***
26 мая 2026 г., 20:07
Тёмные волны накатывают на берег, в этот раз не принося за собой ничего, кроме морской пены. Ночью океан такой холодный, пронизывает до дрожи, стоит опустить в него усталые ноги. Но только в это время здесь нет людей и нет любопытных (разочарованных?) взглядов, устремлённых к молодому марэбито. Токисада обхватывает плечи, сжимаясь от холодного порыва ветра. Он собирается покинуть пляж, но вдруг слышит тихие шаги по песку и ощущает чьё-то едва уловимое присутствие. Тревога сменяется любопытством, когда он видит невдалеке невысокую, хрупкую фигурку человека, укрытого чёрной накидкой. Прежде юноше не доводилось видеть на пляже других людей по ночам, да и зачем кому-то ещё приходить сюда так поздно? Ведомый любопытством, Токисада наблюдает со стороны за таинственным человеком, ощущая лёгкий стыд. Как же неловко будет, если незнакомец заметит, что он следит за ним!
И это всепоглощающее ощущение неловкости становится лишь сильнее, когда ветер срывает капюшон с головы человека. Длинные серебрянные, почти белые в свете луны, волосы развеваются на ветру, и девушка неторопливо поправляет пряди, упавшие на лицо. С тихим плеском волны касаются её тонких ног, и незнакомка, чуть склонив голову к плечу, опускается на корточки, подбирая с песка какой-то предмет, напоминающий косточку — с такого расстояния Токисада не мог разглядеть. Но вот радостную улыбку и то, как ярко сияли глаза девушки при виде её находки, он увидел достаточно отчётливо.
Он стоит недостаточно близко, чтобы в полной мере рассмотреть черты её лица, но вид одинокой, загадочной фигуры, окутанной лунным светом, казалось, заворожил его. Понимал, что следует уйти, понимал, что глядеть так пристально и открыто неприлично. Но не мог отвести от неё взгляда.
«Она напоминает призрак,» — проносится короткая мысль, и отчего-то такая ассоциация ничуть не пугает. — «Очень красивый призрак…»
В её тихой поступи, задумчивом, меланхоличном взгляде, устремлённом вдаль, к линии горизонта, и хрупкой фигуре, изящество которой не скроешь безразмерным плащом, и правда чувствуется нечто эфемерное.
Точно она не принадлежит этому миру.
Запоздало приходит осознание: её и не должно быть здесь, на поверхности. Цвет волос ясно выдаёт в ней Верси.
Но Токисада не успевает развить эту мысль — едва слышный, но столь отчётливо звучащий в ночной тишине удар подошвы о камень выдаёт его присутствие, и незнакомка, вздрогнув, оборачивается.
Застигнутый врасплох, Токисада убегает, точно пойманный на месте преступления.
Она не могла его узнать: вряд ли в Ёми он настолько известен. И возможно, в темноте она не успела даже лица его разглядеть. Он надеется на это, но отчего-то сами эти мысли вызывают стыд.
Как глупо.
Он не сделал ничего плохого, лишь по случайности оказался на том пляже в то же время, что и она. Всего лишь неудачное совпадение. Как и то, что волны вынесли на берег Тэнгу именно его, а не кого-то другого.
***
Капли воды падают с коротких мокрых каштановых волос, оседая на влажных плечах. Токисада проводит пальцами по шее, хмуро глядя в запотевшее зеркало. Шрам на горле всё также отчётливо заметен, ни в коей мере не поблёк, сколько бы целебных ван он не принял. Точно клеймо, всякий раз напоминающее о его грехах. Юноша поспешно одевается и покидает комнату. Наслаждаясь любимым мятно-шоколадным мороженным в Сикиндзё, он пытается отвлечься от неприятных мыслей, то и дело досаждающих после каждой бесплодной попытки избавиться от этого напоминания о прошлом, чёткой линией высеченного на шее. Но стоит этим мыслям уйти, как в памяти проносится образ незнакомки, и ложка с мороженным застывает у самых губ. — По ком ты так печально вздыхаешь? — раздаётся рядом голос Ёсуги, и Токисада поднимает взгляд, только теперь заметив подошедшего к нему хозяина бани. — Неужели влюбился? — с лукавой улыбкой спрашивает мужчина. — Ничего подобного! — поспешно отрицает юноша. — Нет, ну правда, не смотри на меня так. Я ведь… даже не знаком с ней, так с чего бы влюбляться? — Любовь с первого взгляда отнюдь не редкое явление, — не то с пониманием, не то с усмешкой кивает Ёсуга и садится напротив Токисады. — Так и кто же эта счастливица, если не секрет? Он не особо и хочет говорить об этой короткой и неловкой встрече на пляже, но и утаивать это от друга казалось не слишком правильным. К тому же Ёсуга знает практически обо всех жителях Ёми и, возможно, о ней ему тоже что-то известно. — Это не влюблённость, — повторяет он, завершив свой рассказ, — просто интерес. Мне любопытно, почему девушка из Ёми была на поверхности, да ещё и ночью? Было в ней что-то необычное. И то, как она смотрела на океан… — Токисада обрывает фразу, не зная, какие подобрать слова. Он не мог забыть взгляд незнакомки, устремлённый к горизонту, полный неясных, нечитаемых эмоций. И совершенно нелепую мысль, в одно мгновение пронесшуюся в голове и тут же отброшенную за своей абсурдностью: «возможно ли, что она тоже марэбито?» … возможно ли, что она такая же чужая на этом острове, как и он? — Это и забавно, и печально, — качает головой Ёсуга и делает глоток персикового чая, вновь поднимая взгляд к Токисаде. — Видишь ли, в твоей таинственной незнакомке и правда есть нечто необычное… — и хотя он смотрит с непонятным сочувствием, его губы непроизвольно растягиваются в улыбке, точно он едва сдерживает смех. — Начать с того, что она — это он. — Что ты имеешь в