Пастух

Гладкий кожаный ремешок на конце кнута с резким свистом врезается мне в спину. Ожог вспыхивает на коже и кидает меня грудью на отполированный деревянный столб. Вот же криворукий! Попал по предыдущим свежим рубцам, и огонь боли, ярче и острее, чем должен, разливается по телу. А это только четвёртый удар, что же он будет ближе к тридцати-то делать? Выпускаю воздух сквозь стиснутые зубы и хватаю опять, он ещё пригодится мне для следующего удара. - Айро́н, ты чего? – Као́ргарт подходит ко мне, перехватив ремень кнута левой рукой, чтобы не упал на землю, и заглядывает в лицо. - Целься лучше, - шиплю сквозь зубы. Если он ещё и порвёт мне кожу, я его просто прибью! - Извини. Долго не тренировался, на задании был. Я постараюсь. Он правда старается. Пятый и пару следующих ложатся ровно, на нетронутые участки кожи, оставляя возможность  дышать. Но потом... Его навыки ещё при нём, хоть и без тренировки, но попасть кнутом точнее просто невозможно, тут не получится не перекрестить. Он делает паузы между ударами, давая мне глотнуть воздуха пересохшим ртом – но заодно и прочувствовать всю гамму ощущений. Перед глазами потемнело, поднятые над головой руки уже затекли, жгучая боль в спине превратилась в равномерный пожар и разлилась по всему телу. Каждый новый удар врывается в неё короткой вспышкой, а потом соединяется с общим огнём. Я теряю счёт. Но это и не моя задача – пусть сам считает. Когда уже кажется, что больше не выдержу, и мой хрип перейдёт в ругань, он опускает кнут. Вернее, я этого не вижу, сквозь пелену перед глазами различаю только древесину столба, но следующего удара нет. Тело, кажется, онемело от напряжения. Никогда так плохо после всего тридцати не было... отвык? Или старею? Каоргарт опять подходит, внимательно всматриваясь. - Нормально? Я не отвечаю. Разжимаю пальцы, стиснутые на широких кожаных петлях, и те раскрываются, выпуская запястья. Хорошо, что Каоргарт внимает моей просьбе и никогда не закрепляет их. Ненавижу, когда руки связаны. Профессиональная болезнь... Обхватываю столб непослушными руками и остаюсь стоять, прислонившись к нему – слегка кружится голова. - Всё пока?  - спрашивает он, аккуратно сворачивая кнут в кольцо. Потом ещё пойдёт протирать и смазывать специальным жиром... – Или скоро опять нарвёшься? – Вопрос риторический. Конечно, нарвусь. – С чего тебя вообще так развезло, как будто в первый раз, а не в чёрт-те-какой? Давно уставное не получал, что ли? Да не поверю, знаю же тебя. - Подпиши. – Выходит хрипло. Он подходит к маленькому круглому столику, на котором лежит отчётный листок уставного наказания, и быстро подмахивает. - За что было-то – не скажешь? - Так в отчётном же написано. - Сам вижу, читал. «За неуважение к рангу». Как обычно у тебя, кто бы удивлялся. А на самом деле? - Назвал вещи своими именами. - А именно? - Трусливую задницу пятирангового. Он на секунду впадает в ступор, потом качает головой. - Сам дурак. Всё никак не научишься держать язык за зубами. Сейчас недели две не светись, пусть хоть следы сойдут до следующего раза. - А то я без тебя не знаю. Нашёл, кого учить. Я наконец-то отлепляюсь от столба. Надо собираться, пока он не поднял меня на смех. Облегающая кофта моей униформы так и лежит на стуле возле столика, куда я бездумно кинул её десять минут назад. И дёрнул же меня чёрт её снять, ведь для тридцадки необязательно, а надевать теперь опять будет – больно! Но тащиться обратно через пол-Базы к жилым корпусам без кофты, с исхлёстанной спиной, мне что-то тоже не улыбается. Подожду ещё пару минут. Он вольготно устраивается на освободившийся стул. - Что, прикидываешь, надевать ли кофту, или «боевыми отметинами» пощеголять? Вот ведь гад, ещё и мысли мои читает. Ну, так я не один с такими проблемами. Придётся натянуть, это всяко лучше, чем дать кому-либо повод для подозрений, что я струхнул перед дополнительной болью (и струхнул ведь в первый момент!). Стиснув зубы, засовываю руки в рукава. Нет, не то чтобы тонкая кофта сильно давила на свежие вспухшие рубцы, но напрягать руки, чтобы влезть в тугую ткань, выворачивая их, и потом натягивать узкий подол вдоль спины – это нечто! Чтобы заправить, приходится расстегнуть боевой пояс. Пряжка с серебряным ранговым знаком тихо звякает. - Давно седьмой получил? А то я что-то не заметил. - Три месяца назад. - Как