? грек редко позволял себе посещать кладбище, ибо вновь заставлять себя окунаться в эти противные воспоминания было невыносимо. ты не поверишь - я тоже скучал. по тому, как игриво ты качал небеса. холст окрасился голубым оттенком, смешиваясь с фиолетово-розовыми волнами. кисть ходила аккуратно, словно это она тут задавала ритм, а не чужие руки. прорисовывался объем облаков, который вскоре превратился в мягкое, напоминающиеся медведя, творение. и, может, завтра мы будем лучше, чем прежде. может, тогда переживем эту разлуку мы вместе? эта новость стала для многих жирной, безвозвратной точкой в подсознании. позов чудесно понимал, что ему не так уж и плохо, как могло бы быть, например, матери армянина. принимал ли эту новость дима с тем самым понимаем? ни за что.  взмах крыла, как огонь, пестро летел в атаку. и я, увы, не сдержал своего долга, резко кинулся я в пекла.  позов не знал подробностей. и совершенно не горел желанием их изучать. ему хватало коротких, но до жути внятных фраз, которые он выслушивал отрывками, ибо на тот момент ему совершенно было неважно чему стала причина произошедшего.  не раскаиваешься, не жалеешь. чего же мелечешь ты, глупый, один? на вопросы знакомых и близких дима отвечал хладнокровным молчанием, которое напряженно висело в воздухе и по итогу люди уходили ни с чем, так и не удосужившись узнать интересуемое. бывало отвечал кратко. отвечать-то, на самом деле, было нечего. позов отчетливо чувствовал, как с каждым собственным молчанием его душит осознание, что он, на самом деле, испытывает слишком много, чтобы просто демонстрировать или обсуждать это. настолько глубоко, что не распишешь ни одним литературным словом. я тоже, может, полюбил бы. если бы не качнул фезюляж, я б любил. дима каждый раз, посещая то до тошнотворности серое и мрачное место долго находится там не мог. знал. знал до боли в горле что происходило там, в стенах воздушного транспорта. просто разум, решивший сберечь последние нервные клетки, просто отказывался принимать подобное. запомнил где-то на задворках подсознания и этого, пожалуй, хватало. клялся в любви, читал монологи. я бы жил. просто так, для любви. из головы противно, как то самое стыдное воспоминание из школьных годов, которое ты пытался забыть, застывали детали и моменты. как сережа улыбался, как менялся из хвостика на голове в короткие волосы, отращивал в кудри и, казалось бы, буквально сегодня пришел с новой прической, которая состояла из прямых локонов, переходящие в волны. как сережа настойчиво не любил в блюдах помидоры и не предпочитал грибы. как с привычной ему задорностью ему удавалось довести позова до истерического смеха лишь одним глупым словосочетанием. эти моменты были чудесными, правда. но сейчас их хотелось забыть к чертям, как и человека, собственно. я разукрашу твое небо, поверь. отныне ты не откроешь мне дверь. осознание, казалось, до сих пор не настигло позова. то, что теперь мало кто будет подмечать в нем то, что, возможно, он сам в себе не замечал. уговаривать решиться на то, чего дима панически боялся. отнюдь около плеча никого не будет. не будет того яркого, крикливого, но в то же время острого на язык армянина. не будет того, кто приехал бы к нему в больницу. вся жизнь словно покончена. хотя так и случилось. жизнь оборвалась. дима, конечно, продолжит существовать и без него. но та жизнь, которая неслась бурей между ними, создавая ту вязкую, почти окутывающую в объятия атмосферой и ощущениями теплотой в солнечном сплетении, уже никогда не будет вновь. она оборвалась. резко и бесчеловечно. как и сердцебеение сережи. дима не хотел бы знать что ощущал и о чем думал его ненаглядный, кучерявый армянин. достаточно было одной, отчаянной надежды - сережа разукрасит его небо. обязательно. ибо если нет, диме придется разукрасить ее самому. и эти краски, что протекали между ними годами знакомств, теперь приобретут форму и цвет на холсте димы, который он одним из вечеров поставит на тумбу. может, она запылится. может, дима о ней забудет. но пока есть воспоминания, готовые нас щипать прямо за нос - тогда и краски будут намного ярче, чем когда либо.