виду? — Только лишь то, что ты заворожённо наблюдал, а после лелеял сладкие грёзы о прекрасной девушке, даже не подозревая, что она парень, — разводит руками Ёсуга, всё так же мило улыбаясь. — Да не лелеял я никаких фантазий! Но неужели и правда?.. Такая красивая девушка — не девушка? Поставив на стол чашку с почти допитым чаем, Ёсуга переводит к юноше задумчивый взгляд аметистовых глаз и неспешно рассказывает ему обо всём, что знает о загадочном незнакомце. «Химука,» — мысленно произносит Токисада его имя, и на душе разливается теплом радостное понимание того, что «девушка-призрак» всё же не была лишь мимолётным видением. Он приступил к работе гробовщика незадолго до того, как Белая дева начала свои поиски супруга, и поскольку юноша крайне замкнут и необщителен, о нём даже Ёсуге мало что известно. — Оно и к лучшему, что Химука — парень. Он — Верси. Будь он девушкой… Если бы ты влюбился, сам понимаешь, к чему бы это привело, — с непривычной серьёзностью говорит Ёсуга, предостерегая. Но нет нужды напоминать — Токисада не настолько наивен, чтобы думать, будто законы острова не распространяются на марэбито. Не настолько наивен, чтобы снова пытаться изменить укоренившийся порядок. Шрам на шее всегда напоминает о бессмысленности таких попыток.***
Химука тоже любит искать предметы, выброшенные волнами на берег — и это кажется удобным поводом завязать с ним знакомство. Списать свой интерес на общее увлечение куда проще, чем раскрыть настоящую причину — такую смутную и неясную в полной мере даже себе самому. В конце концов, стоит ли полагаться на интуитивные догадки, не имеющие под собой ни единого логичного аргумента? «Если он и правда марэбито, то почему об этом никто не знает? И как вообще ему удалось это скрыть?» Стоит ли доверяться этому необъяснимому желанию сблизиться с ним? Это не романтическое влечение, нет, — только в этом Токисада практически уверен, — это что-то совсем другое. Что-то, чего он и сам понять не может. Наблюдать издалека, словно преследователь, так стыдно, потому, когда Токисада вновь видит его на берегу, заставляет себя побороть неуверенность и решает в этот раз познакомиться с ним. Он хочет подойти к нему, но Химука, заметив его, отворачивается и уходит. Слишком быстро, точно торопится скорее покинуть пляж. Токисада тоже ускоряет шаг. На мгновение Химука оборачивается, после чего пытается убежать. «Кажется, он и правда решил, что я преследователь,» — смущённо думает Токисада, осознавая, в сколь нелепую и неловкую ситуацию сам себя поставил, погнавшись за юношей поздно вечером по безлюдному побережью. Но не успевает он остановиться и отказаться от своей затеи, как слышит короткий вскрик и видит, как Химука падает наземь, споткнувшись о корягу, торчащую из песка. — Прости! Клянусь, я не хотел тебя напугать! Я только… ну… — торопливо оправдывается Токисада, подбежав к нему, и чувствует себя так глупо. Стоило сразу догадаться, как будут выглядеть его действия со стороны. — Ты в порядке? — спрашивает, нерешительно протягивая руку сидящему на песке и смотрящему едва ли не затравленно юноше. — Зачем ты бежал за мной? — тихо спрашивает Химука, переводя взгляд с протянутой ему ладони на лицо Токисады, и поднимается сам, отходит на пару шагов, крепче прижимая к груди до этого выпавший из рук череп и всё так же настороженно смотрит на парня перед собой. — Я просто… хотел познакомиться. Хотел подружиться с тобой, — неуверенно отвечает он, — раньше я уже видел тебя здесь, заметил, что ты тоже любишь гулять по пляжу и искать разные интересные вещи, вот и подумал, что мы похожи. Подумал, что было бы здорово стать друзьями. — Подружиться… со мной? — спрашивает так удивлённо и смотрит с непониманием, неверием, возможно, даже страхом. Наверное так смотрят на неизведанные ранее формы жизни или на новые изобретения, устройства, о существовании которых прежде никто не мог и помыслить. — Зачем? У меня ничего нет, и цвет неприятный… Я ничего не смогу тебе дать. Токисада хмурится, услышав его тихий, печальный ответ. Неужели дружба — это нечто такое, за что обязательно нужно что-то давать взамен? Или юноша расценивает себя столь низко, что полагает себя обязанным платить кому-то за желание быть с ним рядом? — Каждый заслуживает счастья, — говорит Токисада, с непоколебимой уверенностью глядя ему в глаза, — Бог любит всех в равной степени.***
Поначалу Химука держится с опаской, тихо наблюдает за ним и говорит очень мало. Но не избегает встреч, лишь неуверенно спрашивает иногда: «ты ещё придёшь?», и едва заметно улыбается, когда Токисада отвечает простое «до завтра». Он напоминает испуганного котёнка, брошенного хозяевами, — эта ассоциация и умиляет, и смущает, но Токисада точно знает, что не решится сказать об этом Химуке. Он чувствует, как дистанция между ними пусть и совсем неуловимо, но сокращается с каждым днём. С каждой встречей, с каждым разговором. Токисада всегда хотел быть ближе к Богу. Чувствовать себя причастным к чему-то высшему. И играя роль посланника небес, надеялся однажды в действительности стать им, принести не ложное, но истинное спасение своему народу. В той жизни роль избранного не тяготила или, по крайней мере не так, как здесь, где словно по насмешке судьбы игра обратилась реальностью. И люди снова ждут от него того, чего он не в силах дать им: не ему, простому смертному, творить чудеса. Прежде он не понимал, но теперь осознаёт это