только ухитрился, с таким-то характером? Хочешь сделать карьеру – начинай держать язык за зубами и лизать задницы, пока не поздно. - Не умею. – Вздыхаю, закрепляю пояс и поправляю кобуру скорострела, пристёгнутую к правому бедру. – Ты бы хоть стакан воды тут держал, для «гостей». - В следующий раз с собой принесёшь. В том, что мы с ним скоро встретимся в этом же месте и с той же целью, он, зная меня, ни на миг не сомневается. Цепляю отчётный лист со столика и убираюсь восвояси. Интересно, когда именно кто-то из первых Пастухов решил построить нашу охранно-жилую Базу посреди пустыни, хотя в радиусе нескольких сотен километров полно и лесов, и гор, и других ландшафтов, где можно наслаждаться изобилием воды, пропитания и прочей роскоши? Зато так безопасней. Если взбунтовавшейся черни вдруг взбредёт в голову штурмовать наше гнёздышко, то им придётся вначале преодолеть пешком или на лошадях около пятидесяти километров голых камней и песка - днём под безжалостным солнцем, ночью по леденящему холоду, прячась от ждущего в темноте голодного зверья, которое обрадуется неожиданному появлению свежей пищи. Если они вздумают идти по пустыне ночью - а никуда не денутся, за день переход не совершить – то до Базы дойдут единицы. Те, кого не успеют сожрать. Зато как неудобно здесь жить! Разбивать день на утро и вечер, в полдень даже не пытаясь показать носа наружу из наших надёжно построенных корпусов с толстыми стенами и обширными подземными бункерами, а ночью – тем более. Хорошо хоть, что грунтовых вод здесь немеряно, и мы лишь помогли им пробить камень и выбраться из-под земли. Но от солнца не спасёшься... не затенять же всю огромную территорию Базы. Вот и мне сейчас надо добраться до своего корпуса и залечь в комнате, на мягкой кроватке, пока солнце не взошло, ибо жаркие лучи по и так горящей спине - это вовсе не то, что мне сейчас нужно. Что-то медленно я тащусь, загребая ботинками униформы нанесенный песок. Сегодня уставные тридцать ударов зацепили меня больше, чем обычно. В чём дело-то? И жара ещё не поднялась, и каменной усталости после задания нет – уже несколько недель отдыхаю - и с предрассветной тренировкой я не переборщил, и выспался вроде. И Каоргарт, как обычно, работал кнутом хоть и не шибко аккуратно, но вполне доброжелательно, отмеряя лишь назначенное наказание, а не подло издеваясь сверх положеного – бывает и по-другому, если не на того исполнителя напасть... Так что же со мной? Подумаешь, какие-то тридцать! Я этих тридцаток уже столько получил, что даже их количество не вспомню, не то, что каждую в отдельности. Что поделать, раз уж характером не вышел, и пресмыкаться перед высокоранговыми не могу. Когда я огибаю больничный корпус, за которым крепко вогнан в грунт столб для уставных наказаний, База открывается во всей красе – ну, кому-то это – краса. Всё-таки я её люблю. Пусть уродливы одинаковые бетонные постройки, пусть надоели неизменные наносы песка между ними, пусть здесь попадаются довольно мерзкие личности – как, например, тот, из-за которого мне сегодня досталось кнутом - но это всё-таки дом. Единственный дом, который я помню и знаю, единственное место, которое буду считать родиной до конца своих дней. У нас нет дома, кроме Базы, нет родных, кроме других Пастухов. Пусть неудобный, некрасивый, противный иногда, но – дом. Я плетусь мимо больничного корпуса, мимо столовой, мимо одного тренировочного и первых спальных корпусов. Мой – седьмой. Сегодня привычный путь кажется длинным, и моя обычно резвая пружинистая походка превратилась в ленивое волочение ног. Спешить некуда - утреннюю тренировку я уже отработал, а дойти до своей комнаты перед наступлением жары всяко успею. Даже тридцать полос от кнута, которые всё ещё жгут спину – и будут жечь ещё пару часов - не помешают мне насладиться восходом солнца. Тем самым моментом, когда сине-серый песок заливается сначала белёсым, потом красноватым, а потом жёлтым светом - чтобы превратиться в ослепительно-белый, когда солнце поднимется выше. Тем моментом, когда уже нагретые камни поднимают утренний ветер, и он заносит песчаные завихрения в холодные тенистые места между корпусами. Тем моментом, когда смертельно опасная пустынная ночь отступает и даёт время недолгому утреннему покою, чтобы спустя совсем немного перейти в такой же опасный знойный день.