с болезненной ясностью. Да только бежать от бесплодных ожиданий, заметных в каждом взгляде, некуда. Но рядом с Химукой он не чувствует себя избранным, нет — лишь обычным человеком. И это чувство непринуждённости так подкупает: нет нужды всякий раз изображать радость и довольство, нет нужды чему-то соответствовать. Нет нужды приносить кому-то чудо. Химука примет его любым и не осудит. Возможно, только он один — не осудит. Он хочет в это верить, пусть и не находит решимости рассказать о своём прошлом. Но это нормально. Токисада прекрасно это понимает, ведь и Химука не спешит рассказывать о себе, а значит, на то есть причины. Они говорят о разных незначительных пустяках, обсуждают находки, преподнесённые волнами, Токисада любит рассказать о вкусных блюдах в Сикиндзё, о жизни в Зелёной касте, и больше всего — о своей Родине за океаном. И всякий раз, когда они говорят о Японии, Токисаде не даёт покоя мысль, что Химука тоже был там — слишком много он знает того, чего рождённые на Тэнгу знать не могут. Но, возможно, он и правда прочитал об этом из книг. Это кажется самым очевидным объяснением, но и оно разбивается об единственный факт: такая роскошь, как книги, практически недоступны жителям Ёми. Образование на острове открыто лишь для элит чистых цветов, даже Ко и Оцу не могут себе его позволить, что уж говорить о Верси? Но будь Химука марэбито, разве оказался бы он в низшей касте? Разве стал бы заниматься самой презренной работой, принимая на себя ненависть и насмешки жителей острова? Или может, подобная участь и ждёт марэбито, не способных исполнить своё предназначение? — Я бы хотел встретиться с Владыкой Хируко, — задумчиво говорит Токисада, наблюдая, как золотисто-оранжевые краски заката играют в небе. Химука смотрит на него чуть удивлённо, ветер треплет его длинные серебрянные волосы. — Зачем? — наконец, спрашивает он. — Мне кажется, я оказался на Тэнгу по ошибке, — с грустной улыбкой признаётся Токисада, не отводя взгляда от внимательных серых глаз, устремлённых к нему, — Магистр Дзигэн избавил Красную касту от проклятия, господин Доума создал солнечную связь и спас Тэнгу, а я… У меня нет ни особых знаний, ни магических сил. Я ничего не могу сделать для острова. Какой же из меня марэбито? Вот я и подумал, может быть, Владыка Хируко смог бы сказать мне, для чего я здесь? Какое же чудо я должен совершить? Или хотя бы… — он на миг замолкает и отводит взгляд, — хотя бы отправить меня назад, в мой мир. Он ведь Бог, ему это наверняка по силам. Возможно, Токисаде лишь показалось, что пальцы юноши чуть дрогнули и он сильнее сжал в руках череп. Возможно, тень грусти на лице Химуки ему лишь почудилась. — У такого понятия, как «чудо» есть разные значения, — чуть погодя отвечает Химука, и Токисада не может понять, что кроется за его загадочной, мягкой улыбкой, — я думаю, ты уже совершил чудо, пусть сам этого пока не понимаешь. Он подходит ближе к Токисаде и с непривычной смелостью берёт его за руку. — Волны приносят то, что ищет человек. Ты оказался здесь не случайно, я уверен. Нет… Я точно знаю это.***
Берег Мёртвых считается осквернённым, проклятым местом, куда никто не решается приходить, точно стоит ступить на эти земли, и непременно обрушишь на себя страшное проклятие. Прежде Токисада ни за что не отважился бы отправиться туда, не желая навлечь на себя ненависть духов. — Неужели ты и правда живёшь здесь? — спрашивает он, выходя из экипажа и с тревогой наблюдая, как повозчик спешит покинуть это гиблое место. Химука кивает в ответ и, сняв капюшон, направляется к небольшому дому, больше напоминающему ветхую хижину. Открыв дверь, он нерешительно пропускает Токисаду. — Тебе не страшно? — неуверенно спрашивает, не поднимая взгляд на своего гостя. — Нет, с чего бы? У тебя по-своему уютно, — отвечает юноша, рассматривая кухонную утварь, мягкую ухоженную шкуру, заменяющую ковёр, камин, где тёплым светом мерцает огонь, и большие кости животных, украшающие стены. — Но тебе самому не страшно жить в таком месте? Ты ведь знаешь, что говорят про это побережье? — Проклятое и осквернённое… Оно как раз подходит такому, как я, — пожимает плечами Химука. И Токисада сжимает руку в кулак, не в силах подавить эту вспышку злости. Но не на Химуку злится, просто воспоминания об услышанном на площади не дают покоя. Воспоминания о жестоких словах и оскорблениях, злых взглядах, брошенных в сторону его самого близкого друга. — Ты не должен слушать этих идиотов. И не должен сам думать так о себе, — сдавленно говорит он. — Прости. — Токисада широко распахивает глаза, когда юноша подходит к нему и осторожно касается его щеки, мягко смахивая слёзы с его ресниц. Только в этот момент осознавая, что плачет. — Из-за меня тебе больно. — Ты не виноват. Ощущать его трепетные, почти невесомые прикосновения так приятно, и Токисада подаётся навстречу его прохладной руке. Странное желание обхватить узкую кисть юноши и поцеловать его тонкие пальцы, пугает, никогда прежде он не испытывал подобного. Никогда прежде так сильно не желал обнять кого-то, и сердце не стучало так гулко и быстро даже при коротком, незначительном прикосновении, даже когда он просто держал Химуку за руку. — Это не твоя вина. Но когда кто-то говорит плохо о тебе, я чувствую себя так, будто это меня оскорбляют. Сегодня на площади, когда те подонки говорили о тебе, мне захотелось выхватить катану и… Но потом я вспомнил, что у меня больше нет катаны, — Токисада неловко смеётся, но дрожь в голосе с головой выдаёт его волнение. Это ненормально — чувствовать себя так рядом с ним. Ненормально. Ведь Химука не девушка. И Токисада сам понять не может, когда, в какой момент его чувства стали такими… неправильными? Во время их разговоров, Химука всегда больше слушает, чем рассказывает сам. Но когда Токисада начинает спрашивать о его коллекции, с любопытством разглядывая кости, особенно большой череп буйвола, висящий над камином, глаза юноши словно загораются, он улыбается, точно ребёнок, желающий похвастаться своими любимыми игрушками, и воодушевлённо рассказывает о каждой найденной косточке: как он нашёл её и какому животному она принадлежала. И когда Токисада спрашивает, почему ему так нравятся кости, Химука отвечает быстро, не задумываясь, точно ответ очевиден. — Они красивые, — радостно улыбается он, — а ещё… У каждой своя история. Каждая принадлежала когда-то живому существу и несёт в себе отпечаток его воспоминаний. — Юноша садится рядом с Токисадой у камина и притягивает череп к груди, бережно обнимая. — Иногда, когда я смотрю на кости, мне нравится представлять, какая жизнь была у этих животных. Они словно рассказывают мне о себе, и до нашей встречи были моими единственными собеседниками. Последние слова звучат так пронзительно грустно, болезненной тяжестью оседают в душе, и Токисада берёт Химуку за руку, ненароком отмечая, какой тонкой и изящной выглядит кисть юноши в его крепкой, привыкшей держать катану, руке. — Теперь у тебя есть я. И я всегда буду рядом. Токисада чувствует, как едва уловимо вздрагивают пальцы юноши, и когда Химука смотрит на него, точно желает что-то сказать, он сам отвечает на так и не озвученный вопрос: — Потому что я люблю тебя. Признание срывается с его губ так легко и естественно, лишь секундой спустя Токисада осознаёт неуместную смелость сказанных слов. Вот только повернуть назад уже не может, как и не может обратить сказанное в шутку. Это не было шуткой. Не было ошибкой. Тишину нарушает лишь треск горящих поленьев в камине, и это безмолвие заставляет нервы натянуться тугой тетивой. Пугает. Удручает. Услышав судорожный всхлип, Токисада взволнованно смотрит на Химуку, осторожно касается его щеки, влажной от слёз, и заставляет поднять голову. Юноша смотрит на него с неверием и болезненной, хрупкой надеждой, нервным жестом хватается за ткань его кофты. И в глаза заглядывает так отчаянно, словно боится, что Токисада в этот же миг развернётся и уйдёт. — Но я же… ничего… ничего не смогу дать тебе… — Химука говорит сдавленно, точно каждое слово даётся с трудом, точно болезненная тяжесть скорби внутри заставляет задыхаться, слёзы текут по бледным щекам, и он уже не в силах их сдерживать. — Ни семью, ни детей. Я ведь даже не могу… Эта оболочка всего лишь… — его фразы звучат обрывисто, и Токисада не может понять в полной мере, что именно он хочет ему сказать. Возможно, он имеет в виду, что не сможет подарить ему счастья, потому что он не женщина? Если причина только в этом… — Это неважно, — Токисада притягивает его к себе, обнимает так крепко, как уже очень долго мечтал обнять, и сердце бьётся так гулко, точно готово вот-вот вырваться из грудной клетки, когда он ощущает дрожь хрупкого, худого тела под своими руками. — А я… тебе нравлюсь? Ты позволишь мне быть с тобой? — Пожалуйста… останься со мной, — шепчет, прижимаясь сильнее, точно пытаясь ухватиться за спасительную нить. Возможно, и не любит. Возможно, лишь пытается сбежать от одиночества. Но нуждается. Когда Токисада смотрел в печальные серые глаза, блестящие от слёз, застывших на длинных ресницах, понял, что нужен ему. Даже если это не любовь, даже если всего лишь зависимость, порождённая долгой изоляцией. Быть нужным, быть принятым — этого достаточно. — Можно тебя поцеловать? — неуверенно спрашивает, ласково пропуская между пальцами мягкие серебрянные пряди его волос, и радуется, что сейчас Химука не видит его пылающего от смущения лица. Юноша застывает, точно каменное изваяние в его руках, но не отстраняется, утыкается носом в его шею и через какое-то время, наконец, решившись, едва заметно кивает. — Если тебе будет неприятно или страшно, можешь ударить или оттолкнуть меня, обещаю, я не разозлюсь и никому не скажу, — чуть отстранившись, Токисада заглядывает в его глаза, наблюдая тихое тепло с отблесками лёгкой тревоги на дне серых омутов. Он нежно касается мягкой, всё ещё влажной щеки, любуясь тонкими, женственными чертами его лица, невесомо проводит пальцем по чуть приоткрытым чувственным губам, склоняясь ближе. И Химука сам подаётся навстречу, целует робко, неумело, но так искренне. Лаская его губы своими, прижимая к себе податливое тело, Токисада понимает, что никогда прежде не желал никого так же сильно, так же страстно. Даже если он фальшивый марэбито, даже если ему нет места на острове, он смог найти свою тихую пристань здесь, рядом с ним, разделяя одно одиночество на двоих.***
«Химука — Верси. Не забывай об этом.» Он помнил. На протяжении долгих дней. Пока этот факт не утратил значение, побеждённый эмоциями, совладать с которыми он был не в силах. Если б мог он повернуть назад, то никогда не признался бы ему в своих чувствах, никогда не перешёл грань допустимого. Если б мог повернуть назад, то не стоял бы сейчас перед Кананом, и не чувствовал, как земля уходит из-под ног, и её холодные комья медленно сыплются на него, заживо погребая. Песочный замок рушится под натиском суровой реальности. — Никогда бы не подумал, что у тебя такой дурной вкус, — с напускным сочувствием качает головой молодой глава Оранжевой касты, — завести роман с этим осквернённым мальчишкой из Ёми… Ты мог выбрать и кого получше. Они одни в Эбисуро. По крайней мере, Канан его в этом заверил, ведь и ему свидетели этого разговора не нужны. Токисада уже не так наивен, как прежде, и знает слишком хорошо: Канан — не тот, кому можно доверять, не тот, кого можно, как раньше, считать своим приятелем. Но и ненавидеть или презирать его не выходит, ведь он был одним из первых людей на острове, кто предложил ему дружбу, пусть и руководствовался исключительно личной выгодой. И как бы он не отрицал, где-то в глубине души жила смутная зависть и восхищение этим мужчиной. Обладай он сам таким же острым умом и лисьей хитростью, наверняка в прошлом, в Японии, его революционные замыслы не потерпели бы провал. Не будь он глупым, идеалистичным юнцом, ведомым слепой верой, всё, абсолютно всё могло сложиться иначе. И люди, следовавшие за ним, сейчас не гнили бы в могилах. — Ты ведь не первый день на Тэнгу и прекрасно знаешь о хадзуси, — лукаво улыбается Канан, но в глазах лишь холод с нотками презрения. — Разумеется, знаю. Но я не понимаю, с чего ты решил, что у меня с ним такие отношения? Он же парень в конце концов! Мы просто друзья. Или здесь даже дружить с «неподходящими» цветами запрещается? Мужчина тихо смеётся и устало опускается на стул. — Ты так мило его защищаешь, — замечает он, чуть прищурившись, — но будь он девушкой, вас давно бы сдали военным. Пока что на вас не обратили внимания именно потому, что вы оба парни. Вот только… как долго вы сможете оставаться вне подозрений? Вопрос, несомненно, интересный. Токисада сжимает кулаки и смотрит в оранжевые глаза напротив, пересиливая желание отвести взгляд, пересиливая желание уйти отсюда как можно дальше. Канан прав. Вот только осознавать это невыносимо. — Тебе пророчили место главы Зелёной касты. А ты так просто упускаешь такую возможность, и ради чего?.. Совсем как мой брат… — мрачная усмешка искажает тонкие черты его лица. Это шантаж. Токисада понимает это предельно ясно. Канан может в любой момент опубликовать статью, раскрывающую его отношения с Химукой. И даже будь это ложью, большинство людей на острове верят всему, что он пишет в своих газетах. Общественность поверит, а военные с радостью схватят и казнят ненавистных нарушителей кастовой системы. — Чего ты хочешь? — хрипло, сдавленно спрашивает Токисада. И получает предсказуемый, пугающий ответ: — О, я всего лишь хочу вернуть нашу дружбу. Хочу, чтобы ты снова посещал наши собрания и был вместе с нами сейчас и в дальнейшем. Поверь, тебе это выгодно, ведь ты тоже принадлежишь к Вторичному цвету. И ты тоже хочешь изменить остров к лучшему, не так ли? — Я… Вряд ли Канан и другие заговорщики из Вторичных цветов планируют открытое восстание, скорее будут действовать окольными путями, и становится не по себе от того, что это успокаивает. Всё равно кто-то умрёт, иначе и быть не может. Но хотя бы жертв будет меньше. Меньше, чем тогда, в Японии. … не соглашайся. Уйди. Не повторяй ошибок прошлого. Не ведись на его речи. Повторяет себе снова и снова, понимая, на что подписывается, понимая, к каким последствиям это приведёт. — Будет так печально, если этот мальчик умрёт из-за тебя… Канан мягко улыбается, проницательно глядит в его глаза, протягивая руку в дружеском жесте. И Токисада падает — в бездну или в самые глубины ада? — он и сам не знает. Лишь осознаёт, что только что заключил сделку с дьяволом.***
Ночью Берег Мёртвых так же безлюден, как и днём, но раскинувшаяся цветочная поляна кажется ещё прекрасней, озарённая лунным светом. Хотел бы он провести здесь время с Химукой, разговаривать с ним обо всём на свете, держать его руку в своей, вплести цветок в его мягкие длинные волосы. … хотел бы, чтобы эта чёртова кастовая система, не позволяющая людям свободно любить друг друга, просто исчезла. Ему не следовало снова приходить сюда. Не следовало надеяться на встречу с ним. Не следовало вновь подвергать его опасности. Токисада сознательно избегал его почти месяц, но теперь в этом нет нужды. Принятое решение давит, сокрушает, и каждая мысль об этом снова и снова приносит смятение в душу. Но это единственный выход. В конце концов, он сам загнал себя в ловушку. Он сжимает руку в кулак и несколько секунд в нерешимости смотрит на закрытую дверь перед собой. Судорожно сглатывает и пытается унять дрожь. Обещал всегда быть рядом. Но нарушил слово. Чего ещё ждать от труса и лжеца? Мерзко. Осознание предательства душит и раздирает изнутри. Но пагубное влечение, обречённая привязанность или может, всего лишь эгоизм, подталкивает вперёд, и он стучит в дверь. Химука открывает быстро, не проходит и нескольких секунд, и смотрит так радостно, пропуская в свой дом, точно и не было этой долгой разлуки. Точно Токисада и не сторонился его столько недель подряд. Невыносимо смотреть в его сияющие серые глаза, невыносимо видеть такую дорогую, мягкую, невинную улыбку. И осознавать, что предаст снова. — Извини, что так долго не приходил… — с трудом выдавливает эти слова, и не находит сил встретиться с его взглядом. — Ничего страшного, ведь сейчас ты здесь. Побыть с ним ещё немного. Как прежде поболтать о всяких пустяках, сидя у камина и склонив голову на хрупкое плечо. Как прежде погулять вместе по пляжу в поисках интересных вещей, выброшенных океаном. Как прежде уже ничего не будет. — Прости, ты не обязан отвечать, я понимаю, ты был занят… Мне жаль, это наверное выглядит, как навязчивость, но я… Я переживал. У тебя что-то случилось? — торопливо, взволновано говорит Химука, с тревогой глядя на него, нервно сцепив пальцы в замок. Токисада не отвечает. Резко подавшись вперёд, хватает за тонкое запястье, притягивает к себе, крепко обнимая, и Химука успевает лишь удивлённо выдохнуть, прежде чем Токисада впивается отчаянным поцелуем в его губы. Оглаживает руками узкую спину, ощущая под пальцами хрупкие позвонки и рёбра, почти до боли прижимает к себе. Запомнить. Каждый изгиб его тела, каждый рваный вздох, каждый смущённый взгляд из-под длинных опущенных ресниц, каждое робкое прикосновение. Запечатать в памяти эти драгоценные моменты. Стать ближе. Как можно ближе к нему. Вот только… … он так и не решился рассказать о своём прошлом, а теперь и смысла в откровениях больше нет. И сам так и не узнал больше о нём, в своём стремлении к тактичности упустив возможность стать ближе по-настоящему. — Это на прощание. Он проводит рукой по мягкой щеке Химуки, запоминая ощущение его прохладной кожи под своими пальцами, и отстраняется. — Почему?.. Токисада сжимает руку в кулак, услышав дрожащий шёпот, и отворачивается. Он ждёт слёз или пощёчину и, по правде, хочет, чтобы Химука ударил его. Это будет правильно, заслуженно. Лишь малая часть наказания за разбитое вдребезги доверие. Токисада собирается уйти, когда тонкие пальцы цепко хватаются за ткань его накидки, и неожиданно спокойный голос Химуки заставляет обернуться. Он не плачет и не злится, лишь внимательно, с укором смотрит на Токисаду и разочарованный вздох срывается с его губ. — Ты снова связался с Кананом? — Что?.. — Не верь ему. И держись от него подальше. Этот человек принесёт тебе лишь несчастья. Его голос звучит на удивление твёрдо и строго, точно он отчитывает провинившегося подростка, и это так непохоже на его привычную неуверенность. — Знаю, — нерешительно отвечает Токисада, пристыженно глядя в сторону, боясь столкнуться с таким незнакомым холодным и жёстким взглядом возлюбленного. Впервые рядом с Химукой он чувствует себя младше и слабее, и это непонятное ощущение приводит в смятение, в который раз напоминая, что за всё время, что они провели вместе, он так и не узнал лучше человека, которого так полюбил. — Я не стану участвовать в его интригах. Я решил вернуться в Японию. Юноша застывает в оцепенении и крепче, почти намертво стискивает его накидку, не желая отпускать. — Но это же… Это самоубийство! Никто не может переплыть через тот водоворот! — Ну, может, мне повезёт? — горько усмехается Токисада, мягко высвобождая ткань из-под крепкой хватки, и притягивает тонкие пальцы к губам, касаясь последним поцелуем. — Прекрати… Что он тебе наговорил? Зачем?.. Зачем всё это? — Потому что не хочу твоей смерти. Нас обоих казнят, как хадзуси. Но если я уйду, ты будешь в безопасности. Это единственное, что я могу сделать. — Постой! Пожалуйста, выслушай меня! Тебе не нужно волноваться об этом, меня никто не казнит. Пальцы на миг неуверенно застывают над дверной ручкой, но Токисада качает головой, смиренно опустив плечи. — Ты сам не понимаешь, что говоришь. Он быстро уходит, тут же срываясь на бег, не разбирая дороги из-за слёз, застилающих взор. «Предатель. Как ты мог вот так оставить его?» — собственный голос раздаётся в голове, обвиняя, обличая, и сколько бы он не убеждал себя, что не было иного выхода, это кажется лишь отговоркой. Безнадёжной попыткой прикрыть собственную трусость. Умереть легче, чем бороться до конца. Всё было бы иначе, если бы на кону стояла только его жизнь. Смерть пугает, снова и снова заставляя вспоминать, как это было тогда. Как лезвием катаны отсекло его голову. Вместе с этими воспоминаниями приходит и фантомная боль в шее, точно шрам горит огнём, точно лезвие в этот самый момент режет его плоть. И юноша падает на колени, зажимая руками горло, будто пытаясь закрыть кровоточащую рану. Умирать будет больно. Умирать всегда больно. Но хотя бы он будет жить. Этого достаточно. Пусть хотя бы с ним всё будет в порядке. Устремляя усталый взгляд вперёд, Токисада наблюдает лишь бескрайний океан, в который раз задаваясь вопросом: возможно ли вернуться назад или всё же его ждёт неминуемая гибель в водовороте на краю мира? Тэнгу пестрит многоцветьем красок. Но его Родина окрашена алым — цветом крови невинных, проливаемой изо дня в день, и серо-коричневым — цветом грязи, где прозябает угнетённый народ, и холодными комьями могильной земли, смешивающейся с костями умирающих от голода. Он должен был спасти свой народ, но вместо этого привёл их к смерти. Он возложил спутников и собратьев на алтарь своей веры, но отрекшись от своего бога, отрёкся и от тех, кто последовал за ним, поведясь на красивые обещания рая. Он должен был оказаться в аду, так почему же океан принёс его на этот остров? Не паталака это, а скорее чистилище. Значит, его долг — здесь искупить свои грехи? Потому Владыка Хируко и позволил ему ступить на эти земли? Если он пожертвует собой ради любимого, станет ли это искуплением? Простит ли тогда Бог его грехи? Услышит ли его молитвы? Но его Бог был слеп к страданиям народа и всегда оставался безмолвен, сколько бы Токисада не взывал к нему. Сколько бы не молил о спасении.***
Вместе с рассветом приходит и неожиданная весть, от которой всё внутри скручивается болезненным узлом и дыхание перехватывает. Дрожащей рукой он кладёт в сумку баночку с ядом, но понимает — тот уже не пригодится. И если бы он решился уплыть ночью, сейчас ему не пришлось бы смотреть на послание из Исянатэна. Возможно, поняв, что Токисада не станет с ним сотрудничать, Канан опубликовал разоблачающую статью или щедро поделился новостью с кем-то из информаторов. Но те всегда доносят о хадзуси военным, и лишь в самых редких случаях доходит до суда. Сначала казнь, потом — судебное разбирательство. Законы в отношении хадзуси всегда отличались особой «справедливостью». Токисада — марэбито, и это могло стать причиной, почему его не казнили сразу. Но если об их связи стало известно, если военные уже схватили Химуку, к нему они не будут столь же милосердны. … возможно, он уже казнён. Стоит подумать об этом, и бросает в дрожь, юноша нервно хватается вспотевшей ладонью о стол, опирается на него, не в силах удержаться на ногах. Прижимает ладонь ко рту, лишь бы подавить отчаянный крик, так и рвущийся наружу. … из-за тебя. Это всё твоя вина. Ты захотел с ним подружиться. Ты признался ему в любви, хотя знал, прекрасно знал законы острова. Он судорожно сжимает в руке письмо и пытается собраться с мыслями, успокоиться, не дать панике свести с ума. Не думать. Только не думать о самом страшном, что может (или могло уже?) произойти. В письме ничего не сказано о причинах вызова в Исянатэн. Он пытается ухватиться за слабую надежду, что его вызывают в суд не потому, что он нарушил главный запрет на острове. Не потому, что он, принятый в привилегированную Зелёную касту, полюбил человека «недостойного» цвета.***
Последний раз он был в Исянатэне, когда получал свой цвет. Величие высоких белых мраморных стен и большого зала повергало в священный трепет. Это место одновременно напоминало и храм, и королевский дворец. И стоя в тот день перед тремя главами, Токисада особенно ясно ощущал неуместность собственного присутствия. Точно не в праве был находиться там. Но вопреки ожиданиям, главы были приветливы к нему и приняли на острове со всем радушием. Но глядя на закрытую фусуму за их спинами, Токисада задавался вопросом: почему сам Создатель острова, Владыка Хируко, не сказал ни слова? Потому что он, отрёкшийся от своего Бога в другом мире, был недостоин услышать его голос? Или потому что Бог Тэнгу отнюдь не был рад присутствию Токисады на его землях? И сейчас, стоя в зале суда, наполненном тревожной тишиной, он предельно ясно осознаёт: Бог не придёт ему на помощь. Как и тогда, в замке Хара, спасения ждать неоткуда. Тревога липким холодом проходит по спине, беспокойные мысли, точно стая насекомых, беспорядочно роятся в голове, и сердце набатом стучит, кажется, так громко. Перед ним стоит лишь глава Жёлтой касты, и Токисада чувствует, что готов согнуться под его тяжёлым взглядом. Будь здесь вместо него магистр Дзигэн, ему, возможно, было бы спокойней хотя бы на самую малость. Он не понаслышке знает, сколь суров Доума, и встречаться с ним лицом к лицу испытание не из лёгких. Особенно сейчас, когда юноша ждёт вынесения приговора, мысленно умоляя, чтобы хотя бы его возлюбленному сохранили жизнь. — Владыка Хируко желает говорить с тобой, — нарушает царящее молчание глубокий голос Доумы. И Токисада застывает в неверии и оцепенении, неспособный осознать и принять сказанное им. Это кажется глупой, совершенно неуместной, нелепой шуткой, вот только Доума не из тех, кто склонен шутить. Юноша поднимает голову, в смятении глядя на него, а после бросает испуганный взгляд на закрытую фусуму. Он всегда мечтал, чтобы Бог заговорил с ним или хотя бы обратил на него, верующего всем сердцем и сражающегося за свою веру, внимание. Но он проклял своего Бога. Отверг Дэуса. Или может, это Дэус раньше отвернулся от него? Оказавшись на Тэнгу, даже оставаясь христианином, он всё равно лелеял надежду встретиться когда-нибудь с Хируко. Но не думал, что это действительно произойдёт. И уж точно не при таких обстоятельствах. Слишком внезапно. Слишком нереально. — Подойди, — раздаётся тихий приказ из-за фусумы, и Токисада вздрагивает, на ватных ногах приближаясь к закрытой завесе. В голове лишь белый туман, и всё происходящее кажется сном. Да, верно, это просто сон. Ведь не мог Бог и в самом деле пожелать личной аудиенции с ним. Он подходит к порогу, где на небольшом возвышении, за извечно закрытой фусумой скрывается обитель Создателя, и опускается на колени, низко склонив голову и пытаясь унять предательскую дрожь. Отблески тёплого золотистого света проносятся перед его взором, и фусума открывается. — Встань, пожалуйста. Ты не должен стоять передо мной на коленях. Мягкий голос над ним звучит так знакомо… Должно быть, это и правда лишь сюрреалистичное видение, галлюцинация, рождённая измученным рассудком. Ведь такого просто не может быть. Слишком нереально, чтобы оказаться правдой. Широко распахнув глаза, Токисада нерешительно поднимает взгляд. И слова, дрожаще и чуть хрипло, срываются с его пересохших от волнения губ: — Ты… правда Владыка Хируко? Бог тихо смеётся, прикрыв тонкой ладонью рот. — Я ведь говорил: меня никто не казнит. Тебе не стоило так беспокоиться об этом. Изящным жестом отбросив волосы за спину, Химука подходит к Токисаде, всё ещё в оцепенении стоящему на коленях перед ним, а после бросает взгляд на Доуму. — Позаботятся, чтобы Канан не написал лишнего. А теперь оставь нас. И прикажи, чтобы сюда никто не входил. Я не хочу, чтобы нашему разговору помешали. Токисада вздрагивает, услышав, сколь холодно и властно звучит его голос. Похожую интонацию он слышал в его словах лишь раз — при их последнем разговоре, ещё в тот миг замечая, как это непохоже на того Химуку, какого он прежде знал. Этот голос заставляет повиноваться, в трепетном благоговении склонившись перед его силой. Его новый лик завораживает; контрасты между хрупким, застенчивым юношей и загадочным, величественным божеством, заставляют теряться, околдовывая своей противоречивостью. На миг Токисада сталкивается с внимательным взглядом Доумы и замечает лёгкую усмешку, обращённую к нему, точно мужчина знает, какие отношения связывают молодого марэбито с Создателем их мира. И возможно, его это забавляет, а может, ему и вовсе нет до них дела. Не говоря ни слова, глава Жёлтой касты кивает, принимая приказ, и вскоре покидает Исянатэн. Опустившись на корточки перед Токисадой, Химука кладёт руку на его плечо, так ласково и осторожно, точно боится ранить, с такой знакомой нежной невесомостью. — Прости, что скрывал. Обо мне знают только Доума и Цукиёми. Мне просто так спокойней… Мне тревожно, когда много людей вокруг, поэтому… Извини. Я правда не хотел тебя обманывать, — юноша отводит взгляд, нервно теребя в руке прядь своих волос. Пытается оправдаться. И это так странно. Должен ли Бог просить прощения у смертного? … и в праве ли смертный испытывать к Богу романтические чувства? Что это, если не святотатство? И если бы он позволил себе зайти дальше, если бы допустил возможность стать ещё ближе к нему, уже не смог бы простить себя за столь низкое грехопадение. — Всё в порядке. Если бы ты рассказал мне раньше, не думаю, что смог бы поверить. — Я помню, как однажды ты сказал, что хочешь встретиться с Хируко и спросить, ради чего ты оказался на Тэнгу. Возможно, мои догадки далеки от истины и всё же… хочешь сейчас услышать мой ответ? Ответ, который он так давно хотел узнать. Услышать именно от него. Это казалось пустой, несбыточной мечтой. — Меня оставили в тростниковой лодке и отправили в океан как только я родился. Люди, которых я встречал на других островах, пугались, стоило им меня увидеть. Бросали камни… Пытались сжечь вместе с лодкой. Никто не хотел говорить со мной. Никто не хотел приближаться. Даже Аматэрасу… даже в её глазах я был слишком омерзителен, — он говорит тихо и голос чуть дрожит, словно даже спустя столетия эти воспоминания причиняют мучительную боль. — Я был один на протяжении долгих, очень долгих веков. Но иногда позволял себе мечтать, хоть и утратил надежду, что когда-нибудь появится кто-то, кто захочет быть рядом со мной. Кто-то, кому я не буду противен. Сердце словно в тисках сдавливает при виде глубокой, бесконечной, точно океан, печали в его глазах. И Токисада не знает, что ответить, ведь сказать хочется столь многое, — и он инстинктивно сжимает руку юноши в своей. — И вот, я встретил тебя. Ты первый, кто захотел стать моим другом. Первый, кто смог полюбить меня. Для меня это и есть чудо. Ты смог сотворить его. Мне кажется, именно для этого волны и направили тебя сюда. — Чтобы я был с тобой? — Наверное не о таком предназначении ты мечтал… Будь это правдой… Если б это и в самом деле оказалось его судьбой, причиной, почему он обрёл новую жизнь… Но в праве ли он надеяться после всего, что натворил? Страх пронизывает душу в противоречии со жгучим желанием открыться, рассказать ему о своих грехах. Токисада понимает — он рассыпется, сломается окончательно. Если услышав его исповедь, Бог отвернётся от него, он не сможет этого вынести. Но мягкая рука Хируко на его щеке и тёплый, обеспокоенный взгляд, заставляют отринуть сомнения — и он рассказывает. Откровения, такие болезненные и жестокие, неудержимым потоком льются, как и слёзы из его глаз. Он рассказывает. О том, как страдали от голода и гонений христиане в его стране, как он, взяв на себя роль фальшивого пророка, повёл доверившихся ему людей по дороге к смерти. И о том, как проклял своего Бога в последний миг перед казнью. Кровь на руках, что уже не отмыть. Непростительные ошибки, которые никак не исправить. Грех, паучьей сетью расползающийся по венам, сжигая изнутри. Токисада чувствует, как его окутывает приятное тепло, когда Химука осторожно касается шрама на его шее. Он проводит по нему кончиками пальцев так трепетно, точно желает залечить эту рану. Точно дарует благословение. По осколкам собирает душу, разнесённую в прах, соединяя кусочки, исцеляя. … и Токисада застывает, неотрывно глядя в его глаза. — Прощаю. Токисада открывает рот, точно рыба, выброшенная на берег, и не находит сил сказать ни слова — лишь цепляется с обречённостью приговорённого за его одежду. И не может поверить в услышанное. Не может поверить, что только что Хируко отпустил ему его грехи. И когда Химука порывисто обнимает его, обхватывая руками плечи и тесно прижимаясь, словно боится, что тот снова уйдёт, Токисада нерешительно касается его узкой спины, тихо всхлипывая. Получить принятие от своего Бога. Получить его любовь. Спасти его и быть спасённым. — Ты говорил, что ничего не можешь мне дать. Но это предназначение — больше, чем всё, о чём я мог мечтать.
